Владимир САВИЧ

ПОВЕСТЬ РЫБНЫХ ДНЕЙ

   
   Я  –  рыба, но не натурально, а так сказать, фигурально, то есть
рыба по гороскопу.
   Я  даже пишу этот рассказ в месяц Рыб (февраль – март) на закате
эры Рыб.
   По-здешнему  (а живу я... да Бог с ним, где я живу) Pieces.  Мне
больше нравится Рыбы.
   Люди  этого  астрологического знака, как  гласят  все  известные
гороскопы – наделены многочисленными артистическими способностями и
всяческими противоречиями.
   Бывают,   конечно,  исключения,   но  не  в   моем   случае.   Я
стопроцентная  рыба,  то  есть, наделен  творческим  потенциалом  и
раздираем противоречиями.
   Живопись,   которой  я  небезуспешно  занимался  в  юные   годы,
перетянула  авангардная музыка, кою я в свою  очередь  променял  на
литературное сочинительство.
   Сочинительство на фотографию. Фотографию на макраме.
   Макраме…
   Но  я хочу вам рассказать о самом первом и о самом последнем  из
моих увлечений – лицедействе.
   Рыбы  любят  и могут пускать пыль в глаза. Я не был  и  не  есть
исключение.  Всегда  чистый,  выглаженный  и  подстриженный  лучшим
районным  парикмахером, я (хотя учился из рук вон плохо) производил
вид отличника со школьного стенда «Гордость школы».
   Как  лицо, наделенное фантазией, воображением и т.д.  и  т.п.  я
терпеть  не  мог  и  по  сей день не терплю школьного  насилия  над
личностью. По-моему мнению, оно чуждо природе маленького человека.
   Я бы закрыл школы и…
   Впрочем,   я   бы   ничего  не  смог.  Рыбы   редко   становятся
законодателями,  а  уж если становятся!.. Вспомните  хотя  бы  М.С.
Горбачева.
   Так вот, будучи учеником, я терпеть не мог школьных занятий.  Но
при этом любил школу. Вот они, Рыбьи противоречия! Любил по причине
того,  что в ее широких коридорах и тесных мутных классах  водилось
много красивых девочек, а рыбы – еще одна их особенность – ох,  как
падки до прекрасного пола.
   При  этом  они  не  постоянны к своим сексуальным  партнерам  и,
кроме  того,  склонны, а это не многим нравится,  до  всякого  рода
фантазий,   которые   в  уголовном  кодексе  именуют   сексуальными
извращениями.
   Среди  рыб  вы  встретите  массу плохих  бизнесменов,  но  почти
никогда плохих любовников!
   Итак, я любил школу, но терпеть не мог школьных занятий.
   Здание  школы казалось мне мрачным и заколдованным  chаteau,  то
есть замком.
   Почему я не написал просто замок?
   Во-первых,  я учился в школе, где в качестве иностранного  языка
фигурировал французский язык.
   Во-вторых, как всякая «Рыба», люблю покрасоваться.
    Школьные звонки казались мне погребальным звоном.
   Сорок  пять минут урока представлялись заключением в темницу,  в
которую  меня  бросил злой волшебник. В общем,  я  чувствовал  себя
Эдмондом Дантесом в замке Иф.
   Домашние  задания  были  ничем иным, как  изощренной  пыткой,  а
школьный ранец чудился парашютным мешком – без парашюта.
   Единственное,   что  освобождало  от  этой  каторги,   именуемой
школьным  процессом обучения, – это болезнь. Точнее  сказать  –  не
сама болезнь, а справка о ее наличии.
   Я  решил  болеть,  но  не по-настоящему, а так  –  для  справки.

