С.Ю. ГУЦАЛОВ

СКИФЫ НА ЮЖНОМ УРАЛЕ

     Одной из наиболее ярких и одновременно плохо изученных страниц
в истории Южного Урала является скифская эпоха. Согласно письменным
источникам  в раннем железном веке (VIII в. до н.э. – IV  в.  н.э.)
южно-уральские    степи   населяли   кочевые,   главным    образом,
ираноязычные  племена.  Что  они представляли  собой  в  этническом
плане?  При  ответе на сей вопрос среди специалистов нет  единства.
Отрывочные данные древнегреческих письменных источников,  в  первую
очередь Геродота (484-425 гг. до н.э.), не дают оснований для того,
чтобы  с  достаточной определенностью говорить о  расселении  здесь
конкретных народов. Поэтому основной упор в исследованиях  делается
на    изучение    археологических   материалов.   Особенность    же
археологических   источников  заключается  в  том,   что   в   силу
специфичности кочевого хозяйства в данном регионе они  представлены
только    погребально-поминальными   памятниками:   курганными    и
грунтовыми захоронениями, “святилищами” и пр.
     Общераспространенным является мнение о том, что с VII по V вв.
до  н.э.  в урало-поволжских степях обитало объединение савроматов,
из  глубин  которого к IV в. до н.э. вышел мощный  союз  сарматских
племен – аорсов, сираков, роксоланов, языгов, аланов1  .
Явное    несоответствие   этого   конструкта   данным   археологии,
усиливающаяся  критика со стороны оппонентов, заставила  одного  из
авторов  “савроматской” теории, К.Ф. Смирнова, сделать существенные
коррективы  в  своих построениях и заявить, что  в  рассматриваемый
период (VI-IV вв. до н.э) степи Западного Казахстана и Южного Урала
были  местом расселения дахо-массагетского массива племен, а на  их
северо-восточной периферии – исседонов2 . Однако  и  это
предположение  не  соответствует до  конца  данным  археологических
источников,  так  как  не учитывается западный  импульс  в  сложных
процессах  этногенеза,  происходивших  в  древности  на  территории
Оренбуржья3   .   Исходя   из   вышесказанного,    автор
постарался, опираясь в первую очередь на археологические источники,
подкрепленные,  по  мере возможности, письменными,  аргументировать
свое  видение  этнических процессов происходивших  тогда  на  Южном
Урале.
     Для  того  чтобы  понять суть какого-либо  явления  необходимо
обратиться к его истокам. Так вот, на территории Южного Приуралья в
VIII   –  VII  вв.  до  н.э.  памятники  древних  кочевников  очень
малочисленны и настолько аморфным является их погребальный обряд  и
малоинформативен заупокойный инвентарь4 , что говорить о
существовании   какой-либо  устойчивой   культурной   традиции   до
середины,  может  быть, даже, конца VI в. до  н.э.  не  приходится.
Ситуация начинает меняться только со 2-й пол. VI в. до н.э.  Именно
временем  не  позже середины VI в. до н.э. датируются погребения  в
кургане  59  у с. Целинный и в кургане 17 могильника Покровка  2  –
древнейших  памятников прохоровской культуры. В обоих  случаях  это
были  захоронения  воинов, снабженных колчанами  с  многочисленными
бронзовыми  наконечниками  стрел, в сопровождении  обильной  мясной
пищи.  Анализ колчанных наборов позволил сделать вывод о  том,  что
наконечники  стрел  из  рассматриваемых  комплексов  находились  на
вооружении  скиф-ских кочевников лесостепной  Украины  и  Северного
Кавказа в VII – 1-й пол.VI вв. до н.э.5  Погребальный же
ритуал    отнюдь   не   противоречит   их   скифской    атрибутике.
Зафиксированная   в   ходе   раскопок  кургана   из-под   Целинного
подкурганная  деревянная  конструкция  шатрового  типа,  сожженная,
кстати,   в   момент  совершения  захоронения  широкая   продольная
катакомба  и южная ориентация покойника, наблюдаемые в  Покровке  –
типичны  для  элитарных памятников лесостепной Скифии  и  Северного
Кавказа указанного времени6 .
