Александр МИХАЙЛОВ

ДВЕ ВСТРЕЧИ С «ПАНТЕРОЙ»

 
 С  подобными признаниями в любви встречаешься в поэзии  не  часто.
Неслучайно  пульсирующая  ими  небольшая  книжечка  стихов  Зинаиды
Битаровой  обозначена  в  своем заглавии символом  живой  и  крутой
динамики  – «ПАНТЕРА» (СПб, 1999). Тема любви звучит здесь верховно
и  многоголосно.  Мы слышим голоса любви-мольбы  («…разгляди  меня,
разгляди»), любви – еще только как прикосновения, сначала  легкого,
а  затем  уже  и  другого («Люблю твоих горячих  рук  скольженье…»,
«…нащупай  рукою перенапряженные нити моей любви»),  любви-агрессии
(«Вдрызг раздерет не кожу, а жизнь»), «диалогической» любви-схватки
(«…в  сплетеньях наших рук чертик бы не уснул»). На  уровне  такого
«диалога» поэтесса создает и свой вариант «определения поэзии»:
          Ты – читатель,
          а я – поэт.
          
          Поэтому-то, подруга,
          ты читаешь меня
          под настроение,
          тогда как для меня
          поэзия –
          это и хлеб насущный. 
 Это  также  и  любовь–проникновение, слияние: «С  твоего  лица,  с
кистей твоих рук всем нутром на мое лицо, на мою грудь наяву  –  во
сне  стекает невидимое беззвучно поющее волокно – и от этого хорошо
тебе   и  мне».  И,  наконец,  любовь,  оборачивающаяся  пропастью,
бездной:
           А, может, лучше водоем
           и два креста
           там, где затоплены вдвоем,
           как два куста.
           