   Я  страдал  животом,  мучался ногами, зубами,  ушами,  но  лучше
всего у меня выходили головные боли. Я так ловко ими манипулировал,
что  у меня обнаружили даже воспаление (до сих пор не выяснил,  что
это   такое)   лобных  пазух  и  навсегда  отстранили  от   занятий
физкультурой.
   – Делай уроки! – кричала мне мама (жуткий союз с Рыбой) – Весы.
   –  Отстань от ребенка, – требовала бабушка (совершеннейший  союз
с Рыбой) – Скорпион.
   Рыбы  и  Скорпион, мы легко расправлялись с вечно  колеблющимися
Весами.
   Возможно, все (мое лицедейство) этим бы и закончилось, я имею  в
виду, мнимыми болезнями.
   Однако   Рыбы,   как   опять   же   гласят   гороскопы,   будучи
впечатлительными, легко попадают под чужое влияние.
   Не миновала чаша сия и меня – я связался с дворовой шпаной.
   За  миниатюрность, изящество и породистость лица дворовая  шпана
звала меня «Малый».
   Малый  –  в этом есть нечто унизительное, но, с другой  стороны,
мы и по сей день восторгаемся «малыми голландцами».
   –  Наш  малый, – сказал как-то предводитель дворовой шпаны  Леха
Лютый,  заметив мои склонности к лицедейству, – артист, а  артисты,
я знаю, хорошую капусту стригут.
   Тут  же  Лехой  (рожденным под знаком Льва, а значит  прекрасным
организатором)   был  предложен, а мной  разработан  и  осуществлен
блестящий план по «стрижке капусты» с  городского населения.
   План  был  такой:  предварительно  загримировавшись  и  войдя  в
подворотне  в  образ – слеза, трагическая  дрожь  в  голосе,  –   я
вставал   на   крыльцо   продовольственного  магазина   и   начинал
представление:
     –  Почему  ты плачешь, мальчик? – спрашивала меня какая-нибудь
интеллигентного (ох, уж эта интеллигентская мягкотелость, я работал
только  с этой публикой – сердобольные бабки, о которых так печется
интеллигенция, раскусывали меня в два счета и больно били авоськами
по голове)  вида дама. – Ты потерялся?
   –  Да,  я  потерял рубль, который мне дала мама, чтобы  я  купил
продукты…
   –  Она  теперь  меня,  –   тут  я начинал  подпускать  к  слезам
трагические  стоны,  –  убьет. Она у меня настоящая  (я  специально
давил на интеллект интеллигентных дам) Салтычиха! Убьет. Хлип-хлип.
Убьет! Хлип-хлип… ауаааа….
   Было в этом что-то шекспировское, а, может, диккенсовское!?
   –  Успокойся! Ну, перестань плакать. Подумаешь, какой  пустяк  –
рубль. Держи!
   Дама  с грацией доброй волшебницы вытаскивала из кошелька  рубль
и совала его в мои дрожащие ладони.
   Я  поднимал, выражаясь языком Лехи, хорошую «капусту», но деньги
не интересуют Рыб. Они работают ради чистого искусства.
   Высшим  достижением моего (официально разрешенного)  лицедейства
стала  грамота ВЦСПС, горкома комсомола и т.д. и т.п. за  победу  в
областном конкурсе чтецов.
   Как  я  до  этого дошел? Чтобы это рассказать, я сейчас  и  пишу
этот рассказ.
   Итак,  следующий  за мной – а я буду услужливо  расчищать  перед
тобой  тропу  непритязательного, лишенного постмодернистской  зауми
сюжета –  читатель.
   Мое   короткое,   но,  не  побоюсь  этого  слова,  блистательное
завоевание   театральной  сцены  началось  печальным   (почти   все
колоритное  в  моей жизни возникает из печального,  может,  оттого,
что  знак  рыбы – ПЕЧАЛЬ) унылым осеним днем. Я был тогда  учеником
седьмого (помеченного литерой «Б»)  класса.
   Живо  помню  серый  тусклый  день  и  монотонно  барабанящий  по
школьному окну осенний дождь. Я сидел за партой у окна и краем  уха
