Л.П. ГАГЛОЙТЭ

СБОРНИК «ЗИУ» И КРИЗИС КЛАССИЧЕСКОЙ ПАРАДИГМЫ ХУДОЖЕСТВЕННОСТИ


   Литературная жизнь  Осетии  в  начале  20-х  годов  XX  столетия
представляла  собой  сложную  и  противоречивую  картину.  С  одной
стороны,   как   указывают  исследователи,  многие  из   осетинских
писателей  горячо  взялись за дело создания новой культуры  вначале
«не  столько  творчеством, сколько своей  деятельностью  в  области
просвещения,   газетно-журнального  и   вообще   книгоиздательского
дела»1.  Так,  Цомак  Гадиев редактирует газету «Рæстдзинад»;  Гино
Бараков  организует и издает газету «Кермен» и поэтические сборники
на  ее  базе.  Будучи затем редактором «Рæстдзинад»  он  инициирует
издание литературного приложения «Размæ» («Вперед»), которое станет
мощным  фактором  оживления литературной жизни в Осетии.  Соответст
венно,  на Юге Осетии Чермен Беджызаты становится редактором газеты
«Хурзæрин», заведующим Госиздатом...
   В  то  же  время  в плане собственно художественного  творчества
наблюдается  иная  тенденция:  писатели  не  обращаются   к   темам
современности. Более того, некоторые из них по существу  совершенно
уходят  в  стихию  национального фольклора: «Даже  Гино  Бараков  и
Георгий  Малиев,  –  справедливо пишет тот же исследователь,  –  не
говоря  уже  о  Давиде  Хетагурове и Георгие  Цаголове,  наибольших
успехов достигают именно в разработке фольклорных сюжетов»2.
   Феномен  указанной антиномии в осетинском литературном  сознании
и составит предмет нашего анализа. В известном стихотворении Нигера
«Небо  улыбнулось...»  отразились мучительные  раздумья  автора  по
поводу   своего  вынужденного  молчания,  к  преодолению   которого
настоятельно  призывало  «чувство  долга  и  ответственности  перед
народом»3   (бывшем  одной  из  основных  интенций  дореволюционной
осетинской  лирики4), и невозможности нахождения для него  должного
поэтического  эквивалента: «Думы мчатся  чередой,  сердце  довольно
ими.  //  Руки  дрожат,  уста умолкли. // Меня  сердце  никогда  не
обманет  //Знаю,  надо петь во весь голос ныне. //  Но  какова  эта
песня? // Этого я еще не ведаю ясно // О чем мое слово, каково  оно
будет»5. (Перевод Х.Ардасенова).
   Необходимость   смены   типа   авторского   высказывания    ясно
осознавалась  и Цомаком . Но субъектом этой смены он видит  молодых
поэтов: «Жизнь движется стремительно вперед. Молодые поэты!  Будьте
всегда в ее передних рядах. Жизнь требует песен борьбы, новых песен
борьбы  за  новую жизнь», – обращался к ним Гадиев  в  рецензии  на
сборник    «Свирель»   («Уадындз»)6   в   1927   году.    Понимание
недостаточности прежней медитативной лирики звучит и в  призыве  Г.
Баракова:
   
                  Цы дзурыс дæ зæрдæйы маст?
                  Æмбæхс уал дæ фæндыры хъазт
                  Нырма уал да бынат кæн авд дуары фæстæ...
                  Ды бамбæхс дæ рыст зæрдæ дард7.
   
                  (Зачем говорить о горечи сердца?
                  Спрячь покуда свой фæндыр.
                  Твое место пока за семью дверями,
                  Ты спрячь подальше боль своего сердца...)
                                           Подстрочный перевод
   