     Наличие  столь  явных параллелей со скифским  миром  Восточной
Европы как в погребальном обряде, так и в инвентаре, противоречащих
парадигме  Б.Н. Гракова, потребовали проведения детального  анализа
погребальных памятников ранних кочевников Южного Приуралья конца VI
в. до н.э. до рубежа н.э.
     Изначально  бросается  в  глаза  существенное  различие   т.н.
“бедных” и “богатых” захоронений. Помимо размеров курганных насыпей
и  могильных  ям,  что  предполагает  разный  уровень  трудозатрат,
проявились   многие   обрядовые   элементы,   типичные   как    для
аристократии,   так  и  для  рядового  населения.  К   погребальным
традициям  кочевой элиты относятся: мощные надмогильные  деревянные
сооружения,  сопровождающие человеческие погребения, захоронения  в
насыпях   лошадей,   погребения  на  уровне   древнего   горизонта,
устройство  камерных  могил,  коллективные  захоронения   с   южной
ориентировкой  покойников.  Для  курганов  знати  также  характерно
размещение в могилах большого количества заупокойного инвентаря,  в
том  числе  предметов  социального престижа (блюда  из  драгоценных
металлов,  ритоны,  гривны, жезлы, котлы). Погребальные  комплексы,
связанные со слоем рядовых скотоводов, отличают следующие признаки:
простота конструкции земляных насыпей; незначительные “стандартные”
размеры могил; западная ориентировка умерших и т.д.7
     Т.о.,   наблюдается  проявление  не  менее  двух  погребальных
традиций.  Причем  такие черты культуры кочевой  элиты,  как  южная
ориентировка, камерные могилы (катакомбы, подбои и т.д.) с IV в. до
н.э.   стали  всеобщими,  характерными  и  для  значительной  части
рядового    населения   –   носителей   традиций    раннесарматской
(прохоровской)  культуры8  .  Получается,  что  проблему
необходимо изучать в двух аспектах:
     1) поиск регионов – доноров культуры;
     2) определение механизмов формирования культуры.
     С  этой  целью  был  проведен сравнительный анализ  памятников
изучаемого  региона  с  соседними  кочевыми  культурами   Восточной
Европы, Казахстана и Средней Азии предшествующего времени, а  также
Нижнего Поволжья, синхронных приуральским*.
     Главный  итог  этого  анализа был таков,  что  такие  признаки
погребального  обряда,  как колоссальные курганные  насыпи,  мощные
деревянные  сооружения  под  ними,  захоронения  лошадей   –   есть
универсальные  культурные  признаки,  характерные  почти  для  всех
регионов  степной  Евразии  скифской  эпохи  от  Южной  Сибири   до
Северного  Причерноморья.  Они  были  присущи  кочевой   знати   и,
несомненно,  отражают единство происхождения  народов  –  носителей
культур скифо-сибирской общности.
     Другой важный итог сравнения, был тот, что погребальный  обряд
кочевников   Нижнего   Поволжья   имеет   наименьшее   сходство   с
погребальной  обрядностью  южноуральской кочевой  аристократии,  но
зато очень близок посмертным ритуалам рядовых номадов.
     Далее.  Можно с большой долей вероятности говорить о том,  что
культурные  традиции населения как низовий Сыр-Дарьи  и  Аму-Дарьи,
так и территории степной и, главным образом, лесостепной Украины, а
также Северного Кавказа необходимо рассматривать в качестве главных
источников  формирования культуры ранних кочевников  южно-уральских
степей.  В  VIII–1-й  пол.  VI вв. до н.э.  на  данных  территориях
фиксируются  многие черты, присущие погребальному ритуалу  воинско-
жреческой  элиты Южного Урала 2-й пол. VI–V вв. до н.э.: “святилища
огня”, захоронения на древней поверхности, коллективные погребения,
дромосные  и  катакомбные  могилы. Важно,  что  именно  в  воинских
курганах  украинской Лесостепи (бассейны рек  Сула  и  Рось)  южная
ориентировка  погребенных была очень частой,  если  не  преобладала
абсолютно.
