Руслан БЕКУРОВ
        ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ НАШЕЙ ЭРЫ

                         
     Когда-то я услышал куиновскую “We’re the Champions”. Именно
тогда  я  дал  себе  слово  ненавидеть  этих  педиков-чемпионов-
победителей,  с жиру бешеных, беззаботных карьеристов,  купивших
за  деньги наших девушек, наших девушек, продавшихся за  деньги,
писателей-музыкантов-журналистов-модельеров-компьютерщиков-
квнщиков  с их идиотскими пикниками (попробуй, окажись  чужим  -
заклюют); я дал слово ненавидеть их и забыл, кому я его  дал.  И
еще я написал гимн неудачникам - таким же, как я, молодым людям,
даже лучше (в хорошем смысле слова “лучше”) - это не песня,  но,
ей-Богу,  писались эти истории, как песенка, - тупая,  с  тупыми
словами и дурацкой мелодией, короче, такая, какая нужна. We  Are
The Losers, мой друг. И это неплохо.

     Прощай, Дисней, прощай!
     - Послушай, пойдем куда-нибудь вечером. Я и…
      -  Куда-нибудь?  Знаешь, когда я буду богатой,  а  я  буду
богатой,  так  вот,  когда я буду богатой,  я  открою  маленький
отельчик,  ну там типа борделя, где-нибудь на проспекте  Мира  и
назову  его “Куда-нибудь”. Это будет дешевенькое заведение,  как
раз  для  таких,  вроде тебя, ну, чтобы было  куда  водить  свою
девушку, понимаешь?
     - Понимаю… Когда-то тебе нравилось…
      -  Джек,  пойми ты… Пойми ты, наконец, что  ты  ничего  не
понимаешь.  Когда-то мы были другими, понимаешь?  Ну,  это  типа
мультика про Винни-Пуха…, тьфу ты, опять началось…, когда Винни-
Пух  нажрался  меда у Кролика и это, ну как его там,  застрял  в
дыре,  понимаешь?  Мы когда-то пролезали через  дыру,  а  теперь
потолстели,  понимаешь? Тьфу ты, что это я заладила  “понимаешь,
понимаешь”… Прости, я не хотела. Опять я плачу.
     - Глотни таблетку.
      -  Потом, минут через 20… Джек, я же красавица, у меня  же
такие  же  огромные  глаза,  честно?  А  ты  -  чудовище,  и  мы
поцелуемся,  и  ты  превратишься в  принца,  и  папа  даст  тебе
полцарства, и…
     - Лиза, глотни таблетку, я потом перезвоню. Пока…
     - Постой-ка, Джек, я… Козявку хочешь?
     - Как-нибудь потом, Лиза… Глотни таблетку, что тебе стоит?
     - Зря, сладкая свежая козявка… Черт с тобой, сама съем…
      Если  бы  кто-нибудь попытался подслушать этот  телефонный
разговор, то наверняка умилился бы, вспомнив и свою сумасбродную
молодость и игру в слова, а между тем грустнее болтовни не  было
со  времен Шекспира, да и в те времена люди сходили с ума как-то
по-другому,  и нет мне охоты говорить об этом. Джек  -  странный
малый,  любитель халявных вечеринок и пикников у озера.  Лиза  -
сногсшибательно красивая девчонка, которая, тем не  менее,  чаще
бывает  одна, потому как городок маленький и знают о Лизе жители
городка  то,  что в большом городе осталось бы незамеченным,  но
никак  -  незначимым. Беда (а то, о чем мы говорим, и есть  беда
для родителей и, соответственно, для нее) в том, что она болеет.
И,  мало  того,  странная, неизлечимая у  нее  болезнь.  “Бывают
такие?”  -  спросите  вы, и я тут же отвечу:  “Увы,  бывают”.  И
называется она “болезнь детства”, точнее, это я ее так назвал, а
по-научному  она  как-то иначе называется, что-то  латинское,  и
имеет  следующие  симптомы: приступы плача по мелочам  или  даже
просто  так, инфантильное ощущение реальности. Что ж,  хватит  о
плохом - приступим к паршивому…
      Вечером  того  же дня Джек и Лиза сидели  в  кафешке,  где
aegdek|mhw`k`   куча  университетских  пижонов   и   пижонок   и
мединститутских  снобов  и  снобих.  Они  сидели  за   отдельным
столиком,  здесь  их  знали, а потому  сплетничать  о  них  было
некому…
      -  Джек,  ты извини за ту телефонную болтовню… Ну  там  за
“куда-нибудь”, за Винни… я не хотела, я…
      -  Я  и не думал обижаться. Глупости это, когда в киношках
показывают,  как кто-то, кто любит кого-то, обижается  на  этого
кого-то  из-за  каких-то  там  слов.  Если  девчонка  та  самая,
навороченная,  стоит ли на нее обижаться из-за слов?  Тебе  кофе
или пиво?
     - Мне киво.
     - Что? Пиво?
     - Нет, пиофе.
     - Это как?
      - Смешай пиво с кофе, добавь три ложки соли и подлей чуть-
чуть спирта. И про “чупа-чупс” не забудь.
     - Апельсиновый?
     - А какой еще?
