Аветис СЕРОПЯН
           ВИРАЖИ НА КРУГАХ АДА
                                   
   Родился  в  1958  году  в  Ереване, где  относительно  благополучно
прожил  до  сорока, а затем перебрался к проживавшим уж десять  лет  в
Моздоке  родным. Работал в русскоязычных газетах, пока их не  осталось
две: одна - парламентская, другая - резко оппозиционная. Такой расклад
не   устроил,   и  теперь  предпочитает  публиковаться  в  “Моздокском
вестнике”.  Недавно взялся привести в порядок стол,  в  который  долго
писал прозу.
   В   свободное  от  сочинительства  и  велосипедных  прогулок  время
предается вредным привычкам, злоупотребляя кофе и сигаретами, умеренно
потребляя  алкоголь. Каждое утро начинает с чашки кофе  и  объявления:
“Сегодня - рыбный день”.
   
   -  Расставанья в жизни неизбежны, - изрек он, глотнув бурбона. - Из
них  она  и  состоит.  Горе  тому, кто  этого  не  понял.  Ибо  итогом
становится суицид. Невозможность расстаться с привязанностью влечет на
парапеты   мостов  и  перила  балконов.  В  лучшем  случае   порождает
невозможность консенсуса с законом.
   Заткнулся   бы  ты,  умник,  думаю.  С  чем  это  тебе  приходилось
расставаться?  С  нимфоманкой, живущей  в  соседнем  номере  курортной
гостиницы,   которая   изменила   все   твои,   сопляка-первокурсника,
представления  о камасутре и камасвечере? Ты не расставался  со  своей
первой любовью на нашем курсе: куда было тебе деваться, когда она тебя
застукала  на той же постели, где ты сделал ее женщиной,  с  сыном  ее
научного  руководителя?  Ты не расставался со  своей  женой,  которую,
пытаясь  выровнять на мокром асфальте отцовский “датсун”,  впечатал  в
самосвал.  Тебя  штопали четыре месяца, а потом друзья устроили  такую
встречу,  что  ты  все  забыл. Вот когда  из  заднего  кармана  твоего
“Дизеля”  умыкнули тысячу баксов, ты забился в истерике,  стал  махать
“береттой”,  но  тебя удержали. Твои дружки навели поголовный  шмон  в
мотеле,  и  через  полчаса  два  козла с извинениями  принесли  десять
сотенных и накрыли такой стол, что очень скоро за ним ты уснул,  обняв
недоеденного поросенка.
   Отлично ты знаешь, что ни на парапет моста, ни на перила балкона  я
не  залезу.  Мне  всегда  импонировали  замкнутые  пространства.  Типа
небольших   кафе  -  тех,  в  которых  ты  угощал  своих   бедствующих
однокурсников,  пока не перебрался на юрфак, ю фак.  Тебя  потянуло  в
загородные “ветерки”, а меня, как видно, тянуло к плебсу.
   Что не мешало мне встречаться с Кариной, соображаешь?
   -  Знаешь,  что привело ее в политику? Она врубилась, что поспешила
p`qqr`r|q  с  тобой.  А  рассталась, потому что не  хватило  выдержки.
Комплекс  вины у нее появился, когда ты пошел в гору. И чтоб  не  было
мучительно  больно  за  бесцельно  прожитое,  она  в  себе   разбудила
социально активную личность. Впрочем, я слышал, что она в Штатах...
   Она  в  Штатах,  кретин.  Но ты ни черта  не  понимаешь.  И  вообще
раздражаешь меня, и потому я тебя убью даже с удовольствием. Не было в
ней  никакой  активной личности, как она могла ее  разбудить?  Это  я,
лишив  ее  личной  жизни, оставил ей одну только возможность  проявить
себя. В общественно значимых, как ты говоришь, сферах. Это ты пошел  в
гору,  потому что у тебя денег было много, а стало еще больше. Это  ты
теперь угощаешь бурбоном.
   Мерзкое  заведение.  И сижу я тут лишь потому, что  устал  донельзя
мотаться  за  тобой. Бесцельно и в беспамятстве я  шел  по  улице,  ты
налетел  на  меня,  выбросив свое ожиревшее тело  из  беэмвешки  своей
перламутровой,  затащил в бар, а я сижу и думаю, отчего  у  тебя  и  у
остолопа за стойкой одинаковый взгляд? Вроде рядом, а глядите как  из-
за  стекла. Или это я для вас вроде любопытного экземпляра, обитающего
за  толстенным  стеклом, а вы на своих обычных местах с обычной  позой
морды лица?
