Станислав НИКОНЕНКО

ЮРИЙ СЛЕЗКИН И ВЛАДИКАВКАЗ

   
   В  первые  послевоенные пять лет я с родителями жил  в  Риге.
Думаю, что это сыграло важную роль в моем интересе к неизвестной
русской литературе. Дело в том, что в те годы на рынке, да  и  в
букинистических  магазинах здесь продавалось  великое  множество
книг, выпущенных русскими издательствами Латвии, Литвы и Эстонии
до   1940  года,  то  есть  до  вхождения  этих  стран  в  СССР.
Разумеется,  в Риге преобладали латвийские издания.  Стоили  эти
книги   дешево,  поскольку  их  покупали  в  основном  любители:
напечатаны  в большинстве своем они были по старой орфографии  с
ятями,    ерами   в   конце   существительных   и   местоимений,
оканчивающихся  на  согласные  буквы,  фитами,  ижицами,  и  пр.
Молодежь их читать была уже не способна. Однако мне почему-то не
составляло  труда прочесть даже «Войну и мир» и «Три мушкетера»,
многие романы и рассказы Тургенева именно в старой орфографии. Я
и   еще   несколько  моих  друзей  пристрастились  к   посещению
букинистов,  где мы выискивали книги писателей, не  входивших  в
школьную  программу. Так я открыл для себя  наряду  с  западными
писателями  –  Сигрид  Унсет, Евгенией  Марлит,  Октавом  Мирбо,
Оливией  Уэдсли, Эдгаром Уоллесом и др. – писателей  русских,  о
которых   ничего  не  было  известно:  Бориса  Зайцева,  Георгия
Гребенщикова,  Сашу  Черного, Михаила Арцыбашева,  Юрия  Галича,
Тэффи,   Ивана   фон  Нолькена,  Крыжановскую-Рочестер,   Сергея
Минцлова и многих-многих других.
   Сегодня,   когда  я  читаю  мемуары  некоторых   литераторов,
поливающих советское время за всякого рода запреты, меня  просто
коробит. Эти запреты существовали лишь для ленивых, для тех, кто
хотел,  чтобы ему все подносили на блюдечке с голубой каемочкой.
На деле же можно было купить или достать, или взять в библиотеке
любую книгу. Просто нужно было знать, что вам нужно. Так, помню,
уже  в  более  позднее время, примерно году в  восьмидесятом,  я
купил  в  Риге  в  букинистическом магазине книгу  американского
автора,  книгу, хотя и бредовую, но выпущенную в  США  только  в
течение  1964  года  тиражом около 9 миллионов  экземпляров.  По
антисоветской  и антикоммунистической направленности  «Архипелаг
ГУЛАГ» в сравнении с этой книжицей – детский лепет. А между  тем
книжка  свободно продавалась и стоила она, кажется, полтора  или
два рубля. Впрочем, для того времени цена вполне солидная.
   Интерес к неизвестным авторам и книгам породил во мне желание
разделить  свою радость обретения нового с другими людьми.  Так,
кажется, с 1961 года я начал публиковать сначала в периодических
изданиях,  а  затем  и  отдельными книгами произведения  Аркадия
Аверченко,   Тэффи,   Юрия  Галича,  Сергея  Минцлова,   Михаила
Арцыбашева,   Бориса  Зайцева,  Михаила  Осоргина,   Ивана   фон
Нолькена, Ивана Лукаша, Юрия Мандельштама. Все это были  авторы,
оказавшиеся в эмиграции. Однако были писатели, которых я впервые
прочитал  в  рижских эмигрантских изданиях и лишь потом  открыл,
что они жили и творили в Советской России. К их числу относились
Пантелеймон  Романов  и  Юрий Слезкин. Весьма  скупые  и  весьма
нелестные отзывы я нашел о них в советских изданиях, особенно  о
Пантелеймоне   Романове.  Однако  и  Слезкину   доставалось   от
литературоведов периода «оттепели»: они почему-то узрели  в  нем
недруга  и  гонителя  Михаила Булгакова. Ничего  более  нелепого
трудно  было  себе  представить. Друг  Булгакова,  его  если  не
учитель,  то,  во  всяком случае, доброжелательный  проводник  в
литературный  мир  был  представлен этими «исследователями»  как
некий  завистливый злой демон. О чудовищной абсурдности подобной
оценки я уже писал.