     - Послушай-ка, Лиза, я давно хотел тебе сказать, что…
      -  Как  мило с твоей стороны. Мне так нравится твое “что”.
Это, помнишь, как у Врунгеля, когда яхта…
     - Хватит, Лиза, тебе нельзя.
      -  Я  знаю,  но мне хочется. И я так давно не каталась  на
лошадях  в  “Детском  мире”… Когда я  буду  богатой,  а  я  буду
богатой, я открою магазинчик и назову его “Детская война”…
     - Для чего?
     - Чтобы взрослые особо не расслаблялись.
     - Но и ты тогда будешь взрослой.
     - Точно… Я опять плачу… Джек, дружище, достань-ка таблетку,
она  у меня в левом кармашке… Или нет, не надо, лучше я поплачу.
Можно, я поплачу, Джек?
 -  Если  хочешь… Только глотни таблетку… Давай Лиза, давай…  За
 Тома и за Джерри…
      И  вот,  форсируя ход событий, мы неожиданно  для  себя  и
предсказуемо для Джека оказываемся в его комнате, где  скрипучий
диван, где Джек на скрипучем диване, и Джек в тех же джинсах,  в
которых он был в кафешке с Лизой, и ничего удивительного в  этом
нет,  ибо  это  его единственные джинсы. Так вот,  он  лежит  на
диванчике своего скрипучего существования и думает о сегодня, то
есть  о  дне, который вот-вот закончится и превратится в  унылое
“вчера”.  Что  ж,  и  свежее “сегодня” ничем  не  лучше  унылого
“вчера” - приступы Лизы, незачет по английскому, очередной мамин-
папин  разговор о его отношениях с Лизой (она, конечно,  хорошая
девочка,  но  подумай  о  своем  будущем  -  ненормальная  жена,
психованные   дети  –  к  тому  же  тут  у  моей  подруги   есть
замечательная  дочь). “Что они понимают в этом?  –  думал  Джек.
-  Что они понимают? Лиза…она…она - та самая, навороченная,  она
будто  из  книжки выпрыгнула…опля! И еще… Еще она  одевается…как
она  одевается!  Кто первой стал носить в этом  чертовом  городе
бриджи  или как их там? У кого до сих пор самые модные в  городе
очки с темно-коричневыми стеклами? НИЧЕГО-ТО ВЫ О НЕЙ НЕ ЗНАЕТЕ,
МАМА-ПАПА”… Он хотел договорить свою мысль, но зазвонил телефон.
Джек  ждал, когда возьмет мама, но потом вспомнил, что папы-мамы
нет (обещали поздно прийти, оставили завтрак в холодильнике), и,
как ленивая змея, пополз в сторону телефона.
  -  Джек,  это я. Послушай, мне плохо, но не в этом дело…я  вот
  что хотела тебе сказать…
  - Лиза, глотни таблетку, слышишь? Или дай трубку своим…
  -  Джек,  я  вот что хотела сказать - знаешь, кто  знает  друг
  dpsc` насквозь?
  - Нет, не знаю, но…
  - Медузы. Потому что они прозрачные.
  - Лиза, дай трубку маме.
  - Чьей маме?
  - Твоей! Не моей же! Мне надо ей сказать…
  -   Дома   никого   -  родители  придут  поздно,   завтрак   в
  холодильнике, ужин в теплице, обед во вторник… Послушай, Джек,
  я  проглотила коробку таблеток. Сразу. Меня тошнит. Прости,  я
  хотела  взрослеть и… Джек, послушай, мама сказала, что  Дисней
  давно умер, как же так? Он не мог уме…
  -  Постой-ка, Лиза, я приеду, дай мне 2-3 минуты, и я у тебя -
  на  “скорой помощи” с красным крестом, помнишь, как в “Докторе
  Айболите”, помнишь?
  - Я отдам тебе то, что еще я могу. И тигриную шкуру постелю на
  снегу. Не возьмешь ничего, кроме 2-3 минут. Да и те через  2-3
  минуты умрут…(Гудки).
      Еще  1  минуту Джек звонил в “скорую”, сказал Лизин адрес,
потом  выскочил в подъезд, остановил “мотор” и рванул в  сторону
спальных  районов. “Знаешь, кто ты, Лиза? Ты… ты - фея  спальных
районов, вот ты кто”, - Джек смотрел в окно, а потом сказал:
     - Можно покурить?
     - Можно. Зажигалка в бардачке.
      -  Прощай,  Дисней, прощай... - неуверенно произнес  Джек,
когда, наконец, затянулся до темноты в глазах…
      - Что? - сказал таксист. Джек открыл глаза, выпустил дым и
закричал, как только мог:
     - Прощай, Дисней, прощай!


     Шмоточник
      “Большинство людей - шмоточники”, - Джек думал так, сидя в
последнем   ряду  кинотеатра  “Гигантъ”.  Это  были  места   для
поцелуев.  Но  Джек  не целовался. Слева сидел старик-парикмахер
(зашел скоротать время), справа сидел мальчик-с-пальчик (забежал
удлинить секунды). Было кино, и кино называлось “Остров дракона”
- с динамичным Брюсом, не так Ли? Джек прошел в зал “зайцем”, по
гороскопу  был “рыбой”, а жрал, как свинья. Зачем он был  здесь?