   Ненавижу  я аквариумы... С тех пор, как увидел один в новоарбатском
кафе.
   Я  сидел там морозным ноябрьским днем и смотрел в окно. Снег слепил
даже сквозь его стекло, и я не мог толком рассмотреть спешащий силуэт,
но  показалось... Я понимал всю невероятность положения, но,  выбежав,
все равно крикнул: “Карина!” Она не отреагировала - я ухватился за  ее
рукав. Обернулась.
   Мои  извинения были, кажется, неуклюжими. В кашне, но без пальто  и
шапки,  я производил впечатление надравшегося с утра полуинтеллигента.
Только  водрузившись на свое место за столиком, я  обнаружил,  что  не
стряхнул  с  себя снег, но никто не сделал мне замечания - я  вызывал,
очевидно, жалость. Может быть, я в ней нуждался... Но не напрашиваться
же - и я пренебрежительным жестом попросил бармена повторить. От этого
мой  вид  не  стал  менее  жалким,  и подошедшая  официантка  почти  с
материнским участием прощебетала: “Вам нехорошо?”
   Она   застала  меня  врасплох,  когда  я  восстанавливал  в  памяти
показавшуюся  такой  знакомой облепленную снегом фигуру.  “Скажите,  -
затараторил я, схватив официантку за руку, - возможно, чтобы еще  хоть
одна  шла, скрестив руки вот так”, - я показал, как: сплетя пальцы  на
уровне  груди,  как это делала Карина. “Не пришла”,  -  констатировала
официантка. “Прошла”, - уточнил я.
   Через  три  дня,  придя сюда же, я увидел ее за  столиком  у  окна.
Волосы  были  все  так  же коротки, все тоже скромное  ожерелье  -  на
большее  меня  тогда  не хватило. Она часто вот так  вот  затуманивала
bgckd, делая его отсутствующим.
   Официантка принесла мне кофе и стояла, дожидаясь денег. Я  протянул
ей  купюру,  не  отрывая взгляда от Карины, узнавал, конечно,  узнавал
поворот  шеи, эту манеру перемаргивать, изменяя фокус взгляда.  Я  это
перемаргивание знал лучше, чем свое лицо.
   Снова  схватив  официантку  за руку, я зашептал:  “Сейчас  достанет
сигарету...  Постучит  ею  по  пачке”.  Достала.  Постучала.  “Щелкнет
зажигалкой,  но  не прикурит”, - продолжил я. Карина  зажгла  огонь  и
задумалась,  пока  не  вздрогнула от  ожога.  Юркий  официант  дал  ей
прикурить.
   Тут  вошла  продавщица цветов. Прибежала погреться. Я  взял  у  нее
букет  жасминов  и  встал. “Карина”, - позвал,  виновато  улыбаясь,  в
ожидании слез и скомканных из всех эпох фраз.
   Она  не сразу очнулась. “Карина, - все еще улыбаясь, произнес я,  -
ты  же  узнала  меня  еще  три дня назад”...  Она  ткнула  сигарету  в
пепельницу, бросила на стол деньги и вскочила. Я протягивал ей  букет,
бормоча:  “Давай  хотя бы поговорим”... А взгляды  вокруг  обжигали!..
“Неужели и сейчас ты не дашь мне говорить?”
   Ну  да,  я схватил ее за руку, а она вырвалась и убежала. Меня  как
будто парализовало. Постоял, как вкопанный, сунул букет в ее недопитый
стакан  и  вернулся  за  столик. Пошлая фраза “она  исчезла  навсегда”
буквально  сверлила мозг. Огромная рыба в аквариуме глазела  на  меня.
“Боже, - подумал я, рассматривая рыбьи глаза на отражении своего лица,
-  как  она  могла признать меня, я же оброс, усы отрастил”...  Бедная
Карина, должно быть, сбежала из гостиницы от коллег, слишком чутких (к
ней  всегда  лепились),  а  она никого  никогда  не  могла  отбрить  с
обязательным для этого блатным лоском, а тут я...
   Я  должен  был  сообразить, что очень изменился. Ведь мать,  открыв
мне  дверь,  сказала: “А Сергея нет дома”. Мать  не  видела  меня  три
месяца, Карина - шесть лет.
   Рыба  по-прежнему выпучивала глаза. Я вышел. Солнце кровавило снег.