   Обращения  старших  осетинских поэтов именно к  молодым,  только
вступающим на стезю литературы, были не случайны. В них  и  надежда
на  большую  их  способность откликнуться на зов  эпохи,  в  них  и
предупреждение – «Жизнь требует н о в ы х  (разбивка Цомака – Л.Г.)
песен  борьбы», а не надрывных песен печали и горечи,  свойственных
дореволюционной лирике.
   Однако  при  всех  преимуществах, которые  имели  молодые  поэты
перед  старшими  при  обращении  к темам  современности,  им  также
приходилось     преодолевать     инерцию     привычных     пределов
художественности.   Со  всей  наглядностью  это   продемонстрировал
сборник    «Зиу»    («Коллективный   труд,    помощь»),    изданный
новоиспеченной Ассоциацией осетинских пролетарских писателей в 1925
году в Москве под эгидой ВОАПП8.
   В  предисловии  к  сборнику  говорилось:  «Осетинский  читатель,
скорее  всего, не знаком с большинством писателей «Зиу». Не знаком,
потому  что  эти  писатели  лишь  в последние  дни  приблизились  к
литературе,  лишь  в  последние годы революции взялись  за  перо...
Писатели, представленные в этом сборнике, все плоть от плоти, кость
от  кости трудящихся Осетии. Поэтому они поставили перед собой цель
сплотить вокруг «Зиу» новых революционных писателей и вместе с ними
в настоящем зиу, ежедневном зиу потрудиться над осуществлением цели
всего  пролетариата».  Дальше  в  предисловии  предъявляется   счет
старшим товарищам. «Из тех, кого мы знали до сих пор как осетинских
писателей,   никто  определенно  не  встал  на  путь  революционной
литературы. Дальше бессильного подражания Коста Хетагурову они и не
пошли  в своих творениях. Никого они не звали, никого не приблизили
к  литературе. Поэтому они остались вне связи со строителями  новой
жизни, очутились в одиночестве»9.
   По  предисловию  видно,  что  необходимость  выстраивания  новых
отношений искусства с реальностью очень четко осознавалась молодыми
поэтами. Фундаментальный разрыв с прошлым, ощущаемый ими как первое
и  непременное условие успешного решения означенной задачи, конечно
же,   сопровождался   несправедливыми   наскоками   на   осетинскую
дореволюционную  литературу10. Но сейчас  важно  отметить  иное,  а
именно:   поиск   пролетарскими  поэтами   нового   художественного
дискурса,  способного охватить «все стороны нашей жизни,  все,  что
формирует, все, что приближает ее к коммунизму, для чего «и  языком
и  культурой  и  традицией  нужно  будет  воспользоваться,  как  ин
струментом,  а не самоцелью, и работать, как рабочий на стройке»11.
Как  же  эта  новая жизнь должна была воплотиться  в  поэзии?  Увы,
«стихотворения  альманаха  остались  свидетельством  первых,  неуве
ренных  шагов советской осетинской поэзии»12, неумелыми  перепевами
лирики  безвременья  с  ее  мотивами  страдания,  грусти,  тяжелого
положения  социальных низов с соответствующими тематике  атрибутами
поэтики.
   В  рецензии  на  сборник осетинский критик  тех  лет  Г.  Бекоев
справедливо  писал: «Не хотелось бы быть слишком  требовательным  к
начинающим поэтам. Но раз они считают себя призванными сделать  то,
что оказалось не под силу старшему поколению, то да будет позволено
предъявить к участникам сборника некоторые требования»13.  И  далее
критик  разбирает стихи сборника одно за другим,  в  частности,  он
пишет:  «При чтении стихотворения «Ночь» («Æхсæв») хочется спросить
автора,  что  этим он хотел сказать? Конечно, описания  (природы  –
Л.Г.)  встречаются в поэзии, но забавляться ими в наши кипучие  дни
как-то   странно.   Странно  и  то,  что  стихотворение   написано,
безусловно, под влиянием русской поэзии дореволюционного времени, а
именно  поэзии эпохи 70-80-х годов прошлого столетия, когда силы  и
способности могли тратиться на любование пустяками, так  как  иного
применения им не было». Критик приводит выдержку из стиха:
   
                  Сабыр ленк кæны уæларвыл
                  Дзаг сыгъзæрин мæй:
                  Хъазы уый бæрзонд æврæгътыл
                  Йæ гъуыстæг тынтæй.
   