     Немаловажно, что в последнее время в ряде курганных некрополей
Южного  Урала  была обнаружена целая серия каменных  антропоморфных
изваяний,   имеющих   прямые  морфологические  и   иконографические
параллели  с  каменными антропоморфами Северного  Причерноморья  и,
особенно,  Северного  Кавказа9  .  Древнейшее   из   них
датируется   временем   не   позже  VI  в.   до   н.э.10
Антропоморфные   изваяния,   наряду  с   каменными   жертвенниками,
петроглифами, являются индикаторами этнических миграций.  И  потому
можно  вполне определенно говорить об участии скифского элемента  в
генезисе культуры ранних кочевников Южного Приуралья.
     Анализ  предметов материальной культуры подтверждает вывод  об
участии  скифов  в  генезисе  культуры  ранних  кочевников   Южного
Приуралья. К моменту зарождения культуры ранних кочевников  региона
практически  во  всех  категориях  инвентаря  фиксируются  скифские
истоки.   В   первую  очередь  это  положение  касается   предметов
вооружения  и  конской  узды. Причем скифские бронзовые  втульчатые
наконечники   стрел   встречаются  в  самых   ранних   приуральских
комплексах   не  разрозненно,  а  в  совокупности,  включая   сразу
несколько   типов.  Тот  же  вывод  можно  сделать  и   по   поводу
происхождения  акинаков (коротких мечей). О  скиф-ских  же  истоках
узды      южно-уральских      номадов      писалось      достаточно
давно11  .  Не исключен скифский  вариант  происхождения
некоторых   типов  лепных  сосудов  и  бронзовых   зеркал.   Весьма
показателен  и  тот  вывод,  что коллекции  бус  кочевников  Южного
Приуралья  близки  наборам украшений, с одной  стороны,  скотоводов
Нижней  Волги, и Скифии причерноморской – с другой. И  одновременно
стеклянные  ожерелья поволжских “савроматов” сильно  отличаются  от
скифских12 .
     Гораздо  в меньшей степени, но все же проявляются связи  южно-
уральского  населения  конца VI–V вв.  до  н.э.  и  с  материальной
культурой  скотоводческого населения Алтая, Южной  Сибири,  Средней
Азии  и  Казахстана.  Наиболее отчетливо они  заметны  в  курганах,
представленных   жреческим  и  воинским   инвентарем.   К   таковым
относятся:   каменные  жертвенники,  бронзовые  зеркала,   глиняные
“курильницы”, а также отдельные типы наконечников стрел и предметов
конской узды.
     Подводя  итог  вышесказанному,  следует  подчеркнуть  близость
культуры  рядовых  кочевников Южного Приуралья  культуре  населения
Нижнего  Поволжья,  а воинско-жреческой элиты –  с  одной  стороны,
скифам  Украины  и  Северного Кавказа,  с  другой,  сако-массагетам
Приаралья. Причем древнейшие погребения р. Илека середины VI в.  до
н.э.   (у  пос.  Целинный  и  Покровка)  имеют  очевидные  скифские
параллели. В то же время дружинные курганы орско-илекских  номадов,
в  материалах  которых отчетливо проявляются традиции  приаральских
саков, датируются временем не ранее конца VI в. до н.э.
     Т.о.,  совмещение  не менее двух потоков  мигрантов  и  группы
аборигенного населения произошло в конце VI в. до н.э. Понятно, что
процесс  синтеза  культуры был весьма сложным и он  требует  своего
объяснения.  Процесс формирования культуры кочевников Южного  Урала
видится  следующим  образом:  к середине  VI  в.  до  н.э.  самаро-
уральский регион, слабо заселенный скотоводами, вероятно,  близкими
в    этническом    плане    поволжским    номадам,    завоевывается
немногочисленными  воинскими  отрядами,  пришедшими  с   территории
Восточной   Европы.  Отголоском  этих  событий,  вполне   возможно,
являются  сообщения  Геродота о возвращении  скифов  из  походов  в
Переднюю  Азию и повторном освоении ими степей Восточной Европы,  а
может  быть,  и  Средней Азии и Казахстана (Her.,  IV,3,4,110-116).
Кочевые  и  полукочевые  племена  Приаралья  появились  в  Западном
Казахстане  и  на Южном Урале только к концу VI в. до  н.э.  Весьма
вероятно, что их появление здесь связано с сильным военным  нажимом
ахеменидского  Ирана  на  массагетов  и  последующим   переселением
последних в южно-уральские степи13.