Снегирь,  разнежившись, кемарил на ветке, его не  спугнула  целующаяся
рядом парочка. Они ему не мешали, он им - тем более.
   Я  уходил,  зная, что теперь буду бывать в этом кафе  ежедневно.  Я
был  уверен,  что  последняя встреча проявится  в  ее  голове,  и  она
вернется.  И  она  пришла. Днем. Ватага свободных художников  покидала
кафе, и она терпеливо ждала у входа. Единственный незанятый столик был
за  моей  спиной.  Я поднялся навстречу. Две секунды она  смотрела  на
меня, потом повернулась и - вышла.
   Прошло  еще  пять  дней.  Я  увидел ее в  окно  на  противоположном
тротуаре, сразу выскочил - с салфеткой в руке, но толпа уже проглотила
ее  силуэт.  Я  каждый раз терялся в этой самодовольной и  прожорливой
толпе, пробираясь в ней - будто во чреве акулы.
   Так. Персонал кафе взирал на меня, как на героя мыльной оперы.  Что
вызвало во мне не раздражение, а интерес к своей партнерше. Она всегда
была идейно стойкой. Возможно, она связана с волей-неволей оставившими
свои  места  партийными бонзами. Может, и КГБ. Мысль  о  явочном  кафе
стала живучей. Все могло быть. Мой и одновременно ее однокурсник Влад,
будучи секретарем девяностолетней представительницы “серебряного века”
с  лагерным  прошлым,  затащил меня как-то  на  собрание  монархически
настроенных   лиц,   заручившихся  поддержкой  Ильи   Глазунова.   Там
преобладали  женщины  в  нарядах от Юдашкина  и  мужчины  в  малиновых
пиджаках.  Я  был  слишком пьян, чтобы сообразить: лучше  не  узнавать
своих соотечественников, обзаведшихся дворянскими титулами.
   Трезвым-то я понимал, что рутина жизни агента - не прыжки  на  ходу
с  поезда,  а  вялое посещение забегаловок и невзрачные кивки  головой
издалека.  По  себе  понял, этой мутью я и питался  в  этом  кафе  дни
напролет.  Вспомнил о ее двоюродном брате, которого его  синие  погоны
обязывали  всерьез  заниматься  на  службе  парапсихологией.   Краешек
служебного  удостоверения открывал ему любые двери. Насмотрелся  я  на
этих штатных ведьм и хиромантов. Сам искал в Москве одного такого. Моя
сторона была противоположной.
   Карина  не приходила. Я собрал остатки воли в кулак и вычислил-таки
подонка,    застрелившего   в   одном   с   его   кормильцем    округе
баллотировавшего журналиста. Потом я беспробудно пьянствовал неделю, а
придя  в  себя,  подрядился  со знакомым  отшлифовать  бунгало  одного
набоба. Тоже моего соотечественника. Не корысти, само собой, ради.  За
хорошие  деньги от владельца бунгало оставил ему первоклассную систему
наблюдения. В июне съездил вслед за ним в Ялту, где сдал другим, а сам
получил возможность отдохнуть.
   В  Москву  вернулся в конце июня. Если бы 28-ое  не  было  днем  ее
рождения,  я бы не пришел сюда, в это кафе, как затуманенный.  В  этот
день  меня растерзали воспоминания. Когда я приканчивал третью  порцию
двойного, Карина вошла. И никуда не убежала.
   Счастье  - этого никогда не было в моем лексиконе. В том, как  люди
произносили это слово, я видел капитуляцию. Моя жизнь состояла  просто
из острых углов. Как у боксера, которому надо отдохнуть.
   Квартирку  мы  сняли  у “Сокола”. То, что мне платили  за  страницу
галиматьи в “Постфактуме”, она получала в минуту на бирже. Я только  в
первую   ночь   тщетно  задал  несколько  вопросов,   анестезированных
усталостью.  Она,  не  отвечая, бродила, полуголая,  рассматривая  мои
вещи,  потом  молча  ушла  в ванную. Вернувшись,  пригубила  коньяк  и
сказала:  “Только  бедные  и  одинокие  люди  имеют  столько   дорогих
безделушек”. Тогда меня это не задело. Она не хотела отвечать -  я  не
настаивал.
   Время  от времени она уезжала. Моей ревности нечем было поживиться,
mn я всерьез считал, что она работает на кузена. Она искусно вела свои
биржевые  дела,  помогала куче людей, ездила  во  все  концы  света  и
аккуратно  звонила мне - из Рима, Амстердама, Мадрида.  Я  уверился  в
том,  что она день-два там не для того, чтобы чирикать для меня,  а  с
высшими целями.