                  (Тихо плывет в небесах
                  Полная золотая луна,
                  Играет высоко в облаках
                  Своими чудными лучами.)
                                 Подстрочный перевод
   
   Он   резонно   спрашивает:  «Не  ясно   ли,   что   эти   образы
переведены?..  Разве  в  наше время можно  найти  оправдание  таким
школьным  упражнениям, и какое это имеет отношение к  революционной
нашей  эпохе?  Разве  люди, признающие мир как  «мастерскую»  могут
рассматривать  явления  природы с чисто эстетической  стороны,  вне
зависимости от человека, призванного преобразить мир?»14
   По   поводу  других  стихотворений  «Фæндыр  асасти»  («Сломался
фандыр»),  «Ма хъыг кæн» («Не печалься») Сико Кулаты критик  пишет:
«Это  все из поэзии самого мрачного времени – реакции 80-х годов...
Это  из  Надсона и Минского... Не странно ли, что в  1921  году,  в
момент   величайшего  напряжения  революционной   борьбы,   человек
умилительно и слезливо обращается к милому с увещанием не  грустить
по   поводу   осенней  непогоды  и  зимней  стужи,  т.к.   наступит
обязательно  весна  и  будет  петь соловей.  Это  пророчество  было
понятно  в  устах Надсона и др. созвучных ему поэтов,  оно  по  тем
временам  оказывало даже известное воздействие.  Но  в  наше  время
подобная волынка просто скучна и потому недопустима»15.
   Рецензия  Г.  Бекоева  как  нельзя  лучше  показывала  то,   что
интуитивно  чувствовалось  старшими литераторами,  –  «так  же  про
другое» было писать нельзя (чем и объясняется пространность  нашего
цитирования).   Именно  в  этом  следует  искать  источник   неудач
осетинских авторов обоих поколений. Да и не только осетинских.  Как
пишет  современный рижский исследователь, определенная часть стихов
пролетарских  поэтов России «строилась на перепевах мотивов  поэзии
Надсона  и  его эпигонов (до 1917 года), и поэзии С.Есенина  (после
1921 года). Пролетарские поэты выступали здесь как подражатели,  их
бытовая лирика была слабой и неоригинальной...»16
   Если  вспомнить, что сборник «Зиу» оказался изданным под  крылом
ВОАПП  (Всесоюзное объединение ассоциаций пролетарских  писателей),
то становится ясно – «болезни роста» русской пролетарской поэзии  с
разницей в несколько лет повторились в осетинской. Было бы  слишком
просто,  однако,  объяснить  все  эти  схождения  только  влиянием.
Причина лежала глубже, и на нее верно укажет К.Фарнион в ответе  на
обвинение в «есенинщине»: «С давних пор осетины жили в ущельях  гор
тяжело  и  бесправно... Невозможно, чтобы народ, который всю  жизнь
жил,  еле  сводя  концы  с концами, внезапно  стал  радостным...  А
литература  есть не что иное, как отражение жизни»17.  Тут  Фарнион
близко подошел к ответу на вопрос, почему осетинская поэзия пока не
отвечала   утопическим   умонастроениям   эпохи,   слишком   резкий
требовался  переход  от  привычных  навыков  и  приемов  к  новому,
романтическому, видению и художественному освоению мира.
   Поиски  новых  тем и средств выразительности пока ограничивались
рамками  поэзии,  отвечающей как мировоззрению  молодых  осетинских
поэтов, «вчерашних крестьянских парней, стоявших, фактически, между
городом  и аулом, новостройками и дедовскими башнями»18, так  и  их
художественными возможностями и привязанностями. Вот почему  многие
из   них   оказались  в  поле  притяжения  лирики  С.  Есенина,   с
колоссальной силой выразившей сложный и драматический строй  чувств
деревенского    человека,   вовлеченного   в   стихию    социальных
преобразований.
   Надо  отдать должное – на этом пути у осетинских поэтов  были  и
явные  удачи (отметим стихотворение Фарниона «Не могу забыть»  –  о
родном  селе  и  воспоминаниях детства и др.). Но  больше  все-таки
оказалось  именно «есенинщины». Неслучайно Гино Бараков выступил  в
печати  с цитированной выше резкой отповедью «упадочническим»,  как
тогда выражались, настроениям в поэзии. Хотя «в рассуждениях его, –
пишет  Н.  Джусойты,  –  заметно  наслоение  голого  социологизма»,
выступление его «против слезливой лирики, мелких скорбей и нытья...
было необходимо и своевременно»19.
   Как   видим,   осетинскими   критиками   и   поэтами   ощущалась
настоятельная   потребность  в  появлении  нового,  волевого   типа
авторского  сознания, способного реализоваться в адекватных  формах
поэтического  дискурса.  Удовлетворить ее  собственными  силами  не
представлялось  возможным.  Следовало  расширять  свой  поэтический
кругозор, овладевать литературными познаниями, чтобы, как писал  Г.
Бекоев  в другой статье, «понять ход исторической жизни и указывать
путь  вперед»20. О необходимости учебы в деле создания  качественно
новой  осетинской поэзии писали и другие критики.  Эта  идея  стала
господствующей среди осетинских литераторов21.
   Оставалось    только    найти    образец,    конкретный     опыт
художественного  воплощения  социалистических  иллюзий,   способный
помочь  «разметать старые ритмы и образы». Во многом таким примером
для  осетинской  литературы тех лет, как показывает исследование22,
явилась  поэзия  «самого небесспорного гения»23, наиболее  адекватно
выразившего содержание грандиозного катаклизма истории –  Владимира
Маяковского. Но это тема уже другой статьи.

