Елена БРЯНЦЕВА

А ДОЖДЬ ИДЕТ

                              РАССКАЗ
   

     Медленно  ползут по стеклу тонкие струйки воды. По ту  сторону
окна  дождь: серый, нудный и нескончаемый. Он стучит и  стучит  уже
который  день,  нагоняя  тоску. Мне видно,  как  он  моет  стальные
конструкции   подъемного  крана,  застрявшего  в   бездействии   на
заброшенной  стройке  с  полуразрушенным фундаментом  и  обгоревшим
вагончиком.  С  высоты шестого этажа я смотрю, как в  лицо,  в  его
пустую  кабину  с  разбитым стеклом и думаю, что, в  конце  концов,
дождь просто смоет этот кран с панорамы, как рука художника смывает
с полотна неудачно наложенный  мазок.
   В  квартире царит сумрак. Он – как укрытие от пошлости  и  суеты
дня.   В   нем   можно   немного   задержаться,   погоревать    над
быстротечностью  времен или просто зависнуть в состоянии покоя, как
давно остановившийся маятник смертельно уставших часов.
   За   круглым  столом,  массивным  и  старым,  перед  чашкой  уже
выпитого кофе, как всегда с прямой спиной и в индийском сари, сидит
моя  мама.  Духовные поиски привели ее в зрелые годы к беззаветному
служению  Кришне. Мама пытается прочесть на дне чашки  мою  судьбу,
зашифрованную  в  кофейной  гуще. Но  я  почему-то  не  хочу  знать
будущее.
   –  Мам,  ну что ты там высматриваешь? Все равно ничего  хорошего
уже не случится.
   –  Любишь  ты себя жалеть! – нотка презрения звучит в  ее  тихом
голосе. – Уныние – великий грех! Да... Надо иметь большое мужество,
чтобы жить в материальном мире! Здесь необходимо бороться за жизнь,
а ты имеешь привычку сдаваться без боя!
   –  Бороться  за  жизнь! Это звучит противоестественно!  Жизнь  –
изначально данность, почему меня вынуждают отвоевывать ее в  вечной
борьбе?!  Думаю,  надо просто уметь пребывать  в  ней  органично  и
легко, вот как эта муха! Я так и не овладела этим искусством.
   На маму мой пессимизм не производит никакого впечатления:
   –  Ты  не  муха,  и я вижу здесь нового друга мужского  пола,  –
говорит она, разглядывая чашку с боку.
   –   Слишком  поздно!  –  грустно  улыбаюсь  я.  –  Мое   женское
предназначение в этой жизни уже исполнено, так что не  знаю,  стоит
ли в ней задерживаться? Пора и честь знать…
   Мама  вскидывает  свою  седую  голову  и  устремляет  взгляд   в
потолок:
   – Господи! Пошли ей дзэнского учителя с крепкой дубинкой!
   И снова  молчание, и шелест дождя…
   –  Знаешь что, дочь! – неожиданно оживляется мама, – Раз  уж  ты
собралась в мир иной раньше срока, то перед этим исполни мою давнюю
мечту  –  составь  родовое древо! Могу поведать много  интересного,
пока жива!
   –  И  то верно! Что я знаю о предках!?– мамина идея зажигает  во
мне  искру интереса. – Вот и начнем с твоей бабушки по отцу. Когда-
то  давно ты рассказывала о ней, но я забыла. Ее звали…– я напрягаю
память: – Губата!
   – Нет! Гошлаго! Губата была ее золовкой.
   –  Да,  да,  теперь вспомнила! Странные имена  у  женщин  нашего
рода: Гошлаго, Губата, Губара, Гошала!
   –  Ты  права,  эти  имена очень древние, они встречаются  еще  в
индийских  Ведах. Десять  тысяч лет назад их носили жены полубогов.
И  вдруг  они  всплывают  у  осетин! Как тесно  все  переплетено  и
взаимосвязано в этом мире!
   –  Так что Гошлаго? Какой она была?