           А, может быть, провальный лог
           и блеск на дне
           того, чему назначен срок
           в тебе ко мне. 
 Едва  ли  не на уровне главного героя выступает в «ПАНТЕРЕ»  тело,
поскольку  его  рельефом  измеряется все  ударное  содержание  этой
книжки.  Вернее сказать, оно здесь не объект, а субъект  при  своем
предикате-любви: «Болезненно мыслят кожа, губы», «…мне,  алчной  до
таинств   впадин,   до   линий,   извивов,   окружностей,   бугров,
припухлостей и прочих божеских причуд». В переживаниях  и  действах
любви оно выступает здесь в большем, нежели общепринятом значении:
         Целую блеск прошедшей юности –
         и жизнь становится губами. 
 В   его   магическую   ауру  втягиваются  и  вещи,   которые,   не
распространяясь,  обозначим  как маргинальные,  сопутствующие  ему:
«…над узором подола застыну…».
 Не  меньшее внимание уделено и лицу. И хотя во многих его  образах
дает  о  себе  знать  все то же неистовство чувственного  обладания
(«Губы  бантиком!…  Я  бантик развяжу…», «Улыбка,  которую  хочется
пить…»),  в целом оно изображается в более сложной гамме наблюдений
и  определений:  «С  губ нежных, злых и добрых вперемешку,  сейчас-
сейчас  сойдет напевный звук…», «…и больше – впалость бледных  щек,
увядшей кожи холодок и чуть в надломе горьком губы».
 Обращает  на  себя  внимание и цветопись. Помимо  изысканности  ее
сочетаний   («серый-серый,  оправленный  в  иней»  –   цвет   глаз,
«малахитовый  с серым дымом» – цвет дома), ей присущ также  элемент
некой  жизненной  активности: «Любит  тело  твое  цвет  томительный
иссиня-синий…»,  «…цвет  желтый  проник  до  нутра…»,   «серебряная
страсть».
 «Фиолетовый  цвет – это сон» – определяет поэтесса.  Понятие  сна,
однако,  не очень-то контактирует с довольно-таки жизненно-активной
позицией  ее  лирической героини. И если уж говорить  о  каком-либо
ином проектирующемся на ее сознание видении мира, то лучше всего об
этом сказано в стихотворении «Превращение»:
             Вижу себя
             очень солнечной,
             гибкой, упругой
             лозой виноградною.
             Девушкой вижу себя
             в греческой тунике,
             юношей нежным –
             и тоже из греческой памяти…
 К  этому  добавим,  что  в стихах Битаровой  нам  слышится  еще  и
своеобразный  отзвук  двух  смертельно  раненых  страстью   голосов
мировой любовной лирики – героинь «Песни песней» и поэзии Сафо.
 Основными   темами,   образами,  а  также  интонациями   «ПАНТЕРЫ»
характеризуется  и  вторая книга поэтессы под изысканным  названием
«МАНЖЕТ»  (СПб, 2002)1. И здесь в изображении предметов преобладает
чувственное  начало («И прекрасен был, чуть не  порочно,  цвет  его
бирюзово-молочный…» – о винограде), дают о себе  знать  все  те  же
интонации  любовных молений («…желанней быть нельзя – впусти  меня,
впусти!»),  образы обаяния-прикосновения («Голос  ласковый  в  меня
проникает  и  струится, в жилах матово звеня»), поэтизация  женской
стати:  «Тебя  когда-то  мог Роден слепить,  но  не  слепил…».  Зов
Эллады,  обращенный на утоление как эстетической, так и чувственной
страсти,  слышен  и  здесь («Озарение»). Что  же  касается  эпитета
(особенно  цветописи), то в «МАНЖЕТЕ» он достигает, можно  сказать,
превосходной степени: в известный момент лирическая героиня ощущает
в  своем  теле «кружевную легкость», видит «будто намеком вьющиеся»
волосы своей подруги и весь ее облик с «простынным, бледно-голубым,
как будто вылинявшим взглядом…».
 Можно   сказать,   что   проявившаяся   в   «ПАНТЕРЕ»   повышенная
чувствительность   к   миру   достигает   в   новой   книге   явной
гиперощутимости,    способной    создать    иллюзию     реальности,
удовлетворяющую живым потребностям: «Мы бродим не  спеша:   желаний
нет  –  все  происходит». В значительной части стихотворений  книга
построена  на зыбких, ускользающих ассоциациях – как знаках  трудно
выразимых,  суггестивных переживаний («Ассоциации», «Лермонтомагия»
и др.).
 Не  меньшая, если только не большая, чем в «ПАНТЕРЕ»,  отдается  в
«МАНЖЕТЕ»   дань  и  парадигме  тела  со  всей  его  уже   знакомой
топографией  «бороздок,  извивов,  складок,  выпуклостей,  впадин».
Наиболее  изощренные эпитеты достаются именно ему:  «Слишком  легок
запястий дым», «а рука – перепев, перегиб лебединый». Оно выступает
здесь  для героини даже в некотором роде показателем в развитии  ее
самопознания:  «И что я так страстно хотела? И что я  так  страстно
искала  душой,  отчужденной от тела?..»,  «А  после  все  сделалось
проще:  влюблялась в осенние рощи, в весенние скверы  влюблялась…»,
«А телом – к тебе прижималась…».
 Нельзя  также  не  отметить  и  более  развитую  во  второй  книге
структуру   поэтического  выражения,  в  частности,  диалогического
характера, в котором один лирический импульс («Мой алчный  дух  все
устремляется    тобой    владеть…»),    сталкиваясь    с    другим,
противоположным  («…но  прикосновение твое вдруг  гасит  страсть»),
приводит  конфликт к гармоническому разрешению:  «И  дух  смиряется
мой,  плавает,  парит  в  объединении  с  твоим,  легчайшим».   Так
построены, например, стихотворения «Дуэт», «Растворение страсти».
 Диалогический   характер   проявляется   здесь   не   только    на
психологическом   уровне   «романа»,   но   также   и   на   уровне
интонационном,  за  которым скрывается ни  много  ни  мало  –  сама
концепция    мировосприятия.   Так   интонациям    животрепещущего,
импульсивного  характера  («Пахнет  клевером  сладко-сладко  –   о,
пьянящая  цветопрыть!») противопоставляются интонации приглушенные,
с  ровным,  замедленным течением стиха, как  бы  заторможенным  под
действием некой энтропии: «Но знак беды – он есть о смерти знак:  и
нет  тебя – и нет меня… почти что». Эти последние, правда, в стихах
Битаровой не преобладают, хотя ими и завершается ее вторая книга:
         По Невскому бродила фантазерка:
         взгляд оставался призрачным, но зорким –
         мерещились мне таинства потока,
         и было мне светло и одиноко. 
 Возобладает  ли  из них что-нибудь одно? Продолжит  ли  творчество
Битаровой  развиваться в раз и навсегда намеченном в  первой  книге
направлении  «импульсивной», «страстной» лирики  (и  тогда  нам  не
миновать  уже  третьей встречи с давней знакомицей «ПАНТЕРОЙ»)  или
повернет оно на новый путь в разработке неиссякаемой темы  любви  –
предстоит еще узнать с выходом последующих книг поэтессы.
К содержанию || На главную страницу