   Я увидел в Слезкине совсем иного человека и писателя: умного,
благожелательного,   оригинального,   широкого,    необыкновенно
талантливого.   Было,   правда,   у   него   свойство,   которое
отрицательно  сказывалось на его имидже в глазах людей,  далеких
от  литературы  и  плохо  понимающих  специфику  художественного
творчества. Он обладал, в общем-то, не столь уж распространенной
способностью  проникать в суть человека,  и,  схватывая  внешние
черты,  воспроизводить  в  своих  рассказах,  повестях,  романах
образы людей вполне реальных. (Так, один из моих близких друзей,
крупный   ученый-космолог,  академик  Акбар  Турсунов,  прочитав
повесть  Слезкина  «Разными глазами»,  сказал:  «Послушай,  ведь
Валентин  Медынцев – это Максимилиан Волошин».  В  эпизодическом
персонаже  повести  – Валентине Медынцеве Слезкин  действительно
дал   портрет,   характер   и  суть  космических   представлений
Максимилиана Волошина, с которым был дружен на протяжении многих
лет).
   Эту  его  способность, в частности, с укоризной отмечала  его
мать  в  одном из писем. «Милый Гога, – писала она,  –  мне  так
нравится  все,  что ты пишешь, но, ради Бога,  не  выводи  наших
знакомых.  Мне  стыдно давать им твои книги, они узнают  себя  и
обижаются».  Понятно, что обижались люди, которые  не  понимали,
что  литература  вовсе не копирует действительность,  а  создает
новую реальность.
   Слезкин,  как  губка,  впитывал в себя впечатления  и  мог  с
невероятной точностью воспроизвести реальные события и  реальных
людей,  и  не только. Когда это не затрагивало ничьих интересов,
его  произведения принимались спокойно. Так, в романе «Брусилов»
он  создал  живой образ собаки Брусилова, потому что  хорошо  ее
знал и играл с нею в детстве (Брусилов и отец писателя, генерал-
лейтенант  Лев  Михайлович  Слезкин,  были  друзьями  со  времен
пажеского корпуса, где вместе учились; вместе участвовали в боях
на  Шипке).  Однако, когда знакомые узнавали  себя  в  некоторых
персонажах произведений Слезкина, они не всегда были в восторге,
потому что, конечно же, писатель порой вскрывал в создаваемых им
образах   свойства,  черты  характера  прототипов,   старательно
скрываемые  от окружающих. Ведь настоящий художник  проникает  в
глубины  души.  Поэтому, как у живописцев, так  и  у  писателей,
создаваемые  ими  портреты  часто  не  совпадают  с   внешностью
портретируемых.
   Вся   эта   преамбула  мне  потребовалась  для  того,   чтобы
исследователи, да и читатели произведений Слезкина не  видели  в
нем  всего  лишь поверхностного беллетриста (каким его  особенно
старались представить литературоведы последних сорока лет).
   Некоторые  неизвестные факты его биографии, его происхождения
и  родственных связей заставляют более внимательно вчитываться в
его произведения.
   В  этой  небольшой  заметке  я  коснусь  лишь  одной  детали,
вычитанной  из  дневника Слезкина, которой я  прежде  не  придал
особого  значения.  Однако она, эта деталь,  сыграла,  очевидно,
немалую  роль  в  его судьбе. И поэтому стоит о  ней  поговорить
подробнее.
   Говоря о связях своих предков с литературой, Слезкин называет
имена  Д.В. Веневитинова, В.А. Вонлярлярского, упоминает, что  и
его  отец  был  автором  пьесы «Лучи счастья»,  поставленной  на
сцене,  а  также мимоходом замечает, что находится в свойстве  с
Львом   Николаевичем  Толстым.  Вот  этому  свойству,  то   есть
родственной   связи,   возникающей   после   женитьбы    близких
родственников, я и не придал того значения, которого она  вполне
заслуживала. Подспудно, конечно, я пытался установить,  есть  ли
упоминания фамилии Слезкина в сочинениях, письмах Толстого. Нет.
На этом я успокоился.
   Однако, когда я задумался о поездке писателя из Чернигова  во
Владикавказ,  где в ту пору Главнокомандующим белой  армией  был
генерал Эрдели (в «Столовой Горе» писатель упоминает о «Северном
Кавказе,  охраняемом генералом Эрдели», Дарьял, 2005,  №  3,  с.