   –   Сейчас  покажу,  есть  довоенная  фотография.  Когда  мы   с
родителями жили в Новороссийске, бабуля приезжала в гости.
   –  Надо же!  Как старая женщина-горянка решилась совершить такой
вояж?
   –   Ой!  –  мамины губы презрительно искривляются.– Для нее  это
было  плевое  дело! Знала бы ты, каким решительным  характером  она
обладала.  И  к  тому  же, была смелой до безрассудства.  Если  что
задумывала, то всегда выполняла, причем, не как ты – через сто лет,
а  сразу  же.  В молодости она даже украла из Кабарды  невесту  для
своего младшего брата!
   – Да, деградируют потомки! – восклицаю я с усмешкой.
   –  Еще бы! – намеренно не замечая моей иронии, отвечает мама.  –
Что ты хочешь, Кали Юга!
   Мама  долго роется в семейном архиве и извлекает оттуда  средних
размеров  старую  фотографию. На ней среди множества  родственников
центральное место занимает бабушка Гошлаго. Черный платок закрывает
ее  лоб  и  впалые щеки. Я долго вглядываюсь в изображение:  тонкие
черты лица, властный, пронзительный взгляд, прямая осанка.
   –  Очень  интересная!  В ней чувствуется  благородная  кровь,  и
характер отмечен! – с удовлетворением констатирую я.
   –  Да,  волевая была женщина, с мужским складом ума! В  селе  до
сих  пор  помнят,  что  Гошлаго приглашали  за  старшую  наравне  с
мужчинами.  Уникальный случай у осетин! И, кстати,   пьяных  за  ее
столом  никогда не было. К ней обращались, как к третейскому судье.
Она  справедливо и мудро решала все споры, мирила кровников,  и  ее
слово  было – закон!  – с гордостью говорит мама. – Голос у бабушки
был необычайной силы! Если что случалось и надо было народ собрать,
–  она как крикнет со своего холма, где дом стоял: «Беда!.. Беда!»,
так со всего села из-за реки люди сбегались на сход!
   –  Почему  ты  говоришь о нашем доме «стоял»? Ведь он  и  сейчас
стоит.
   –  Это  новый стоит, а старый, родовой, был чуть выше по склону.
Когда его снесли, ты была малюткой, не помнишь!
   Мама вздыхает, явно тоскуя по прошлому, потом продолжает:
   –  Гошлаго была мусульманкой, к тому же очень верующей. Молилась
пять раз в день, как положено. Ее дед совершил хадж в Мекку, что по
тем временам было большой редкостью. Видимо, он научил ее  читать и
писать.  Она  имела  свои собственные суждения и представления  обо
всем  на свете, даже об устройстве мироздания.  Гошлаго точно знала
о  существовании  кармических законов, поэтому и  жизнь,  и  смерть
принимала  безоговорочно,  как  неизбежность.  Учила  нас  вере  во
Всевышнего, говорила так:
   –  Трудно молиться безликому Аллаху: глазами его увидеть нельзя,
только  сердцем! Для этого сильную веру нужно иметь, но не  у  всех
она  есть.  Поэтому  люди  пишут иконы, представляют  Всевышнего  в
человеческом облике, чтобы видеть, кому молишься.
   Аллах  не  одобряет того, кто поклоняется многим  богам,  потому
что  они  только составляющие его части. Это все равно, что ребенок
придет к своему отцу попросить о чем-то, но в глаза ему смотреть не
будет,  а  обратится  к  его мизинцу или  уху,  например,  и  будет
разговаривать с ним, и восхвалять его, и просить его. Конечно, отец
удивится и рассердится!
   Аллах  един  и  находится  во всем, в каждой  вещи,  особенно  в
сердце  человеческом! Аллах – творец, а творит он из  самого  себя.
Сердце же –  самое совершенное его творение, оно вместилище души!