     Я  разделяю  то  мнение,  что основным фактором,  определившим
развитие социальных процессов в тот момент в настоящем регионе, был
военный. В процессе миграций, перемещений отдельных родов и  племен
на  новые  территории, резко возрастает роль военных  вождей  и  их
дружины. Военная угроза со стороны державы Ахеменидов стимулировала
политическое   объединение   этнически   близких   (?)    племенных
группировок,  способствовала  активизации  процессов  стратификации
общества14 . Свою социальную значимость по  отношению  к
зависимым кочевникам воинско-жреческое сословие подчеркивало в ходе
совершения  погребальных ритуалов, используя погребальный  обряд  в
качестве  социального маркера. Таковыми как раз  и  являлись  такие
элементы,   как   мощные   подкурганные   деревянные   конструкции,
коллективные   захоронения,  камерные  могилы  и,  наконец,   южная
ориентировка.
     Формирование новой культуры – процесс достаточно длительный, и
в ходе его выделяются следующие этапы:
     1-й  –  рождение новой культуры, когда создаются  ее  основные
мировоззренческие,     религиозные,     философские,     этические,
художественные  и  иные  принципы.  Носителем  их  является   элита
общества.  Главной ее социальной задачей на данном  этапе  является
закрепление  присущих  ей культурных традиций  как  доминирующих  в
обществе и создание механизмов их трансляции;
     2-й – становление новой культуры, когда ее ценности становятся
достоянием  наиболее активных слоев населения,  в  первую  очередь,
молодежи;
     3-й  –  торжество  новой культуры, когда  она  утверждается  в
сознании  наиболее  отсталых и консервативных слоев  общества.  При
этом  старая  культура  остается в социальной  памяти,  но  уже  не
формирует духовного облика новых поколений.
     По   мнению   С.А.   Арутюнова,  для  того,  чтобы   инновация
превратилась в традицию, в современном обществе требуется от 50  до
60   лет15  ,  то  есть  время  жизни  трех   поколений.
Собственно,  именно  конец  VI  –  большая  часть  V  вв.  до  н.э.
представляют  в содержательном плане 1-й этап развития прохоровской
культуры.   Вслед   за   А.Г.   Гаврилюком   его   можно    назвать
древнепрохоровским16.
     Следующий этап формирования прохоровской культуры – конец V–IV
вв. до н.э., когда завершается процесс ее формирования. В это время
стала   господствующей  южная  ориентировка  погребенных,  получили
широкое   распространение   камерные   могилы,   центрично-круговая
планировка  захоронений  под  курганом.  Возрастает  доля  могил  с
предметами  вооружения, причем колчаны стали гораздо более  емкими,
чем  это  было в предшествующее время, а среди мечей велик удельный
вес  длинных, приспособленных для рубки в конном строю.  Неожиданно
много  встречается в погребениях тальковой керамики,  изготовленной
по  зауральским  гончарным  традициям. В  данный  период  произошло
“спусканиие”  культурных  традиций прохоровской  знати  на  рядовое
население.  Как справедливо отмечает А.Д. Таиров, решающую  роль  в
стандартизации  всех форм материальной и духовной  жизни,  всеобщей
военизации  населения, сыграл военный фактор и, в  первую  очередь,
столкновения “прохоровцев” со скотоводческими племенами зауральской
и  западносибирской  лесостепи (т.н. саргатской культуры).  Причина
активного  военного  противостояния  южно-уральских  и  зауральских
племен  ему  видится  в их борьбе за пастбища в условиях  ухудшения
природно-климатической обстановки, а главное, в войне  за  контроль
над  урало-мугоджарскими металлургическими центрами17  .
Широкое распространение тальковой керамики на протяжении всего 2-го
этапа,  вероятно, необходимо рассматривать в контексте  активизации
сношений   иранских   номадов  с  лесным  и  лесостепным   угорским
населением,    и,    в   том   числе,   в   форме   семейно-брачных
связей18 .