   
ПРИМЕЧАНИЯ

1  Р.  Тедеты. Осетинская советская поэзия (20-е годы). – Цхинвали,
1975. С. 24.
2  Там же. С. 47.
3  X.  Ардасенов.  Цард  æмæ поэзи. Критические  статьи.  –  Ордж.,
1962.С. 109.
4  См.  об  этом:  Л.  Гаглойтэ. О некоторых  аспектах  реализации
творческих интенций Коста Хетагурова в осетинской поэзии 20-х годов
// В кн.: Венок бессмертия. – Владикавказ, 2000.
5  Нигер. Уацмыстæ. Дзæуджыхъæу, 1949. С. 130.
6  Ц. Гадиев «Нæ нæуæг поэттæ». // В кн.: «Уадынз». Цхинвал, 1928.
7  Г.   Бараков.  Размæ  //  Литературное  приложение   к   газете
«Рæстдзинад». 1928.– № 1.
8  «Зиу». – Москва, 1925.
9  Там же. С. 3-4.
10 Критик Г. Бекоев писал на это: «Мы придерживаемся иного взгляда
на нашу  литературу. Мы настаиваем на том, что вся  она  с  самого
своего возникновения носила яркий отпечаток революционности».
11 Архив  ЮОНИИ. Фонд С. Косирати. Д. 96; Г. Бекоев.  Литературно-
критические статьи. – Цхинвали, 1982. С. 109.
12 Очерки  истории осетинской советской литературы (1917-1964).  –
Ордж., 1967. С. 32.
13 Г. Бекоев. «Наши молодые силы» // Указ. соч. С. 111.
14 Там же. С. 113.
15 Там же. С. 113.
16 Д.   Ивлев.Русская  советская  лирика  1917-нач.1930   г.   г.
(Типологические аспекты).– Рига, 1981. С. 35.
17 К.  Фарнион. Критика æмæ литературæйы тыххæй // «Хурзæрин».   –
1928. – № 23.
18 Р. Тедеты.С. 61.
19 Очерки истории... С. 33.
20 Г. Бекоев. «Надо только учиться, меньше писать» // Указ. соч. С.
137.
21 С. Дзанайты. «Надо учиться» // Литературное приложение «Размæ».
1928.
22 См.:  Л. Гаглойтэ. Художественный опыт Маяковского и осетинская
поэзия 20-х годов. Дис. канд. филол. наук. – Спб. 1994.
23 И. Плеханова. Владимир Маяковский: трагедия сверхчеловечности. –
Иркутск, 1994. С. 7.
К содержанию || На главную страницу