Зачем  он  был здесь теперь? Этого не знал никто. Джек  тоже  не
знал  этого.  Брюс  плыл  на остров, старик-парикмахер  спал,  а
мальчик-с-пальчик  баловался своим пальчиком в  особо  пикантных
местах. Джеку было неуютно, точнее, он не чувствовал комфорта, а
дискомфорт  на руку лишь хирургам. “Точно, большинство  людей  -
шмоточники”, - думал он, вспоминая с чего бы он об этом думал. И
вспомнил.  Утром  того же дня он долго не  мог  одеться.  Пиджак
надоел, брюки вышли из моды и не вернулись, джинсы носят люди  -
что  делать,  как  быть?  В конце концов,  Джек  остановился  на
автобусной остановке в серебристом костюме, купленном каких-то 7
дней назад на секондхендной барахолке, и тут его смутила она. Не
то,  чтобы  она  была красавицей - видал он и  красивей  (и  где
только не видал), - но что-то в ней было.
     - Смотри-ка, шмоточник, - сказала она.
     - Большинство людей - шмоточники, - сказал Джек.
     - Большинство, но не я.
     - Значит, ты - меньшинство.
     - Нет, я нормальная… Трахаюсь с мужчинами, захожу в женские
туалеты, забываю про пятна…
     - Я не то хотел сказать. Я ничего не хотел говорить… О, моя
маршрутка…
      А  потом был день - три часа возни, обед, снова три  часа,
маршрутка,  кино… Кино Джек любил. Любил  по-настоящему.
Любил по-настоящему всматриваться в лица массовки. Что-то в  них
было.  Особенно  в дешевых фильмах 60-х годов.  Это  теперь  они
модные,  а  года  два  назад  над  ними  смеялись.  “Сейчас  над
Петросяном смеются”, - думал Джек и вспомнил строчку из Harper’s
Bazaar…  “Чувство  юмора делает мужчину еще более  сексуальным”…
“Тогда  лучше быть импотентом”, - думал Джек, когда Брюс вытащил
сердце из груди плохого.


     Песенка лета
      Я…  Я хочу жить на широкую ногу и быть на короткой ноге  с
лилипутами.  А  так  как я одной ногой  в  могиле,  а  другой  в
детстве,  то унесите эти ноги в ногохранилище. Сделайте  из  них
ножницы, что ли… Чего еще хочу? Хочу денег за девушек и  девушек
за деньги, бешеных денег и продажных девушек и не наоборот. Хочу
гнаться  за длинным рублем всю эту короткую жизнь - на блестящем
“феррари”,  обгонять на поворотах и делать карьеру,  как  детей,
тихими  летними  ночами  в  гамаке  и  без  предрассудков.  Хочу
набивать  живот  и разбивать сердца об легкие. Хочу  следить  за
собой,  следить везде и всегда за 100 баксов в неделю (шпионская
такса),  хочу  быть  сухим и не браться за “мокрые”  дела,  хочу
жевать  “орбит” без сахара, потому что нет ничего вкуснее.  Хочу
убивать время, убивая негров, и этот черный юмор хочу; хочу  по-
настоящему, хочу будущее и прошлое, хотя, знаю, их нет. Хочу мир
этот  и эту войну, потому как война эта - тоже мир. Хочу прожить
жизнь и хвастаться за бесцельно прожитые годы. Хочу писать песни
и  петь  кляузы, хочу брать взятки и не давать их… Хочу  вдыхать
сегодняшний   воздух   -  воздух  потных   таксистов,   слащавых
кислотников,    безумных   умников,   серых   индивидуальностей,
позорного    счастья,   достойного   горя,   безобидных    обид,
синтетической     реальности,    выдуманных     фактов,     МТВ,
мультипликации,  компакт-дисков,  компакт-унитазов,  неприличных
анекдотов,  приличий…  Хочу вдыхать этот воздух  и  с  легкостью
своих  легких  выдыхать его. Хочу ехать в поезде,  в  плацкарте,
пить  с  девушками в вагоне-ресторане и трахаться в  туалете,  а
потом хвастаться об этом друзьям детства. Хочу дружить с врагами
и подставлять кентов, хочу пить кофе и не хочу пить чай, хочу…
     Джек почувствовал, что начало тянуть. “Батарейки садятся, -
подумал он и снял наушники: “А песенка-то неплохая… Хит…  Точно,
хит”…

     Из лирического
      Я  еду  в метро. Точнее, поднимаюсь по эскалатору на  свою
“Василеостровскую”.  Там… Там меня никто  и  ничто  не  ждет,  и
именно  это  ожидание “ничего” меня убивает. Итак,  я  ползу  по
эскалатору,  а слева от меня женщина. Нет, не женщина,  девушка.
Или   женщина?  Или  девушка?  Смотря  по  чему  оценивать.  Она
беременна, а значит ее кто-то… В то же время, она еще не старая,
то  есть,  ей  нет  и  39, это точно, - потому-то  она  и  может
считаться  девушкой, а соответственно, не может быть и женщиной.