     В  рассматриваемое время контакты кочевников Южного  Приуралья
со  Скифией  продолжают четко фиксироваться. В первую  очередь  это
наблюдается  в  характере взаимодействия скифской и  южно-уральской
военной знати. Так на вооружение прохоровских дружин поступают мечи
и    кинжалы    северо-причерноморского   или    северо-кавказского
производства,   либо  изготовленные  по  скифским   образцам.   Это
наблюдение  относятся и к распространению у “сарматов”  копий  т.н.
“штурмового”  и  “кавказского”  типов,  защитных  панцирей,  широко
распространенных  в  это время у скифов. Находки  данных  категорий
инвентаря на Южном Урале единичны. У южноуральских номадов тогда же
получают   распространение  и  скифские  воинские   ритуалы,   как,
например,   обычай  забивания  копий  в  могилу   умершего   воина,
намеренной  ломки его оружия, зафиксированный, например,  во  время
раскопок кургана 7 могильника Сары-тау в верховьях р. Илека.  Но  в
большей мере данный вывод касается факта широкого распространения в
степях  Южного Урала и Западного Казахстана каменных антропоморфных
изваяний, самые близкие аналоги которым нам известны среди скифских
памятников нижнего Поднепровья19 .
     Имеются  серьезные основания говорить о том, что в конце  V–IV
вв. до н.э. было возможным обратное влияние прохоровского населения
на   культурный  облик  Скифии.  Так  в  лесостепном   По-днепровье
исследователи фиксируют элементы погребального обряда  и  категории
инвентаря, получившие изначальное распространение в курганах Южного
Зауралья.  К  ним относятся отдельные типы подкурганных  деревянных
конструкций,   катакомб  и  связанная  с  ними  южная  ориентировка
скелетов, а также бронзовых наконечников стрел, украшений  (серьги,
перстни),  зауральской круглодонной тальковой посуды и  т.д.  Можно
предположить  о  миграции  в это время  в  Скифию  какой-то  группы
кочевого населения Южного Урала.
     Однако   основная   масса  номадов  Южного   Приуралья   ввиду
ухудшающихся  экологических  условий и  под  давлением  зауральско-
западносибирских  племен  этот период мигрировала  в  иные  районы.
Вероятно,  большая их часть ушла в волго-дон-ские  степи,  подчинив
себе,  при  этом, местных “савроматов”. Погребения, совершенные  по
прохоровскому обряду и с прохоровским инвентарем середины IV в.  до
н.э. открыты как на Нижнем Дону (курганы: Сладковский, Шолоховский,
Кащеевка  и  др.)20  , так  и  в  Заволжье  (Лятошинский
могильник)21.
     Другое направление, которое можно сегодня с достаточной  долей
уверенности фиксировать – южное. Уже сравнительно давно на  Устюрте
было  обнаружено  прохоровское погребение, датированное  IV  в.  до
н.э.22     Ныне    к   этому   свидетельству    миграций
южноуральских  “сарматов” на юг добавился ряд новых.  Это  касается
открытия  на Мангышлаке и Устюрте святилищ типа “Байте”, содержащих
каменные     скульптуры     воинов     и     массивные     каменные
жертвенники23.  Предметный  репертуар,  наблюдаемый   на
изваяниях  (мечи,  гривны  и  пр.), морфология  отдельных  из  них,
позволяют датировать наиболее ранние, скорее всего, концом IV в. до
н.э.   С   достаточной   степенью  осторожности   можно   связывать
происхождение  устюртских  каменных  статуй  с  отдельными   орско-
уральскими  прототипами. К таковым я склонен относить  изваяния  из
кургана-святилища № 1 могильника Жанабаз в среднем течении р.  Ори,
Ново-Петровское изваяние под г. Орском и обломки каменных статуй  в
могильниках Есет (верховья р. Илека) и у пос. Ильинка на р.  Хобде.
При   этом  я  не  исключаю  южных,  иранских  влияний  на  процесс
формирования каменной скульптуры Устюрта и Мангышлака.
     Появление  в  указанное  время  южно-уральских  кочевников   в
пределах Среднего Востока тем более вероятно, что в середине IV  в.