38), то внезапно в мозгу пронеслась строчка из послужного списка
генерала  Льва Михайловича Слезкина: «женат на Вере  Георгиевне,
урожденной Эрдели»…
   Вот   оно,   то   самое  свойство!  Вера  Георгиевна   Эрдели
приходилась   старшей  сестрой  Ивана  Георгиевича   (Егоровича)
Эрдели,  женившегося в 1891 году на племяннице  Софьи  Андреевны
Толстой Марии Александровне Кузминской!
   И,  несомненно, когда Слезкин направлялся во Владикавказ,  он
ехал не в пустоту – ведь здесь командовал его родной дядя!
   К   сожалению,  никаких  документальных  свидетельств  о   их
взаимоотношениях мне найти не удалось. Возможно, они  когда-либо
обнаружатся.  Ни  Булгаков в своих «Записках  на  манжетах»,  ни
Слезкин в дневнике не упоминают о встречах с генералом Эрдели.
   
   
   *  *  *
   Теперь  мне  хочется вернуться к началу моего  поиска.  Итак,
передо  мной  было  два  факта: запись в  личном  деле  генерала
Слезкина  о  женитьбе  на  Вере Георгиевне  Эрдели  и  запись  в
дневнике  Юрия  Слезкина  (недатированная,  возможно,  сделанная
задолго до систематического его ведения с 1932 г.) о том, что он
находится в свойстве с Львом Николаевичем Толстым.
   Я  прочитал  все места в сочинениях и письмах  Толстого,  где
упоминается Эрдели. Их не так много, и можно их привести.
   Но  прежде  я отмечу следующее обстоятельство: ни вдова  Юрия
Слезкина Ольга Константиновна (с которой я был знаком с середины
1960-х  годов и поддерживал дружеские отношения до последних  ее
дней  –  она скончалась в 1981 году в возрасте 86 лет,  сохранив
прекрасную  память,  живой ум, энергию, общительность),  ни  сын
писателя  Лев Юрьевич Слезкин, с которым я дружу почти  тридцать
лет, ни разу не обмолвились о каком-либо родственном отношении к
семье  Толстого. Когда я спрашивал напрямую, они отвечали,  что,
кажется,  какие-то связи были, но ничего конкретного сказать  не
могли.  Я  сделал  естественный вывод:  сам  писатель  не  хотел
афишировать  эту родственную связь ни среди своих  домашних,  ни
среди друзей и знакомых. Этот факт он оставил лишь для дневника.
Почему? Ведь, казалось бы, даже самодостаточному человеку, каким
был  Юрий Львович Слезкин, в возрасте тридцати лет издавший свое
первое  собрание сочинений в 3 томах, по чьим книгам были  сняты
фильмы  как в России, так и в Германии, чьи пьесы шли на  сценах
крупных московских театров, даже такому человеку была бы  лестна
известность в качестве пусть дальнего, но родственника  великого
классика!
   Я нашел объяснение этой скрытности чуть позже.
   А пока вернемся к семье Льва Толстого.
   Первая   запись   в   дневнике  Льва   Николаевича   Толстого
относительно  Эрдели появляется 18 августа 1890  года:  «Вечером
приехал   Эрдели»…  (Специально  не  указываю  тома  и  страницы
сочинений  писателя, поскольку в разных изданиях они  –  разные;
проще найти по дате записи).
   Следующая  запись сделана 25 декабря того же года:  «Третьего
дня приехала Маша Кузминская с Эрдели. Жаль их. Нехорошо».
   Записи о посещении Эрдели Ясной Поляны сделаны еще 22 мая и 8
октября  1891  года. Все. Записи эти нейтральны,  без  эмоций  и
оценок.
   Впечатления Софьи Андреевны Толстой о встречах с Эрдели более
эмоциональны,  более  подробны  и  вносят  некоторую  ясность  в
понимание  ситуации.  Вот  несколько фрагментов  из  «Дневников»
Софьи  Андреевны. 24 декабря 1890 г.: «Маша Кузминская с  Эрдели
не особенно приятны: ни то, ни се, объявить женихами не велят, а
ведут себя так». 25 декабря того же года: «С Эрдели в первый раз
говорила откровенно об его отношениях к Маше Кузминской и об его
свадьбе  будущей. Они жалки с Машей; им так хочется соединиться,
и все что-то мешает».
   Между  прочим, мешал и Л.Н. Толстой. Вот что он писал  матери
Маши  Татьяне Андреевне Кузминской 9 января 1891 г.: «Маша  твоя
очень  мила, но страшна: страшно так ставить всю жизнь  на  одну
карту, как она делает, что я ей и говорю» (Толстой Л.Н. ПСС,  т.