Так  кто же она? Девушка, выдающая себя за женщину, или женщина,
выдающая  себя  за девушку? Одно могу сказать  точно  -  это  не
мужчина.  Хотя  и тут-то, наверное, можно сомневаться.  В  конце
концов,  чем  отличаются  мужчины от женщин?  Единственное,  чем
отличаются  мужчины от женщин, так это штучками между  ног.  Да,
да, именно штучками между ног…
       Между  тем  эта  женщина-девушка  слева  от  меня  что-то
бормочет. Я пока не понимаю что, но постепенно до меня  долетают
отдельные скопления звуков, - писатели назвали бы это “обрывками
tp`g” или “потоком сознания”…
  - Чтоо? Ээээ… Мммм… Зачем это так? Как это где?
      По-моему,  она говорит со мной. Нет, точно,  со  мной  она
говорит - ей больше не с кем здесь говорить…
  - Что ты говоришь? - я говорю ей.
  - Яяяя… Смотри-ка, зачем это так…
      Я смотрю туда, куда показывает она, - так и есть, там что-
то  есть. Конечно, это нельзя есть, но то, что это есть,  -  это
точно,  а  что  это,  - так это луч фонарика  на  стене  -  дети
балуются…
  -  Это  фонарик, - говорю я. - Такие брелочки, нажал, - и  как
  гиперболоид инженера Гарина…
  - Аааа, гиперболоид… А у тебя какой гиперболоид?
      Вот  так вопрос, попробуй не смутись. Я попробовал  и…  не
смутился.  Ха-ха,  беременная  женщина-девушка  -  суперкентавр,
кенгуру, гуру, но при чем же здесь гиперболоид?
  Но при чем же здесь гиперболоид?
  -  Ты… Я извиняюсьсьсьсьсьсь… Я 7 месяцев пива не пила, это  у
  меня второй (показывает на живот), врач сказал, пиво нельзя, а
  мне  ж  тоже  хочется погулять - вот и напилась…  Тебя-то  как
  зовут?
  - Джек.
  - А, как собаку… А я - Вера.
  - Не верю, Вера.
  -  Это  как  там?  Зачем? Послушай, хочешь со  мной  это…  ну…
  недорого - тут у меня квартирка…
      Я хотел ей что-то сказать, но тут закончился эскалатор,  и
вот  я  спотыкаюсь и падаю. Мне кажется, я падаю долго-долго,  я
падаю  на  ровном  месте,  и  в этом ровным  счетом  нет  ничего
предосудительного  - ну упал, ну обидно, ну смеются  над  тобой…
Одно  плохо - вот родится у нее второй сын или дочка, и  вот  он
(она)  будет расти и взрослеть, чтобы, может быть, быть  хорошим
человеком, и никогда он (она) не узнает, что еще до рождения был
(была) вые..н (а) взрослым дядей… “О нет! - подумал я. - Я же не
подписался! Ну и никто, никто не подпишется - она-то даже  и  не
красивая”… И тут, выходя из метро, я увидел, как усатый чудик  в
очках  покупает  ей  бутылочку  “девятки”  в  ближайшем  ларьке.
“Становится темно, - подумал я, - становится темно”…


     2000 бочек вина
      Где мы? Откуда берутся душещипательные аккорды и цепляющие
мелодии?  Как они лезут в наши мозги, не отягощенные какими-либо
музыкальными способностями? Я задаю эти вопросы сам себе, и  мне
бы следовало их задавать самому себе, используя не настоящее,  а
прошедшее   время,   ибо  то  время,  когда   это   было,   ушло
безвозвратно. Хотя “безвозвратно” это, пожалуй, слишком пафосно.
И вот я сижу сейчас обкуренный и уставший, сижу на кухне грязной
санкт-петербургской квартиры; далеко за полночь, но еще  светло,
я  сижу,  слушаю  кассету с нашими песенками и  задаю  себе  эти
вопросы.
      Когда это было? Кажется в 95 или в 96. Еще совсем недавно.
Я мечтал иметь бас и играть грязные буги, а потом был Цхурбай, и
он мечтал иметь гитару и миллион теток в миллионах городов и еще
кучу  разных примочек, и еще играть грязные буги. С ним-то мы  и
пиз…и  часами  в  инязовской  библиотеке,  а  еще  в  буфете  за
спортзалом.  Тогда  нам  нравился  т.рекс  (мне  он   и   сейчас
нравится), а еще Цху знал много аккордов - мы думали, о  них  не
знает  остальной  мир.  А  потом  трансформировался  Паленый   -
перевелся с психологии. Он любил ю2 и не мог петь. Поэтому-то мы
h  решили,  что  если будет группа, петь будет он.  А  в  городе
шумело  несколько  банд. “Шейкмейкерсы” - с них  тетки  кипятком
писали,  “Зостеры”,  “Миссандастудзы”  -  разное  такое  дерьмо,
попсовый  Царионти и его безумные феи, и еще много всякого...  И
мы  были  не  лучше. Единственное, чем мы отличались,  -  мы  не
воняли.  И 1 апреля, конечно, это было 1 апреля, в тот  дурацкий
день  дурака  мы  решили  выползти. Не помню,  кто  придумал  то
дурацкое  название в тот дурацкий день, но нам оно  понравилось.