   Вот  возьми эту большую, сучковатую палку. Посмотри,  какая  она
некрасивая!  Поставь  ее в угол, приходи к ней  каждый  день  своей
жизни,  становись перед ней на колени и  молись.  Со  временем  эта
палка  станет святой, как икона, и угол этот станет святым  местом,
потому  что  даже  в  высохшей ветке пребывает  бог,  а  ты  своими
молитвами  заставляешь  его проявиться!  Милость  Аллаха  не  имеет
пределов!   Если  чего-то  желать  сильнее  всего   в   жизни,   он
обязательно тебе это даст.
   –  Вот  вам  и  угнетенная женщина гор! Откуда такое  знание?  –
удивленно спрашиваю я.
   –  Духовный опыт прошлых жизней! Она знала Истину! –  с  твердой
уверенностью говорит мама. – Все удары судьбы Гошлаго  принимала  с
большим  смирением,  поэтому гнулась, но не ломалась!  Тяжелую  она
прожила жизнь, много страдала, девятерых детей похоронила.
   – Боже мой! Девятерых?! Как это возможно?
   –  Еще  как возможно!– мама выдерживает многозначительную паузу,
как хорошая актриса, и ровным голосом продолжает: –  Рождались дети
живыми,  здоровыми,  но  до двух лет не доживали.  И  что  странно,
только однажды смогли понять причину смерти: от болезни.
   Как  Гошлаго выдержала все это, один бог знает, но  вера  ее  не
поколебалась!  Причиной  этих несчастий она  считала  свой  брак  с
Сосланом.  Думала, Аллах гневается  на нее и наказывает  за то, что
вышла замуж за иноверца.
   –   И  какой же такой веры был мой прадед?– спрашиваю я  лукаво,
заранее зная ответ.
   Следует  неловкая пауза, мама опускает глаза в пол и  застенчиво
произносит:
    – Ну, нашей, осетинской…
   Мне вдруг становится пронзительно жаль ее и горячо в сердце.
   –  Мама! Ты иногда бываешь такой смешной, –  грустно улыбаюсь я.
– Значит, он был наполовину – христианин, наполовину – язычник?
    – Ну, что-то в этом роде…
   – Ладно, что же было дальше?
   –  А  потом  дети  перестали умирать, пятеро до  старости  жизнь
прожили, слава Богу!
   – А как случилось, что они выжили?
   –  О!  Это целая история! – мама делает загадочное лицо.  –  Вот
слушай, что произошло!
     Жили они в ту пору в самом конце ущелья высоко в горах. От  их
селения  было  только две дороги: одна вела  к  лесу,  а  другая  к
городу.  Мужчины в основном занимались охотой и пасли  скот.  А  по
осени  дружно  отправлялись  в  лес за  дровами.  Надо  было  много
заготовить,  чтобы  хватило  на долгую зиму.  Поодиночке  никто  не
ездил: абреки разбойничали, грабили и убивали. Гошлаго тогда носила
своего первенца, и срок родов уже приближался. В это время как  раз
и  собрались  все  односельчане на заготовку дров.  Решили  выехать
перед самым рассветом, чтобы к лесу успеть с первыми лучами солнца.
Сослан  подготовился с вечера, наточил топор и пилу, почистил  свое
оружие,  захватил веревки, чурек, воду – в общем все, что нужно,  а
потом лег спать.
   Среди  ночи  слышит,  стучат  в окно:  «Вставай,  Сослан,  ехать
пора!» Поднялся он, оделся, вывел лошадь со двора, сел на подводу и
поехал  по дороге к лесу. Едет, а сам думает: «Темень какая!  Зачем
так  рано выехали?!» Вглядывается в темноту Сослан – впереди никого
не  видно  и  не слышно. Решил, что сильно отстал от  своих,  гонит
лошадь,  настичь  все равно не может! Вдруг слышит,  громкие  стоны
раздаются откуда-то. Стал  он лошадь придерживать, а она понесла! И
тут стоны перешли в рыдания, а потом в вой!