65. С. 218).
   Вернемся  к  «Дневникам» Софьи Андреевны.  5  января  1891г.:
«Маша Кузминская читала мне письмо Эрдели. У них все там сплетни
и неприятности; бедные, молодые, все это терзанье напрасное».
   7 января 1891 г.: «Маша Кузминская совсем безлична: она вся в
своей любви к Эрдели, и весь мир для нее перестал существовать».
   10  января  1891  г.: «После обеда все три девочки  ездили  в
Ясенки и привезли с курьерского поезда Эрдели: он едет к матери.
Как  птицы,  парочкой сидят и что-то щебечут они  с  Машей  весь
вечер».
   20  января  1891 г.: «Приехал Эрдели; его мать не соглашается
на его брак с Машей еще почти на 3 года. Маша ужасно расстроена,
он,  по-видимому, тоже. Все мы плакали, очень  их  жаль,  но  не
договорились ни до чего. Он жалкий, слабый мальчик».
   9  июня 1891 г.: «Таня моя говорила горячо и раздражительно о
том,  какие  должны  быть отношения между супругами.  Потом  все
разбрелись:  кто  писать, кто купаться; Маша Кузминская  ушла  с
приехавшим  женихом,  Эрдели. Славный  он,  добрый,  симпатичный
мальчик. Но мальчик! вот что страшно, ему 20 лет».
   Оказывается,  именно  юный возраст жениха  беспокоил  и  Льва
Толстого,  и  его супругу! Ведь Маша Кузминская  на  год  старше
своего жениха.
   Обратимся к указателям Собрания сочинений Л.Н. Толстого  (М.,
1985.  Т.  22. С. 552) и «Дневников» С.А. Толстой (М., 1978.  С.
664). В первом случае читаем: «Эрдели Иван Егорович (род. в 1870
г.), с 1891 г. муж М.А. Кузминской»; «Эрдели Мария Александровна
(1869-1923),  дочь  А.М. и Т.А. Кузминских». Во  втором  случае:
«Эрдели (рожд. Кузминская) Мария Александровна (1869-1923), дочь
Т.А.  Кузминской»; «Эрдели Иван Егорович (род. в 1870  г.),  муж
М.А. Эрдели».
   Как  видим, сведения совпадают. Некоторое удивление  вызывают
два  момента. Первый: а когда же умер И.Е. Эрдели, если  даже  в
1985 г. не указана дата его смерти. И второй: кем он, вообще-то,
был,  помимо положения супруга? Ведь все же близкий родственник.
О   других,  даже  просто  знакомых,  в  указателях  сообщается:
пианист,   губернатор,   философ-идеалист,  литератор-толстовед,
яснополянский  крестьянин, землевладелец… И  т.  п.  А  о  Иване
Егоровиче Эрдели – ничего.
   Однако,  если  провести некоторую идентификацию  с  одним  из
видных  деятелей  послереволюционного  Белого  движения,  то  мы
узнаем   многое,   в  том  числе  и  дату  смерти   мужа   Марии
Александровны Кузминской.
   Но,  даже  не  приступая к идентификации, а просто  проследив
дальнейшую  судьбу скромного молодого человека  по  дневникам  и
ежедневникам  С.А.  Толстой,  мы обнаружим  не  только  эволюцию
отношения жены Толстого к жениху, а затем и мужу племянницы,  но
кое-какие сведения, которые позволят нам яснее представить облик
этого человека.
   19  сентября  1891  г.: «До 25 августа  готовились  весело  к
свадьбе  Маши Кузминской. Закупали, делали фонари, украшения  на
лошадей, флаги и т. д. 25-го утром я благословила Ванечку Эрдели
с  братом  Сашей и повезла его в карете в церковь. Мы  оба  были
растроганы.   Мне  жаль  было  этого  юного,  чистого,   нежного
мальчика, что он так рано берет на себя обязанности и что он так
одинок».
   Итак, свершилось. Маша Кузминская и Иван Эрдели стали мужем и
женой.
   Теперь   Иван  Эрдели  надолго  исчезает  из  заметок   Софьи
Андреевны. Иногда промелькнет: писала письмо Ванечке  Эрдели.  2
октября  1912 года запись в ежедневнике: «Уехала сестра  Таня  и
Ванечка Эрдели». Теща и зять.
   Существенны, и очень, следующие две записи.