“Бьюики”.  Как  у  модов. А на барабанах, точнее,  на  барабане,
пионерском барабане пришлось играть Баликою. Больше некому  было
играть,  а  он-то  играл по-настоящему.  “Гоните  выпивку,  и  я
сыграю”, - сказал он тогда, и мы пили, гнали водку в свои и  без
того  пропитые организмы, а потом собрались людишки, большинство
из  которых - красивейшие тетки иняза, и еще преподаватели, и мы
дождались   своей   очереди  (седьмые  после  фокусника   Будая,
воздушных  акробатов  под руководством  С.  Есенова,  шоу  Кота,
поэтической   композиции  3-ей  группы  английского   отделения,
романса  декана)  и  зажужжали. Помню, как  сейчас,  как  сейчас
помню:  Цхурбай  на гитаре в серой футболке,  Паленый  с  губной
гармошкой,  Асик  (Баликой)  в  очках  и  пьяный,  я   (Бен)   в
вельветовых штанах - мы уродливо смотрелись, но люди смеялись, и
это  был успех, по крайней мере, нам так тогда казалось.  У  нас
было  4  песни: “Good Fuckin’ Tonight”, “Not A Rocknroll  Star”,
“Never Let Me Grow”, “Boys Luv Girls” - и этого хватило.  Еще  я
спел   “Возьми  эту  бутылку”  -  длинную  песенку  с   нудными,
тоскливыми  аккордами,  а потом Паленый  со  своей  “Как  кричит
крокодил?    Гавгавгавгавгав!    Он    собаку    проглотил     -
гавгавгавгавгав!”. Еще я припоминаю - когда мы пели  “гуд  факин
тунайт”,  преподаватели  затыкали  уши,  а  Галина  Владимировна
говорила, что “пора нам закругляться”, а нам было “по квадрату”,
и Паленый хрипел, но по-идиотски пытался попадать в тональность,
а  Цхурбай  брал невиданные аккорды, потому как не  знал,  какие
брать,  а Асик барабанил и одновременно дул в губную гармошку  -
тогда  он мог позволить себе это, потому как учился не на инязе,
любил  очередную девушку-карлика (она сидела в  первом  ряду)  и
считался королем утренних граненых стаканов, а я что-то делал  с
бубном  и  орал, ибо не слышал своего голоса, но не от  восторга
слушателей,  а  потому  как глухие придурки  из  фонолаборатории
отключили  микрофоны  и  приходилось выглядеть  дураками  в  тот
дурацкий  день.  И  еще нас снимали на камеру, какая-то  местная
дурацкая ТВ-компания: они готовили репортаж ко дню розыгрышей, и
таких  тупиц,  как мы, они бы нигде не нашли, и  они  нашли  нас
интересными!  В  те времена таких “интересных” в  одной  Саломе”
можно  было с десяток найти, это сейчас мы рассосались кто куда,
а    тогда…    квнщики,   манекенщицы   андреевские,   анашисты,
тхеквондисты, писатели-поэты, хуга, бодой, лесбиянки.  Так  вот,
потом  мы попили еще. И еще. И еще. А потом разошлись по  домам,
точнее,  кто куда - у кого-то была девушка-карлик, и он пошел  к
ней,  кому-то  надо  было попить еще, и  он  пошел  в  “Дарьял”,
предварительно стрельнув денег на пиво, а я поплелся домой,  мне
надо  было  обдумать эти события, этот концерт, эти  песенки…  Я
пришел  домой и лег спать. Так и заснул с включенным телевизором
и  ни  о  чем  не думал, и когда я проснулся, по тиви показывали
нас,  и мы пели, кажется, “Никогда не взрослей”, и это было  так
тупо,  что мне понравилось. Еще бы не понравиться: первый раз  в
жизни  спеть  песенку и через несколько часов это показывают  по
“ящику”. “Роллингам” такое и не снилось. Я позвонил и Баликою, и
Паленому,  но  их не было дома, и мне ничего не оставалось,  как
открыть  папину бутылочку коньяка и снова напиться. Я  пишу  это
сейчас без страха и смущения, потому как знаю, папа с мамой тоже
gm`~r,  что это, как ее там, аллегория, литературный  вымысел  и
ничего кроме этого (хотя, скажу по секрету, так-то оно на  самом
деле и было, а в бутылку я потом подлил воды, а папа пьет только
по  праздникам,  а  праздниками у нас и не пахнет  -  потому  он
ничего не заметил)…
      Эх, сколько было еще таких дней в этой жизни… Несколько. И
этот денек был так себе по сравнению с остальными. Например,  по
сравнению с днем, когда нам заплатили за концерт, с днем,  когда
нам  дали  помещение для репетиций на Хольцмане, и мы  были  там
культовыми,  с  днем,  когда  мы записали  несколько  песенок  у
“Шейкмейкерсов”, с днями, когда мы круглые ночи  бренчали  в  “П
энд Х”, с ночью на “Радио ОС”, с двумя часами в студии у Джанлея
и  песенкой с танцевальным битом, которая никому не понравилось,
и  нам  это  так нравилось… Но почему-то мне припомнился  именно
этот  день,  не  знаю почему, но теперь это  не  имеет  никокого
значения,  потому как этого сейчас нет, и ЭТО не будет  никогда:
Баликой уехал в Мурманск, чтобы заниматься там делом, Паленый  в
