Алексей ПРОСЕКИН

ОТЗВУКИ ХУРАММАБАДА

     
     Фархар, или Пархор… я несколько раз отмечался в этом городе  с
тракторным  названием. Вертолет приземлялся в его убогом аэропорту,
чтобы заправиться горючим, после чего брал уверенный курс на север,
на  Душанбе. Тень летящей машины скользила по золотистым от ростков
риса  и  пшеницы дорогам города. Этот далеко не самый прогрессивный
способ   обмолота  таджики  подсмотрели  у  своих  южных   соседей.
Автомобили  давят  колесами брошенные под них растения,  с  которых
ссыпаются  зерна – женщины потом бережно собирают эти «ништяки».  В
результате местная пища имеет легкий привкус гудрона.
     На  этот  раз  я  не прилетел, а приехал в Пархор.  «Злаковая»
дорога  привела  меня  сюда вместе с лучшим  другом.  «Останемся  в
городе  на  сутки?»  – спросил меня Коля. «Решено»,  –  ответил  я,
запивая остывающим зеленым чаем куски шашлыка в местной чайхане.
     Дорога   к  гостинице  пролегала  через  улицу  имени  Сангака
Сафарова, бывшую Гагарина. Если вы знаете, кем был Сангак  Сафаров,
у  вас,  так же, как у нас, вспотеют ладони, когда вы окажетесь  на
улице  его имени. Бывший вор в законе, Сафаров возглавлял во  время
гражданской  войны правительственный Народный фронт, состоявший  из
отборных  уголовников-отморозков. Коммунисты  (условные)  бились  с
исламистами (опять же условными). Красные утопили зеленых в  крови.
И  самым  беспощадным  коммунистом был Сангак  Сафаров.  Сегодня  в
исламистской столице Курган-Тюбе даже детей не решаются пугать  его
именем. Да и остались ли там те, кто хочет кого-то попугать?
     Директором  гостиницы  оказался  сухонький  кривой  мужичок  с
трудно  запоминающимся именем. Хозяин улыбался нам  так,  будто  мы
были  его  старыми  друзьями, которых он  случайно  встретил  после
двадцати  лет  разлуки  где-то на противоположном  краю  земли.  Он
угостил нас минералкой «Варзоб», вкуснее которой я ничего и никогда
не   пил,   хотя  вырос  в  городишке  на  берегу  самого  большого
пресноводного озера в мире.
     Но  радушие покинуло лицо нашего нового знакомого и больше при
нас  не возвращалось после одного вопроса: «Расскажите, как вы  тут
воевали». Дедушка сразу впал в транс; откуда-то из полусна он  стал
выковыривать  слова и смыслы, слишком обширные  для  таких  простых
слов:
     – Эти… суки… моего братишку… в клевере… я… его нашел… в крови…
перерезанные сухожилия… у него перерезанные… они его…  как  барана…
братишку… но я их… тоже… – хозяин еле сдерживал слезы.
     Словом, после смерти брата сухонький дедушка взялся за автомат
и  возглавил местный штаб Народного фронта, который и базировался в
этой самой гостинице. Война искривила бойца пятью ранениями.
     Как  относиться  к  рассказам людей, которые  в  таких  местах
просвещают  приезжих о жестокости их врагов? «Они убили  братишку»…
«вырезали из живота женщины ребенка и зашили туда кошку»… «отрубили
голову  и  стали играть ею в футбол»… Верить, но, конечно, помнить,
что  эти  кексы  были ничуть не лучше. Об этом мы и переговорили  с
Колей, когда вышли в туалет, расположенный во дворе гостиницы.
     – Здесь, а где еще-то…
     – Ну да, может, и расстреливали за городом, а пытали-то здесь,
больше негде.
     –  Стопудово,  вон  в  том  подвале  дедуля  вдавливал  в  них
паяльники.
     – Уж пинал-то он их не по-детски. Это точно.
     – Сколько их прошло через руки этого людоеда?..
     – Мрачное место.
     Однако  внешне  место  было  как раз  отнюдь  не  мрачное.  За
гостиницей  начинался  сад.  Даже  сейчас,  в  начале  октября,  он
волновал своей инопланетной, потусторонней пышностью. Особенно меня
поразили  цветы апельсинового цвета, на каждом стебле которых  было
по  три  бутона  величиной  с человеческую  голову.  Мы  однозначно
решили, что именно здесь начинается Хураммабад, легендарное  место,
о  котором  знали из прозы Андрея Волоса. Чтобы вам было  понятнее,
где  именно  он  находится,  поясню:  это  где-то  между  Шамбалой,
Беловодьем, Градом Китежем и Небесной Сербией.
     Мы отправились гулять по городу, думая вернуться в гостиницу к
ночи…
     Его звали Джамшед, и купил он нас двумя фразами: «наркотики не
продаю, ведь я не работаю в КГБ» и «вы  заметили, что пока мы между
собой  разбираемся,  нас  Америка  во  все  места  имеет?»  Поменяв
долларов,  мы  выпили  немного водки,  после  чего  новый  знакомый
устроил нам экскурсию по городу и его окрестностям.
     С местного базара я уходил с резью в глазах – чуть не ослеп от
десятков, а может, и сотен сундуков, привезенных из окрестных  сел.
Жестяные  изделия,  мастерски выполненные в  традиционном  иранском
стиле, так блестели на солнце, что любоваться ими можно было только
в затемненных очках.