до  н.э.  ахеменидский  Иран  переживал  не  лучший  период  своего
развития.  Потерпев поражения в греко-персидских  войнах,  иранские
правители,   ради  поддержания  внутри  страны  должного   порядка,
вынуждены  были  все активнее использовать в своих  военных  акциях
конные  отряды  северных  “варваров”.  Миграции  кочевников  на  юг
становятся  еще  более  актуальными  вследствие  разгрома   державы
Ахеменидов  Александром  Македонским и  последующим  периодом  войн
диадохов,   наступившим   после   его   смерти   в   323   г.    до
н.э.24   Поэтому  нет ничего удивительного  в  появлении
носителей  прохоровской культуры на п-ве Мангышлак и  плато  Устюрт
еще в IV в. и, тем более, в III вв. до н.э.
     Нельзя  исключать, что в политических событиях,  происходивших
тогда  на  Ближнем  и  Среднем Востоке,  приняла  участие  также  и
основная  масса скифов Северного Причерноморья и Северного Кавказа.
Во  всяком случае, степные пространства Скифии, так же как и Южного
Приуралья в III вв. до н.э. фактически обезлюдели25.
     Итогом  прогрессирующей засухи26   стало  опустение
степных  пространств Южного Приуралья в III в. до  н.э.  Сарматские
погребения  этого  времени  археологи  встречают  очень  редко,   в
своеобразных  степных оазисах – у лесистых участков поймы  Урала  и
его  притоков.  Большая же часть курганов обнаружена в  лесостепном
Предуралье     (могильники    Бишунгарово,     Ст.     Киишки     и
т.д.)27   в  зоне контакта кочевников  с  финно-угорским
лесным  миром.  Можно  смело  говорить  о  постепенной  деградации,
вырождение  прохоровской  культуры. III  в.  до  н.э.,  собственно,
является   началом   последнего   –   позднепрохоровского    этапа,
завершившегося  в  I  в.  до  н.э.  Он  характеризуется  дальнейшим
упрощением  погребальной  обрядности,  что,  возможно,  связано   с
нивелировкой  социальной  структуры сарматского  общества.  Возврат
кочевников  в южно-уральские степи начинается, вероятно,  не  ранее
середины  II  вв.  до  н.э.  Но это уже  были  носители  культурных
традиций,   имевших  сильное  южно-сибирское,  шире  –  центрально-
азиатское  (в  географическом смысле этого слова) –  влияние.  И  к
Скифии  центрально-азиатские кочевники  имели  лишь  опосредованное
отношение.
     

     ПРИМЕЧАНИЯ

     1 Граков Б.Н. Пережитки матриархата у  сарматов  //
ВДИ,  1947,  № 2; Смирнов К.Ф. Савроматы. Ранняя история  сарматов.
М.1964;   Мошкова   М.Г.   Проблема  формирования   раннесарматской
(прохоровской) культуры. М., 1974.
       2  Смирнов К.Ф. Кочевники Северного  Прикаспия  и
Южного  Приуралья  скифского  времени //  Этнография  и  археология
Средней Азии. М., 1979. С.74-78.
       3  Кадырбаев М.К. Курганные  некрополи  верховьев
р.Илек  //  Древности Евразии в скифо-сарматское время.  М.,  1984;
Таиров  А.Д.,  Гаврилюк А.Г. Проблема формирования  раннесарматской
(прохоровской) культуры // Кочевники урало-казахстанских  степей  в
древности  и  средневековье. Челябинск. 1988,  с.147;  Очир-Горяева
М.А.  Савроматская  культура Нижнего  Поволжья  VI-IV  вв.  до  н.э
Автореф.  канд.  дис.  Л.,  1988;  Пшеничнюк  А.Х.  Переволочанский
могильник // Древние кочевники Южного Урала. Уфа, 1995.
       4 Кореняко В.А. О погребениях времени перехода от
бронзы к железу в приуральских степях // Приуралье в эпоху бронзы и
раннего  железа. Уфа, 1982; Гуцалов С.Ю. Впускные погребения  Илека
предсавроматского   времени   //   Вопросы   археологии   Западного
Казахстана. Вып. 1. Самара, 1996. С.156-159.
       5 Гуцалов С.Ю. Курган раннескифского  времени  на
Илеке  //  Археологические памятники Оренбуржья. Вып. 2.  Оренбург,
1998;  Гуцалов  С.Ю.  Культура  ранних кочевников  Орско-Уральского
междуречья в VII–I вв. до н.э. Дисс. канд. ист. наук. М., 2000.