   Остановился,  наконец, Сослан и не знает, что  делать.  Подумал,
абреки  кого-то грабят-убивают. Глянул в подводу – а  его  винтовки
нет!  И  он  один в темноте! Первый и последний раз в  жизни  забыл
тогда  Сослан  свое оружие! Делать нечего, развернул он  лошадь,  –
решил  назад  за подмогой ехать. А на въезде в село  встретил  свой
обоз  и  рассказал им все, что с ним произошло. Те очень удивились.
«Не  будил тебя никто из нас», – говорят. Поехали вместе к лесу,  а
тут  уже светать стало. Осмотрели округу, ничего и никого не нашли.
Тогда  постановили:  Сослана черт попутал! Долго  в  селе  об  этом
случаи говорили, но со временем история забылась.
   Наступил  срок,  Гошлаго  родила  сына  –  красивого,  здорового
младенца, и не могла на него нарадоваться! Но через месяц ни с того
ни  с  сего  он  уснул  и  не проснулся. Сильно  горевала  Гошлаго,
плакала,   молилась.  А  когда  опять  понесла,   то   успокоилась,
надеялась, что ее материнское счастье впереди. Второй ребенок  умер
в полтора года без видимой причины –  еще один тяжелый удар! Бедная
Гошлаго!  Считай,  каждый год она хоронила своих  сыновей.  –  Мама
хмурит брови, что-то вспоминая. – Да, точно! Рождались у нее только
мальчики! И представь себе, было такое, что в один год,  и  даже  в
один день от оспы умерли сразу двое: двухлетний и десятимесячный!
   –  И как она жила все эти годы? – мой голос предательски дрожит,
и я боюсь заплакать.
   –  Знаешь, раньше люди были в большем согласии с жизнью, –  как-
то  устало  говорит мама, – пришло горе – плачь, пришла  радость  –
танцуй! Для скорби выделялось свое положенное, ограниченное  время.
Так  и  жила Гошлаго: в мире и согласии со всеми, работала по дому,
ухаживала за скотом, да еще на ее руках были сумасшедшая золовка  и
старая,   больная  свекровь.  Спасала  Гошлаго   только   вера   во
Всевышнего! Ни разу не пришла ей в голову мысль обидеться на него и
отвернуться.
   Гошлаго  винила  только себя и молила Аллаха  простить  ей,  что
живет  с  иноверцем.  Несколько  раз  собиралась  она  вернуться  в
родительский  дом,  но  не так-то просто  это  было  сделать  в  те
времена. Ведь за нее был выплачен калым, и две фамилии могли  стать
кровниками! Что было у Гошлаго на душе – неизвестно. Своими мыслями
она ни с кем не делилась, совета не спрашивала, все держала в себе,
гордая была! Родня и соседи судачили, считали, что кто-то навел  на
нее порчу или проклял. Но кто? Кому это надо?
   Шло  время,  и после смерти девятого ребенка  Гошлаго,  наконец,
решилась расстаться с мужем. Но прежде пошла в другое село,  за  10
километров,  к мулле посоветоваться. Мулла выслушал ее внимательно,
выспросил  обо  всем,  потом открыл большую, толстую  книгу,  долго
читал  и,  наконец,  сказал: «Аллах здесь  ни  при  чем,  а  совсем
наоборот:  это дело нечистого! Много лет тому назад твой  муж  ехал
темной  ночью  по  пустынной дороге, а на  обочине  чертиха  рожала
своего чертенка. Лошадь почуяла ее и понесла с перепугу, и муж твой
переехал  новорожденного  колесом  своей  телеги.  За  это  чертиха
прокляла  его  и  тебя, чтобы все ваши дети умирали,  как  умер  ее
детеныш!»
   Похолодела  от  этих слов Гошлаго и вспомнила тот случай,  когда
Сослана  черт  попутал!  Но  мулла  успокоил  ее,  сказав,  что  от
проклятья  можно избавиться, если правильно провести ритуал.  Потом
научил,  как  и  что нужно делать. А в довершение  предсказал,  что
после  этого  родится у нее сын, и назовут его Царай,  что  значит:
живи! И будет он жить!