   16   мая  1917  г.:  «Приехал  И.Е.  Эрдели.  Был  на  войне,
произведен  в  генералы  47-ми лет,  а  все  такой  же  веселый,
подвижной,  бегал  с детьми на pas-de-geant,  играл  вечером  на
рояле».
   И  2  марта  1918 г.: «Ваня Эрдели прекрасно играл  на  рояле
разные вещи».
   Итак,  лишь  спустя двадцать семь лет после первых упоминаний
об Иване Эрдели мы узнаем, что он был военным. И что именно этот
генерал   фигурирует   во   многих  мемуарах   и   справочниках,
посвященных   гражданской  войне,  мы  узнаем  из   воспоминаний
генерала   А.И.Деникина  «Очерки  русской  смуты».  Генерал   от
кавалерии Иван Георгиевич Эрдели в конце августа 1917  года  был
арестован  за  поддержку  Верховного  главнокомандующего   Лавра
Георгиевича    Корнилова,   выступившего    против    Временного
правительства, и содержался в Быховской тюрьме вместе с  другими
генералами.  Деникин  пишет о разговорах  за  общим  столом,  за
которым собирались заключенные генералы: «В другом месте  Эрдели
начал  о  Толстом, с которым он в дальнем родстве и  знаком  был
лично,   и   кончил   параллелью  между   литературными   типами
французской  и  русской  женщины, обнаружив  неожиданно  большую
эрудицию и тонкое литературное чутье».1
   Как видим, Иван Егорович Эрдели из записей Льва Николаевича и
Софьи Андреевны Толстых, Ванечка, как несколько раз его называла
Софья  Андреевна,  и  генерал  Иван Георгиевич  Эрдели,  дальний
родственник Толстого (как пишет о нем А.И. Деникин), – одно и то
же  лицо,  ибо  трудно  (хотя и не невозможно)  вообразить,  что
существовало  два Ивана Эрдели, родившихся в 1870 году,  дальних
родственников  Толстого, только один из них Егорович,  а  другой
Георгиевич.
   Из различных справочников (наиболее солидный и достоверный из
них  «Биографический  справочник  высших  чинов  Добровольческой
армии и Вооруженных Сил Юга России» Н. Рутыча (М., 1997. С. 287-
288)  мы узнаем, что годы жизни Ивана Георгиевича Эрдели – 1870-
1939,  что  он происходил из старинного венгерского  дворянского
рода (родоначальником его русской ветви стал венгерский военный,
поступивший на русскую службу в середине XVIII века),  некоторые
авторы  утверждают даже, что род этот был графским  (без  всяких
обоснований).
   Сегодня  мы  можем догадаться, почему нигде  в  указателях  к
сочинениям  Толстого  или дневникам Софьи Андреевны  Толстой  не
указана  дата  смерти  Эрдели:  тогда,  очевидно,  пришлось   бы
сообщать, что он являлся одним из руководителей Белого Движения.
Сегодня  подобная  информация  не возбраняется,  напротив,  даже
поощряется. Так что, будем надеяться, что в дальнейшем  издатели
сочинений  Л.Н.Толстого и дневников С.А. Толстой  смогут  внести
уточнения в указатели и комментарии.
   Остановимся  вкратце на основных вехах военной  службы  Ивана
Георгиевича Эрдели:
   1890  г.  –  выпущен из Николаевского кавалерийского  училища
офицером в Лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк.
   1891  г.  –  смерть  брата и женитьба на Марии  Александровне
Кузминской.
   1897 г. – окончил Николаевскую академию Генерального штаба по
1-му разряду.
   1905 г. – полковник.
   1907 г. – командир 8-го Драгунского Астраханского полка.
   1910  г.  – генерал-майор и командир Лейб-гвардии Драгунского
полка.
   1911 г. – зачислен в свиту Его Величества.
   Май 1916 г. – генерал-лейтенант.
   Ноябрь 1916 г. – начальник 64-й пехоной дивизии.
   Март 1917 г. – командир 18-го армейского корпуса.
   Июнь 1917 г. – командующий 11-й армией.
   Июль  1917  г.  –  командующей Особой армией на  Юго-Западном
фронте, в которую входили войска гвардии.
   (В  различных источниках указывается, что в середине 1917  г.
он стал генералом от кавалерии; лишь Деникин один раз, очевидно,
ошибочно  называет  его  генералом от  инфантерии;  но  вспомним
запись Софьи Андреевны от 16 мая 1917 г.: «произведен в генералы
47-ми лет». Очевидно, она имела в виду именно получение Ванечкой
Эрдели  высшего  воинского звания (после  генерал-фельдмаршала),
ибо генерал-майором он стал семью годами ранее.)