слушал  о  гражданской лирике великого русского поэта Некрасова.  Я
всенепременно бы заснул, чем обрек бы себя на школьное взыскание  и
отцовскую  взбучку. Хотя, между нами говоря, наказывала  меня,  как
правило, мама. Поскольку отец (Стрелец, отличающийся непостоянством
в  супружеской жизни) практически всегда находился в творческих, но
почему-то  отдающими не дождем, туманами и вокзальными запахами,  а
женскими (французского производства) духами,  командировках...
   Неожиданно,   без  предупредительного  стука.   Так   мог   себе
позволить  только  кто-то из школьного начальства.   В  общем,  без
стука  широко  распахнулась  дверь,  и  в  класс  вошла  завуч   по
воспитательной работе (двухметровая дородная черноволосая –  бороду
приклей  и  чистый Илья Муромец) Евгения Павловна  Стрелецкая.  Она
выдержала  паузу и, когда  все ученики встали из-за  парт,  сказала
куда-то в коридор:
   – Прошу вас, Анна Дмитриевна.
   И  тут  же  в  класс впорхнула маленькая пестренькая –  крылышки
приладь, чистой воды птичка колибри.
   –  Это,  дети,  –  указав  на колибри,  сказала  завуч,  –  Анна
Дмитриевна,  руководительница театральной студии при доме  культуре
завода, подшефными которого мы являемся, то есть наша с вами школа.
Понятно?
   Я тотчас же узнал маленькую женщину-птичку.
   –  Держи,  мальчик, – протянула она мне, страдальцу, на  крыльце
гастронома рубль. Затем еще раз слазила в сумку. Достала  пятьдесят
копеек и сказала:
   – Это тебе на леденцы.
   Колибри  меня  не узнала, как лицедей я был этому  факту  весьма
рад.
   – Понятно, – загудел класс.
   –   Прошу  вас!  –  учительница  языка  и  литературы  услужливо
подвинула завучу стул.
   Стул  тревожно заскрипел, болезненно подогнул ножки,  но в итоге
выдержал центнер живого веса Евгении Павловны.
   –  Видите ли, ребята, – заговорила, точно ручей зажурчал, птичка
колибри,  –  для  будущего праздника великого  октября,  я  набираю
группу,  которая  будет читать литмонтаж, то есть   в  стихотворной
форме  поздравлять руководителей, передовиков и  ветеранов   нашего
завода.  Среди них будут, несомненно, ваши бабушки, дедушки,  мамы,
папы,  старшие  братья и сестры. Я думаю, им будет приятно  увидеть
вас  на сцене… Для того, чтобы не отрывать драгоценное время урока,
мы  поступим следующим образом. Сейчас  ваша учительница Александра
Самуиловна скажет мне, кто из вас умеет хорошо, с выражением читать
стихи   и  вообще  обладает  актерскими  способностями,   а   я   с
удовольствием послушаю. Итак?
   –  Я  бы  предложила  послушать  Танечку  Иванченко,  –  сказала
учительница.
   Таня  встала из– за парты, и рассказала выразительным  дискантом
о несгибаемом – под ударами врагов  – пионере герое.
   – Прекрасно, Танечка! – похвалила чтицу Анна Дмитриевна.
   – А из мальчиков кого?
   – Из мальчиков. Вот Слава Тупиков…
   –  Этому  вашему Тупикову только что в сортире сидеть и  кричать
занято! Вы бы видели, какие наш Малый, – крикнул, указывая на меня,
с задней парты второгодник Кобылкин, – спектакли выд…
   –  Помолчи, Кобылкин, помолчи… не заставляй меня подниматься  со
стула.
   Спасла, читатель, вашего почтенного слугу завуч школы.
   – Вообще-то Кобылкин прав. Давайте послушаем…
   Учительница ткнула в мою грудь острой указкой.
   Я  встал.  Изящным  жестом поправил волосы.  Грациозно  одернул,
точно  это был театральный фрак, пиджак. Чуть отбросил голову назад
и  нараспев, слегка покачиваясь, стал читать популярного у дворовой
шпаны Есенина.
   