   Пришла  Гошлаго  домой  и не знала, как об  всем  этом  поведать
мужу, потому что не верил он в подобные вещи. На следующее утро все
же  решилась  и сказала. Сослан, конечно, рассердился, кричал,  что
мулла, мол, дурак и все выдумывает, а к вечеру все-таки вспомнил ту
давнюю  историю. – Мама замолкает на мгновение, а потом  продолжает
таинственным шепотом, будто кроме нас в квартире есть кто-то чужой:
   –  Тогда  он сделал так: взял черную козочку с белыми копытцами,
отвез ее на то самое место, нарисовал большой палкой на земле  круг
по  размеру  колеса телеги, поставил в него козу и  стал  молить  у
чертихи  прощения. Потом козу принес в жертву, приготовил  мясо  на
костре  в  этом  же  круге и сказал: «Это тебе во искупление  моего
греха!  Возьми козу, а детей не бери!» Оставил он мясо на  потухшем
костре, а сам домой уехал.
   – Как же он нашел это место после стольких лет? – удивляюсь я.
   –  А  дорога сама то место петлей огибала. Много там происходило
неприятностей с путниками.
   –  Откуда  ты знаешь все подробности этой истории?– спрашиваю  я
недоверчиво маму, подозревая наличие художественного вымысла  в  ее
повествовании.
   –  Как это откуда!– возмущенно восклицает моя родительница. – От
родни:   невесток бабулиных, золовок, сестер двоюродных. Я  была  у
нее любимицей, вот мне и рассказывали!
   Ну  так  вот,  слушай  дальше! На следующее утро  вышла  Гошлаго
коров  доить, а во дворе чей-то козленок бегает, светленький такой.
Подумала она, что потерялся, и пошла по селу хозяев искать, но  они
не  нашлись. Тогда  Гошлаго надела на козленка колокольчик и  стала
его  пасти. А когда в следующем году родился у нее сын, решили, что
козленок  был  для  этого  ребенка предназначен,  устроили  кувд  и
принесли  его в жертву Богу. Сына назвали Царай, и он остался  жив.
Потом  был Амурхан, который Баппу, – мама медленно загибает пальцы,
стараясь никого не забыть. – Потом Гошала, твой дед Хадзбатр, потом
Губара. Дожила Гошлаго до 94 лет, но умерших своих младенцев  так и
не забыла. До конца дней болело за них сердце несчастной Гошлаго! –
Мама   замолкает   и  долго  смотрит  в  серый   туман   за   окном
остановившимся   взглядом.  Потом  у  нее   морщится   лицо,   губы
поджимаются, а из глаз бегут слезы.
   Но  я  понимаю, что она горюет не о той давней истории, а совсем
о другом.
   –  Ну,  вот  опять!  Мамочка! – пытаюсь я успокоить  ее.  –  Уже
прошло сорок дней  бесланским детям, не надо больше плакать!
   –  А  сколько плакали евреи после избиения младенцев Иродом?!  Я
буду  по  ним плакать и через год, и через сто лет! Все  мы  теперь
будем вечно плакать! – со злостью на свое бессилие что-то изменить,
выкрикивает мама.
   Тоска  сжимает  мое сердце, я отворачиваюсь и  упираюсь  лбом  в
стекло:
   –  Мой прадед с нечистой силой договорился, детей своих откупил,
потому  что даже у нее существуют какие-то законы, а с этим зверьем
договориться невозможно: нет у них никаких законов, ни божеских, ни
дьявольских!
   В воздухе повисает скорбное молчание.
   – Как надоел этот дождь! Сколько ему еще лить, мама?
   –  Долго,  дочка,  очень  долго! – притихнув,  отвечает  она.  –
Вселенского  потопа  мало будет, чтобы смыть  всю  кровь,  пролитую
людьми безо всякой меры.  А у Господа каждая кровинка на счету!
   Все сказано. Только звуки дождя в тишине…
   Июнь 2005 года.
   г. Владикавказ
К содержанию || На главную страницу