   Был  награжден Георгиевским оружием, орденами Св. Анны  1,2,3
ст., Св. Владимира 3,4 ст., Св. Станислава 1,3 степени.
   После   бегства   из  Быховской  тюрьмы  вместе   с   другими
заключенными (Деникиным, Врангелем и др.) в конце ноября  прибыл
на  Дон и участвовал в формировании Добровольческой армии. О его
некоторых  успехах  во  главе конной  бригады,  а  затем  конной
дивизии  в боях с красными войсками упоминают и А.И. Деникин,  и
П.Н.   Врангель.   В   июле   1919   –   апреле   1920   г.    –
главноначальствующий на Северном Кавказе, затем был  эвакуирован
и  поступил в распоряжение Врангеля. С конца 1920 г. – эмигрант,
жил  в  Париже, работал таксистом, аккомпаниатором. Вел активную
работу  в РОВСе. Скоропостижно скончался в 1939 году и похоронен
в Сент-Женевьев де Буа.
   О  его  встречах  с  Булгаковым и Слезкиным  во  Владикавказе
ничего  не  известно,  хотя  некоторые  авторы  утверждают,  что
Булгаков чуть ли не жил в его доме. Очень сомнительно.
   Слезкин  же,  упоминая  генерала Эрдели  в  романе  «Столовая
Гора»,  не  выказывает  при  этом  никакого  эмоционального  или
родственного отношения.
   Вероятно, близких отношений между братом и сестрой  не  было.
Жизнь  Веры Георгиевны протекала вдали от столиц, особенно после
краха   ее   семейной  жизни  с  генералом  Львом   Михайловичем
Слезкиным.  Узнав о длительной связи мужа с известной варшавской
актрисой,  Вера  Георгиевна  подала на  развод.  Дело  приобрело
скандальную известность. Слезкин из гвардии в порядке  наказания
был  переведен  в  жандармские войска. Вера  Георгиевна,  забрав
маленького  сына,  на несколько лет уехала  с  ним  во  Францию.
Поэтому  так  случилось, что у будущего русского  писателя  Юрия
Львовича  Слезкина  первым  букварем был  французский  и  первым
языком, на котором он заговорил, был французский язык.
   Лишь  вернувшись в Россию и воссоединившись с отцом,  Слезкин
приобщился  к  русскому  языку  и  полюбил  русскую  литературу,
которой преданно потом служил на протяжении сорока пяти лет.
   Метания Слезкина во время Гражданской войны вполне понятны  и
объяснимы.  Он  был писатель и больше ничего не мог  делать.  Он
воспринимал  происходящее  как некое драматическое,  театральное
действо,  творящееся на земле отечества. Он  хотел  его  понять,
описать   и   по   мере  своих  сил,  убеждений  и  способностей
участвовать в нем.
   Думаю,  если  бы он захотел, он бы переступил  через  себя  и
обратился бы к дяде, Ивану Георгиевичу Эрдели, с просьбой  взять
его с собой – секретарем, делопроизводителем или еще кем-либо.
   Но  он  никогда не хотел покинуть свою страну, даже  в  самые
трудные  минуты жизни (хотя за границей у него были  и  брат,  и
родственники по линии отца и матери – во Франции, в Бразилии,  в
Аргентине).
   Так  Слезкин остался во Владикавказе, и, возможно, встреча  с
Булгаковым  дала толчок к новому повороту в его  творчестве  (он
больше не выдумывает своих героев и события, не ищет их, а берет
прямо из жизни и стремится как можно достовернее, прибегая порой
к  приемам  фантастики,  воплотить их  в  слове,  –  уже  первые
произведения  созданные после Владикавказа, демонстрируют  новый
качественный    прорыв   в   творчестве   писателя:    «Голуби»,
«Фантасмагория»  («Шахматный ход»), «Девушка с  гор»  («Столовая
Гора»),  а  в  Булгакове родила уверенность в своих писательских
возможностях.   Известно,   что   тесное   общение    художников
способствует  раскрытию  их  талантов,  помогает  выявлению   их
способностей, выбору своего собственного пути.
   Вот к каким размышлениям, поискам и находкам привели меня
несколько слов в дневнике Юрия Львовича Слезкина: «Я нахожусь в
свойстве с Львом Толстым».
К содержанию || На главную страницу