Австрии - ему нет дела до дел, я - здесь, в Святом - мать его  -
Петербурге (какие тут дела?), Цхурбай - дома, шляется без  дела…
Такие вот дела…Такие…
     В тот день, точнее, вечером того дня мы снова встретились в
гараже  у  Цхурбая.  Там  были наши  гитары,  и  мы  там  иногда
репетировали, когда не было денег на пиво, а тогда-то мы  купили
вино,  бутылку дешевого вина, и когда закрыли двери, чтоб  никто
не  видел, кто-то из нас (кажется, я) задел бутылку ногой, и она
разбилась.  И  Асик сказал: “Эй, бьюики, плевать,  скоро  у  нас
будет 2000 бочек вина, корабль, набитый 2000 бочками вина”… И  я
до  сих  пор жду этот корабль, жду на стареньком причале, свесив
ноги, хотя знаю, нет больше корабля, нет…


     История о потерянном времени
  Раскручивая ту седую блондинку, я понимал, что теряю время. И,
  наконец,  я потерял время. Раздвинь она ноги сразу,  я  бы…  а
  она: “Нет времени, нет времени”… Понятно, нет времени, но мне-
  то  что  с  того? Ну, у меня было время, а теперь-то его  тоже
  нет!  Короче, потерял я время и искать его не ей,  этой  тупой
  брюнетке,  крашенной под блондинку и поседевшей  от  шатена  с
  карими  глазами,  конечно не ей, мне,  мне  -  современному  и
  несвоевременному пижону, мне искать мое потерянное время.  Где
  оно  может  быть?  Я  полез под диван,  нашел  мячик  и  Рекса
  (собаку,  что потерял еще прошлым летом), но времени не  было.
  “А  сколько времени?” - спросила блондинка, делая вид, что  ей
  есть  дело до моего времени. Еще бы, если бы ей было  дело  до
  моего времени, она бы дала мне еще 7 часов назад, когда я  был
  пьян  и беспечен, а теперь что она мне? “Часов семь, я думаю”,
  -  сказал  я, вытряхивая шифонерное барахло и карманный  хлам.
  Времени  не  было. Времени нигде не было. Тем временем,  я  на
  время  задумался.  “Надо  подумать, -  думал  я,  застав  себя
  врасплох. - Конечно, неплохо было бы пораскинуть мозгами - где-
  то  же  есть  оно, время, если оно потерялось?” Вещи  ищут  по
  некоторым  свойствам,  свойственным  этим  вещам.  По  запаху,
  например, по звуку, что там еще? Я думал, а потом вспомнил про
  брюндинку и блонетку в одном лице и теле и сказал ей:
  -  Эй, что делать? Время безвременно исчезло. Как сквозь землю
  провалилось…
  -  Как?  Сквозь  землю провалилось? И это-то в пятницу,  когда
  земля круглая? Не может быть!
  -  Послушай-ка, чем чушь нести, отнесла бы ты  лучше  белье  в
  прачечную… Я еще на кухне не искал, в туалете…
  -  Чур, я в туалет! - только и сказала она, исчезнув тут же за
  дверью сортира под маской плюшевого пледа. Ну и черт с  ней  -
  время-то  не  ее. Мое-то время, и я продолжал  его  искать.  Я
  пытался припомнить клички, которые давал своему времени, чтобы
  хоть как-то успокоиться, предавшись приятным воспоминаниям. Но
  тщетно. Мое время прошло, и я начинал понимать это. Тогда  это
  было  невыносимо. Время-то проходило по мне, а тогда-то  время
  толстеньким   было  -  толще  Толстого  и,  тем  более,   Анны
  Карениной. Тем временем оставалось еще два толстяка -  Большая
  надежда и Большой успех. Успех я имел, а где не скажу, надежда
  же умирала последней. Последней дурой.
  -  Кто  последняя  дура?  - это дура  с  непонятными  волосами
  выползла из туалета, а я, было, забыл про нее…
  - Ты. Ты - дура.
  - А ты - дурак.
  - Это почему же?
  - Не ищи. Только зря время теряешь.
  - Это как это? Как же я его теряю, если я его потерял 12 часов
  назад  и сейчас ищу? Постой-ка, может, ты хочешь сказать,  что
  ты нашла время, и мы можем…
  - Тоже мне, нашел время.
  - Так ты хочешь сказать, что сейчас не время?
  -  Сейчас  -  это  сейчас,  а  время  -  это  время.  Давай-ка
  повременим…
  -  Нет,  дорогая, время потеряно, и мне больше нечего  терять.
  Влюбленные часов не наблюдают.
  Если только они не футбольные судьи…
И  мы,  счастливые,  исчезли под одеялом, забыв  про  потерянное
время.  Как  в старые добрые времена, когда мы были  молодыми  и
злыми…


     Тупая фраза
     Богатые ходят к богатым, а бедные ходят к бедным и богатым…
Тупая фраза, конечно, но умная. Вот был один такой случай  -  не
стану  врать, история эта про меня, и если кто не поверит, пусть
так и скажет, и я не обижусь - сам никому не верю.
     Почему-то мне она нравилась. Не помню, почему, и не хочется
говорить,  какая она была красивая, честно, не хочу -  хватит  с
меня  этой  тупой романтики 70-х. Одна вещь меня тогда  смущала.