   Жизнь  кишела совпадениями. В “Постфактуме” я изучал информационные
сводки.  Заключение договора в Италии ее фирмой совпало со  взрывом  в
Неаполе.  В  дни  мадридской  встречи  похитили  генерала.  Когда  она
позвонила  из  Марселя,  там  расстреляли семью  русского  миллионера.
Сувенир из Токио я принял дрожащими руками: там покушались на премьер-
министра.
   Все  эти картинки удалого терроризма входили в пазы ее замысловатых
отсутствий.   Но  стоило  ей  заполнить  воздух  квартиры   телефонным
чириканьем,  я  сдавался. Мне начинало казаться, что  все  это  -  мой
постперестроечный бред. Ну, ушли деньги КГБ за рубеж, она-то при чем?!
   Вокруг  нее мир вибрировал. Любовь была не возней, а каждый  раз  -
возвращением.  Новый  год мы встретили в домике волшебного  очарования
под   Тверью.  Она  утверждала,  что  это  дом  ее  родственников.   Я
поморщился,  но  - сдержался. Однажды - мы сидели у  камина  и  тянули
глинтвейн  - она сказала: “Знаешь, я не понимаю, зачем я с  тобой,  не
понимаю”...
   Тут  я  вспыхнул.  “Что нужно все понимать и  всему  давать  имена?
Уместить  все в шесть букв? Ты об этом, да? О том, что я тебе  так  ни
разу  и не сказал, что”... Она встрепенулась: “Нет, милый, я вовсе  не
об  этом. Мне с тобой хорошо, и я не знаю, люблю ли я тебя. Я, видишь,
не боюсь этого слова. Но... Мне кажется, что ты меня толкаешь. Куда-то
к  обрыву.  Никудышный ты психолог, Серенький. Знаешь, почему?  Ты  не
знаешь, что ты излучаешь”...
   Сразу  после Рождества она стала исчезать. Теперь о ее  поездках  я
не  знал  ничего.  Она молчала. Информационные агентства  не  сообщали
ничего взрывоопасного. Конечно, я начал сходить с ума. Глушил водку, и
каждый раз после третьей рюмки приходила уверенность, что я без  труда
могу  уличить ее. Я только не знал, что буду делать дальше. А в  своем
праве на нее был уверен.
   По  возвращении  она была любвеобильна. Я ничего не понимал.  Кроме
того,  что  всему близится конец. Никогда бы я не опустился  до  того,
чтобы рыться в ее бумагах. Она сама виновата. Уехав в аэропорт, забыла
на  тумбочке  паспорт.  Выходило,  что  она  на  четыре  года  моложе.
Славянская фамилия контрастировала с ее смуглостью чрезвычайно  резко.
Я  рассматривал  эту  подделку, когда она  вернулась,  запыхавшись.  Я
сказал:  “Высший  пилотаж. Поздравь кузена”. Она крутанула  пальцем  у
виска, забрала паспорт и - умчалась.
   Может,  думал  я,  она  перевозит какие-то  бумаги  или  дискеты  -
mekec`k|mn.  Это  выводило меня из себя еще и потому,  что  заставляло
любить  еще  сильней.  Да,  я сдался этому  слову!  Мне  уже  хотелось
вымолить  у нее доверие, поговорив начистоту, сорвав идиотскую  маску.
Не  может  же  она  заниматься  этим всю  жизнь  -  я  бы  вынудил  ее
измениться! Я бы придумал что-нибудь, мы бы куда-нибудь удрали - туда,
где  не  должно  быть  людей ее кузена. Или поднять  скандал,  в  иных
случаях гласность - лучшее оружие. Но тогда, рассуждал я, сходя с ума,
ее замучат допросами. Лефортовская камера не исключалась мной.
   Я  боялся  советоваться. Потому что боялся выдать  ее.  И  развязки
боялся.
   А  она была неизбежна. Я выследил Карину. Самым пошлым образом  она
гуляла  под  руку  с  пожилым типом. Тип этот был  в  сногсшибательном
ирландском плаще. Шли они в сторону Теплого Стана. Я знал, что в  этом
районе  обзавелись квартирами бывшие народные депутаты из провинций  и
комитетчики.  Всем им была свойственна эта привычка  не  двигаться,  а
разгуливать в параличе. Вечно напряженные красные шеи.