       6 Ильинская В.А. Скифы днепровского  лесостепного
левобережья.  Киев,1968;  Ковпаненко  Г.Т.  Курганы  раннескифского
времени  в  бассейне  р.Рось. Киев, 1981; Петренко  В.Г.  Скифы  на
Северном Кавказе // Археология СССР. Степи европейской части СССР в
скифо-сарматское время. М., 1989. С. 217-223.
      7 Мышкин В.Н. Погребальный обряд кочевников Южного
Приуралья  VI-IV  вв.  до н.э как исторический  источник.  Автореф.
канд. дис. М., 1993. с.11-12.
       8  Смирнов  К.Ф. Савроматская  и  раннесарматская
культура // Археология СССР. Степи европейской части СССР в  скифо-
сарматское время. М., 1989. С.169-170.
      9 Таиров А.Д., Гуцалов С.Ю. Стелы и антропоморфные
изваяния  раннего железного века южно-уральских степей // Уральское
археологическое совещание. Тезисы докладов. Челябинск. 1999. С.141-
142.
       10 Гуцалов С.Ю., Боталов С.Г. Скифское изваяние в
Южном  Зауралье  //  Тезисы докладов юбилейной  научно-практической
конференции,  посвященной  120-летию археологии  восточного  склона
Урала и 75-летию В.Ф.Генинга. Екатеринбург. 1999. С. 114-115.
      11 Смирнов К.Ф. Вооружение савроматов. МИА, № 101.
М. 1961. С.77.
         12   Кондратьев   И.И.   Стеклянные   украшения
сарматского Поволжья. Автореф. канд. дис. М., 1987. Рис.1, с.14
       13 Таиров А.Д., Боталов С.Г. Могильник  Карсакбас
//  Вопросы археологии Западного Казахстана. Вып. 1. Самара,  1996,
с.168-169.
         14    Павленко   Ю.В.    Условия    становления
раннеклассовых  обществ и вопросы классообразования  на  территории
Украинской  Лесостепи // Социально-экономическое  развитие  древних
обществ и археология. М., 1987. С.117-118.
       15  Арутюнов С.А. Народы и культуры:  развитие  и
взаимодействие. М., 1989. С.163.
       16 Гаврилюк А.Г. Прохоровская культура  на  Южном
Урале  //  Проблемы  археологии скифо-сибирского  мира  (социальная
структура    и    общественные   отношения).   Тезисы    всесоюзной
археологической конференции. Ч.II. Кемерово, 1989. С.58-59.
       17  Таиров  А.Д.  Раннесарматская  (прохоровская)
культура  Южного  Урала  // Археологические  памятники  Оренбуржья.
Вып.2. Оренбург, 1998. С.88-90.
      18 Там же
       19 Евдокимов Г.Л., Фридман М.И. Курганы скифского
времени  у с. Первомаевка на Херсонщине // Курганы степной  Скифии.
Киев, 1991. Рис. 2,1; 6,3; 14,3.
       20 Максименко В.Е. Савроматы и сарматы на  Нижнем
Дону. Р-на-Д, 1983. Рис.11-18.
       21 Железчиков Б.Ф., Фалалеев А.В. Раскопки  у  с.
Лятошинка // Археолого-этнографические исследования в Волгоградской
области. Волгоград, 1995. С.23-61.
       22 Ягодин В.Н. Сарматские курганы на  Устюрте  //
КСИА, вып. 154. С.53.
       23  Галкин Л. В молчанье каменном разгадка  может
быть... // Знание-Сила, № 4, 1988. С.95-99.
       24 Дьяконов М.М. Александр и диадохи  //  История
древнего мира. Расцвет древних обществ. М., 1982. С.317.
       25 Полин С.В. От Скифии к Сарматии.  Киев,  1992.
С.122.
       26  Железчиков Б.Ф. Экология и некоторые  вопросы
хозяйственной деятельности сарматов Южного Приуралья и  Заволжья  в
VI  в. до н.э. – I в. н.э. // История и культура сарматов. Саратов,
1983. С.58.
       27  Пшеничнюк  А.Х.  Культура  ранних  кочевников
Южного Урала. М., 1983.
К содержанию || На главную страницу