Денег  не  было.  А она-то богатенькая была, и я  не  знал,  что
делать с ней - не поведешь же ее в пивнушку, так? Как-то она мне
говорит:
  - Послушай, давай притворяться, будто мы - бедные. Ну там дети
  врачей  каких-нибудь или учителей… Понимаешь, я  устала  иметь
  богатых родителей. Это так нелегко…
  -  Я  представляю, - сказал я, чтобы как-то сдержать  смех.  -
  Только лично мне притворяться нечего, я и так единственный сын
  врачей, если хочешь знать…
      И  больше я ее не видел. То есть, видел несколько раз,  но
разве  “несколько  раз”  -  это  подходящее  словосочетание  для
обозначения нежных отношений? Не думаю. Так вот, позже я  узнал,
что  она вышла замуж за водочника, имеет любовника минеральщика,
лакает  ликер  с  подружками - женами водочников  и  любовницами
минеральщиков. Нет, я ничего не хочу сказать - каждому своя ниша
в  этой дурацкой жизни, но если твоя полочка тесновата, а чья-то
рядом такая большая, что можно заблудиться, разве это честно? Но
что  это  я?  История-то еще не закончилась, точнее, она  только
началась.
     Я втюрился в другую старуху. Не помню, почему, и не хочется
вспоминать,  какая она была красивая, честно, не хочу -  хватит  с
меня   этого   тупого  пафоса  80-х.  Одна  вещица  меня   тогда
беспокоила. Деньги некуда девать было. Я и сказал ей:
-  Послушай-ка,  я  так  устал  от этих  ресторанов,  бильярдов,
гостиниц…  Давай-ка, напомним друг другу те времена, когда  были
малолетками и молокососами - тупыми и беззаботными… Ей-Богу, так
надоели эти буржуазные штучки…
      -  А  я  ничего  и  не  забыла, -  сказала  она,  нахально
улыбнувшись своим нахальным до неприличия ртом. - Мало того, я и
сейчас малолетка и молокососка - мне 16. Ну и ты-то в свои-то 89
неплохо сохранился…
     Богатые ходят к богатым, а бедные ходят к бедным и богатым…
Тупая  фраза, конечно, но умная. Особенно, если ты беден,  когда
молод. И богат, будучи старым кретином.

     Счастье
      Не  знаю, как другие, а я счастлив, что родился. Нет,  без
дураков,  не  родился  бы я, я не был бы так  счастлив.  А  быть
счастливым  от  того,  что родился -  это  же  лучше,  чем  быть
счастливым от того, что не родился? Более того, как я пойму, что
я  счастлив или несчастлив, если я не родился? Ибо я родился,  я
имею  что-то, что делает меня счастливым. Иначе говоря,  счастье
(как  некое подобие удовлетворения) напрямую не зависит от моего
рождения, но оно зависит от меня, а я-то не могу быть, если я не
родился?

     Последний день нашей эры
      Где-то  в  7  вечера Гена Абуев сидел  в  дурацком  кресле
старого  ТУ-154, который направлялся в сторону его родного  Вла.
Гена  А. - человечек лет 27, один из тех, кто на время уехал  из
родного дома ТУДА, чтобы остаться ТАМ навсегда. Потому-то ему не
терпелось  оказаться  дома спустя 3 года,  чтобы  через  неделю,
избавившись временно от ностальгии, приползти назад  в  С.П.  на
очередные   3  сезона.  И  так  до  бесконечности.  Однако   про
бесконечность и безысходность он будет думать на обратном  пути,
а  сейчас  он  в  предвкушении  праздника  Дома.  Кстати,  самая
приятная  вещь  в  жизни - это дорога домой.  Пожалуй,  приятней
самого  дома. В дороге ты ждешь встречи с близкими  тебе  людьми
так,  будто они какие-то особенные. Так и наш размытый персонаж.
Он  передумал  про папу и маму, потом перешел на  друзей,  и  на
десерт у него была она. Что ж, Гена кого-то любил, и это не  так
плохо  -  в  смысле, позором здесь и не пахнет,  хотя  небольшой
запашок имеется. Увы, Гена КОГДА-ТО любил ее, она была модной, и
ему  это нравилось. Когда они были молодыми, казалось, празднику
нет  конца.  Тогда  Вла  будто сошел  с  ума  -  открылась  куча
заведений,  подешевел алкоголь, и девушки трансформировались  во
что-то  иное  -  свободное и беспечное,  модное  и  пьяное.  Вла
свинговал,  как когда-то в 66-е Лондон. Потом произошло  ЭТО,  и
модники повзрослели в считанные дни. К счастью для Гены,  он  не
привык  к этому карнавалу, и потому ЭТО не было и его трагедией.
Во-первых, он никогда не пил. В это нелегко поверить,  однако  у
него  было  отвращение  к  спирту.  Во-вторых,  он  никогда   не
танцевал, ибо был неуклюж и стеснителен. И последнее - он  плохо
одевался, так как у него не было денег. "Эх, - думал Гена, - мне
бы  эти  деньги, которые есть у меня сейчас, тогда...  Может,  я
остался бы дома, погулял бы с ней год-два, а потом семья,  дети,
счастье... ДЕНЬГИ ПРИХОДЯТ НЕ ВОВРЕМЯ".