   Я  разволновался,  почти вдавил пистолет в кармане  в  бедро.  Даже
уронил  на брюки мороженое. Я должен был взять это на себя - разорвать
ее  путы.  Народу  было много - то, что надо. Старухи перешептывались,
старики постукивали тростями, дети возились в песке. Я подошел  сзади,
вдохнул запах ее духов, позвал - “Карина”... Он обернулся первым. Трех
пуль  ему, мерзавцу, не хватило. Пришлось расщедриться на всю  обойму.
Первая  мысль:  “Вот  сволочь, плащ -  из  бутика,  а  носки  -  самые
заурядные”.  А Карина сидела на корточках перед трупом  и  глядела  на
меня  глазами,  исполненными ужаса. Я же улыбался, испытывая  огромное
облегчение.
   Конечно,  можно  было бежать. Но ее стали бы  искать.  Я  же  хотел
вывести  ее  из игры чистой. Адвокат советовал говорить о ревности.  Я
требовал  свидания с офицером ФСБ и секретарем посольства. Ребятам  из
“Постфактума”  ничего  не сказал, отправив  к  ней.  Но  она  молчала.
ФСБэшник записывал меня пять дней. Посольство не отреагировало. Я стал
ждать,  но  в  первый же день суда понял, что мой  поступок  выбил  из
агентурного звена человека, о котором предпочитают молчать.  Видясь  с
Кариной,  я  тоже молчал, устав что-либо объяснять и просто  говорить.
Перед оглашением приговора она свиделась со мной и показала паспорт  -
на свое имя - с билетом до Лос-Анджелеса. “Счастливо”, - я ей сказал.
   Суд  определил мотивом убийства ревность. Жертвой оказался  пожилой
коммерсант из Армении. Я сосчитал дни, которые мне надлежало  провести
в  зоне: три тысячи двести восемьдесят пять. Занимал меня один  только
вопрос:  сообщаемость  будущего  с настоящим.  Жизнь,  понял  я,  есть
постоянное прощай. Время вкопано в вечность...
   Меня  тихо  выбили из рук конвоиров на совершенно пустой  трассе  в
трех километрах от зоны. В УАЗе переодели. Потом в БМВ дали побриться.
B грузовом самолете обильно покормили. Самолет и дожидавшийся его джип
остановились  рядом. Из джипа я шагнул в служебное помещение  воинской
части.  На  ночь меня заперли, оставив у койки два подноса  с  едой  и
портативный телевизор.
   Я  не  спал,  чувствуя, как двигаюсь сквозь время,  раздирая  кожу,
жилы,  изнашивая клапаны сердца и чрезмерно серое для понимания  всего
происходящего вещество мозга. Голова раскалывалась, сердце билось, как
компрессор.  И  это умирание, возмущался я, зовется  жизнью,  а  конец
плена  во  времени - смертью?! Распятый болью, я ждал ее в  эту  ночь.
Ведь вроде бы не с кем больше разлучаться. День уходит за днем, солнце
восходит - уже не вчерашнее, и ветер никогда не возвращается на  круги
своя,   и  звезды  всегда  не  те  же  -  если  кто  пересчитает,   то
недосчитается  многих вчерашних. Каждый миг кто-то, что-то  вырывается
из плена времени. Разлука, она - сердцевина жизни. Но я не умер.
   Господи,   как   умирать  надоело!  Каждое  “не”   с   глаголом   в
повелительном наклонении, каждый отказ - как смертельная рана. Но  это
- не вина людей, это - моя беда. Я знаю, что мне еще предстоит встреча
с Кариной после того, как я пройду еще много кругов ада...
   А   ты,  приятель,  допивай  свой  бурбон.  Тебе  остается  сделать
последние  шаги  в твоей жизни - к своей машине. Ты в  жизни  не  знал
расставаний, но, включив зажигание, простишься со всем и  -  насовсем.
Позвони,  позвони напоследок домой по своему мобильному телефону.  Как
ты  ласково  с дочкой говоришь... Ей уже, кажется, десять?  Интересно,
она по-прежнему называет мамой твою мать? Ладно, черт с тобой, идем, я
сам отвезу тебя на своей машине, и пусть ко всем кругам ада прибавится
еще  один.  И  в Штаты придется брать тебя с дочуркой, но  об  этом  -
утром, когда ты отоспишься...
   
К содержанию || На главную страницу