     Потом  наша  троица  добралась до  кладбища,  находящегося  на
окраине  города,  прошла мимо могил, большинство  из  которых  были
мусульманскими, но встречались и наши, русско-советские, увенчанные
звездами и крестами. Далее начинался пустырь, откуда открывался вид
на  долину.  Ничего  особенно живописного. Меня, например,  смутила
непонятная  смесь скал и песка. Она имела цвет кофе,  разбавленного
плутоватой  буфетчицей на вокзале. Мне этот вид запомнился  потому,
что именно здесь наш друг внезапно спросил:
     – А вы, случайно, не проходимцы?
     – Немного. А что?
     Да  был у нас тут один. Еще до войны. Преподавал английский  в
школе.  Да  так хорошо, что из Душанбе прислали комиссию  –  узнать
секрет, как такое получается, – Джамшед замолчал.
     – И в чем секрет?
     – Оказалось, он преподавал осетинский.
     – Вот сволочь!
     – Это надо же! Над святым измывался!
     – И носит же таких земля!
     У Джамшеда дома вино смешивается с лепешками, супом, песнями и
братанием. Мы сидим перед «поляной» на ковре, по-восточному  поджав
ноги.  Возбужденные,  о  чем-то громко  разговариваем,  размахиваем
руками. Дети и женщины не смеют переступать порога комнаты, ютясь в
коридоре. Часов в десять я завожу этот разговор:
     – Ладно, дорогой, нам пора к людоеду.
     – Оставайтесь, братья!
     –  Нельзя.  У нас там вещи. Нам надо переночевать в гостинице,
чтобы получить квитанции, по которым отчитаться на штуку баксов.
     – Да я вам этих квитанций утром…
     – Нет, Джамшед.
     – Я вас провожу!!!
     Покачивающийся таджик увязывается за нами. На протяжении всего
пути  он  хватает нас за руки, умоляет остаться, а время от времени
донимает:  «Не, ну вы правда не проходимцы?» По ходу  дела  Джамшед
забрасывает себе под язык насвай – смесь из табака с известью и еще
какой-то   гадостью.   Через  слизистую  насвай   попадает   внутрь
организма, вызывая легкое головокружение. Я прошу несколько щепоток
насвая,  кладу  одну за другой под язык, выплевываю.  Есть  приход:
голова наполняется вертолетами!
     Уже  в  гостинице мы избавляемся от нашего навязчивого  друга,
еле вытолкав его из комнаты. Людоед ушел домой, в темноте коридоров
ходит молчаливая женщина – тень с необыкновенно правильными чертами
лица, освещаемыми примусом.
     Вдруг  я  чувствую,  как  по  мне начинают  катиться  огромные
холодные  капли пота, голова кружится как-то совсем  не  по-детски.
Тошнит.  Я  выбегаю на улицу, где желудок выбрасывает  наружу  весь
ужин.  Но  это  только  начало: обратная перистальтика  вызвана  не
отравлением, а вертолетами. И это куда сильнее. В одно мгновение  я
весь  превращаюсь  в  придаток к дергающемуся желудку,  окрестности
наполнятся  страшными  звуками. Я сажусь на каменную  ступеньку,  а
Коля, испугавшийся, что меня вывернет, как медузу, пододвигает  мне
урну. Ох, как меня тошнит! Вертолеты!..
     Вертолеты!..  Они  нагоняют  убегающих  по  степи   смертельно
перепуганных людей… Пулеметы расстреливают сад: каждый  снаряд  при
полете  несколько изменяет свое направление, двигаясь от  дерева  к
дереву,  но  тела  отступающих совсем не мешают  движению  огненных
пунктирных  линий… Бледных, уже даже не плачущих,  еле  двигающихся
женщин  выволакивают из подвала… А вот и клевер. «Брат, ты где?»  –
воин  идет  по  полю  на  стон… Вы-то думали,  что  черепная  кость
человека   толстая?   а  ничего  подобного:   вот   они   лежат   с
крупнокалиберными проломами в голове… Черепные коробки  на  поверку
оказываются  не толще обычного бутылочного стекла. Ощущение  такое,
что  кто-то сделал «розочку», но не успел ей воспользоваться… Белые
парашюты  стремятся в темно-красный дымящийся провал, но  тают,  не
долетая…
     Агон   кончился  на  удивление  быстро.  Я  положил  под  язык
выпрошенную у перепуганной тени таблетку валидола, представил рядом
с  собой Таньку, Терру, рыжую Олю и заснул. Наутро все произошедшее
ночью  показалось  придуманным или произошедшим  не  со  мной.  При
дневном  свете человеческие головы-бутоны апельсинового цвета  если
уж не улыбались, то, по крайней мере, уже не плакали.
     Мы   попрощались  с  работницей  гостиницы  и  отправились  на
остановку, где заняли очередь на такси до Душанбе.
     Микроавтобус  ехал на север. Некоторые пассажиры  в  маршрутке
забрасывали  под язык насвай – мне тяжело было на это  смотреть.  Я
дремал,  обняв сумку на коленях. Проснулся я возле самого  Душанбе,
когда  мы ехали по ущельям Ленинского района. Здесь недавно разбили
отряд  Рахмона-Гитлера,  местного полевого командира, суфия, аскета
и поэта. Гитлером его прозвали за бесподобное исполнение в школьном
театре на годовщину Дня победы роли фюрера. А вы что подумали?
К содержанию || На главную страницу