      Где-то  ближе  к 9 самолет плюхнулся на землю,  и  Г.Абуев
проснулся.  В  аэропорту  его никто не встречал,  он  никого  не
предупредил,  потому как хотел купить маме  цветы.  Таксист  был
то ли кударцем, то ли иронцем, и Гене было приятно  с
ним  поболтать.  Сумки с подарками спали в  багажнике,  и  Абуев
чувствовал себя чемоданом - грязным, забитым и кожаным...
     - Домой? - спросил таксист.
     - Домой, - сказал Гена.
     - Откуда? - не унимался таксист.
     - Из Питера, - сказал Гена.
      - О, у меня там друзья живут. Славика Х. знаешь? У него  в
Петергофе колбасный цех...
     - Не знаю. Я в Петергофе никого не знаю...
      -  А  Казика? У него на Невском семикомнатная  квартира  и
черная "Вольво".
     - Знаю. Убили его. Год назад в собственном подъезде...
      -  Убили?  Так  я  с  ним на прошлой  неделе  по  телефону
разговаривал!
     - Значит, не убили... Шучу я.
     - Ну и шутки у тебя.
     - Шутки как шутки. Останови-ка на секунду, я цветы куплю...
      Через час с небольшим Гена был дома и наблюдал за тем, как
изменилась мама - она ничуть не изменилась, как папа клоуничал с
братом  - ничего не изменилось, дом никогда не меняется.  Однако
от  этого-то нашему персонажу было плохо, потому как он понимал,
что несколько лет назад он уехал отсюда, чтобы потерять этот дом
навсегда.  Что  поделать, так получается,  что  со  временем  мы
превращаемся  в  улиток, у которых нет  дома,  кроме  того,  что
находится на спине, а то, что находится на спине, лишь  частичка
дома - мамин плед, папины тапочки, пиджак брата, старый семейный
телевизор... "Зачем я приехал? - думал он. - С деньгами, но  без
любви,  с кучей подарков, от которых мало толку. Навел суматоху,
а  через  недельку опять туда... Зло - плохое, добро -  хорошее.
Кто  придумал эти тупые истины? Не я, это точно. Может,  если  к
злу  относиться  по-доброму,  может,  оно  тогда  отплатит  тебе
добром? Говорим-то мы не со зла, так? А от добра добра не  ищут.
Так может зло доброе?"
      На следующий день он обзвонил друзей, и вечером в дурацком
кафе  напротив университета сидела куча молодых людей со старыми
лицами.  Это  был  Гена  и  его  друзья.  Жорик  -  ему  27,  он
компьютерщик. Когда-то был моднейшим человечком в North Ossetian
State  Universe,  а  теперь обыкновенный служащий  с  зарплатой,
женой (единственная дочь водочника) и льготным интернетом.  Джек
-  ныне  просто  неудачник,  а в недалеком  прошлом  завсегдатай
вечеринок и утренников, пижон с "Саламандрами" на ногах и кровью
на  руках.  Про  остальных и говорить-то  не  хочется  -  те  же
истории, те же концы этих историй, те же концы концов,  в  конце
концов...
       Гена.  Что-то  пиво  разбавленное.  Здесь-то  никогда  не
разбавляли...
      Джек.  Сейчас везде разбавляют. Кризис... Тут  недавно  по
телеку  типа одного показывали, так он на любой вопрос  отвечал:
"Кризис".  Почему японцы не играют в НБА? Кризис. Куда  девалась
качественная водка? Кризис. Если джаз - это музыка  толстых,  то
хип-хоп - музыка худых, так? Кризис... Квнщик какой-то...
     Жорик. Кстати, в универе КВН был - тоска такая. Ладно, если
бы не смешно было, тогда хоть посмеяться можно было бы, но было-
то  смешно - они, это, из "Крокодила" фразы повыдергивали, и зал
лопался  от  смеха. Только мы с Лизой плакали  -  у  нас  лук  в
карманах был. Закуска неплохая...
Гена. Какая?
     Жорик. Ну, это, лук...
      Вечером  Гена  был  у нее. Он был у нее  7  секунд.  Дверь
открыла  обычная  девушка, у которой  пахло  изо  рта  и  нелепо
улыбались  глаза.  Гена  пошел домой,  но  дойдя  до  ближайшего
питейного заведения, передумал и первый раз в жизни напился.
      Ночью  у Гены трещала голова и тошнило. Он пошел на кухню,
пугнул тараканов своим харкающим кашлем и посмотрел в окно.  Шел
снег, шел, не спеша, немного прихрамывая. Машины были в снегу и,
казалось,  будто  это  НЛО. Точнее, НЕО  -  неопознанные  едущие
объекты.  Прополз  последний трамвай, скрипя  на  повороте,  как
скрипка,   и  сердце  его  скрипнуло.  Закончилась   наша   эра,
закончилась...

      - Цифровое поколение? - переспросил Джек, попивая холодную
“Балтику №3”. - Может быть, может быть… Цифровое видео, цифровая
музыка… цифровое пиво… Может быть…
К содержанию || На главную страницу