   Шаганэ ты моя, Шаганэ!
   Потому, что я с севера, что ли,
   Я готов рассказать тебе поле…
   Там на севере девушка тоже,
   На тебя она страшно похожа,
   Может думает обо мне…
   Шаганэ ты моя, Шаганэ.
   
   И после короткой паузы еще одно стихотворение.
   
   Ты жива еще, моя старушка…
   Саданул под сердце финский нож.
   
   Класс   взорвался   (не   вру,  хотя   рыбы   известные   лгуны)
аплодисментами.
   Анна  Дмитриевна  расцвела,  точно майская  роза.  Растаял  даже
холодный айсберг (Есенин к тому времени уже был разрешен в школьной
программе)  –  завуч  по  воспитательной  работе  Евгения  Павловна
Стрелецкая.  В  этот момент она была даже как-то по-своему  хороша.
Нет,  прав титан Достоевский. Справедлив Федор Михайлович – красота
спасет  мир. Хотя по характеристике Надсона  – Есенин  не  поэт,  а
балалаечник.
   Конец   дня  я  встретил  на  сцене  заводского  Дома  Культуры,
репетируя   модный  в  ту  пору  литмонтаж,  то  есть  стихотворные
поздравления к революционному празднику.
   Литмонтаж  удался  на  славу. Особое впечатление  на  слушателей
(руководство завода, передовиков, ветеранов и прочая) произвел, как
вы  догадываетесь,  автор  (я читал нечто  остросатирическое)  сего
рассказа. После торжественной части состоялся банкет.
   На   него   из   участников  литмонтажа  была  приглашена   Анна
Дмитриевна и автор рассказа.
   В  тот  вечер,  когда  мои товарищи ели  на  ужин  пустые  щи  и
перловую  кашу  с  рублевой  колбасой,  я  кушал  блины  с   черной
астраханской икрой и запивал их холодной (водки мне не дали)  кока-
колой.  Ел  мороженое крем-брюле и съел столько  шоколадных  конфет
(худшими  из  которых были «Мишка на Севере»), что даже  и  сегодня
смотрю на них с отвращением.
   Уже  в конце банкета, выпив на посошок рюмку холодной посольской
водки  и зажевав  ее бутербродом с семгой, директор завода отечески
потрепал меня по голове и сказал не ставшую пророческой фразу:
   – У тебя большое будущее, малец!
   После удачного литмонтажа Анна Дмитриевна стала репетировать  со
мной сольный номер. Это была веселая юмореска на тему модного в  ту
пору фильма «Фантомас».
   Все,  кто  видел  меня на сцене рассказывающего  «Фантомаса»,  в
один голос заявляли:
   – Новый Райкин!
   Я   легко  выиграл:  районный,  городской  и  областной  конкурс
чтецов.
   За  эти  достижения  мне  была вручена грамота  ВЦСПС,  Горкома,
Исполкома и черт его знает еще кого.
   Вручала  мне ее дама неземной красоты. Я бы сказал, не  дама,  а
сошедшая с Парнаса (или откуда они там сходят?) муза.
   Я  даже  посвятил  ей стихи, но они оказались  слабыми  –  разве
можно описать красоту?! – и я разорвал в мелкие кусочки листок,  на
котором они были накарябаны.
   Я  видел  ее  один  раз, но уже много лет  она  приходит  в  мои
дерзкие эротические сны.
   –  Республиканский конкурс мы с тобой возьмем легко, – пообещала
Анна Дмитриевна, – а там и всесоюзный. Ты даже себе представить  не
можешь, какие перед нами откроются горизонты!
   Произнося,  как император, «МЫ», Анна Дмитриевна  скорей  думала
не обо мне, а о себе.
   Ведь   по   гороскопу   она   была   Рак,   а   Раки   известные
индивидуалисты.
   –  Представляешь – нет, ты не можешь себе представить. Ты даже и
капли  себе  не можешь представить, что нас с тобой ждет  в  случае
победы!   –   восторженно  вскрикивала  Анна   Дмитриевна.   –   Не
представляешь…
   Это  я-то не мог представить? Вот же, право, что значит не знать
Рыб!!!
   Я  не  мог  представить?!  Я, которому уже  снились  эротические
дремы с прекрасной музой, вручавшей мне грамоту ВЦСПС!
   Республиканский   конкурс  был  назначен   на   май.   Вот   уж,
действительно,  нехороший  месяц.   В  мае  родился,  женился,  век
мучиться, будешь, говорит народная молва.
   Правда,  я  познакомился со своей женой  в  мае  и  живу  с  ней
прекрасно уже много лет.
   Но  в этом «виноваты» наши подходящие друг другу астрологические
знаки.
   Итак, конкурс был назначен на весну.
   –  Айда сегодня с нами на ночную рыбалку. Теперь налим клюет как
сумасшедший!  –  пригласил  меня мой одноклассник  (как  я  сегодня
понимаю,   засланный  моими  артистическими  конкурентами  казачок)
Сережа Волин.
   PS. Недавно я узнал, что Сережа вот уже семь лет как умер…
   Возможно,  в сегодняшнем оглушительном успехе одного из  ведущих
шоуменов  (главного моего конкурента на республиканском шоу)   моей
бывшей  Родины  есть  заслуга и покойного  (царство  ему  небесное)
Сережи Волина.
   Удивительно, равнодушный (видимо, виноват астрологический  знак)
к рыбалке, я как-то легко согласился.
   Из   обещанного  Сережей  клева  у  меня  только  несколько  раз
дернулась  леска  на донке, да под утро попалась на  крючок  рыбка,
название которой никто так и не смог вспомнить.
   Из  той рыбалке я, как душа, тонко чувствующая красоту, запомнил
удивительно красивое (лежавшее одновременно в двух плоскостях  реки
и вселенной)  ночное звездное небо и оглушительное пение соловьев.
   Утром  я  вернулся  домой. Наспех позавтракал  овсяной  кашей  с
крутым  яйцом  и, запив еду крепким (взбодриться),  почти  чифирем,
чаем,  побежал  в  республиканский Театр (на его сцене  должен  был
состояться конкурс юных дарований)  оперы и балета.
   –  Твой  номер  в  конце второго отделения, – сказала  мне  Анна
Дмитриевна.
   – Прекрасно, – подумал я, – можно немного и прикорнуть!
   Я примостился на какой-то рогожке и тотчас же заснул.
   Мне  снились  звезды, плескающиеся в теплой речной воде,  и  моя
муза в чем-то вызывающе-откровенном, поющая голосом соловья.
   Я  открыл глаза и не сразу понял, где я. Меня окружала кромешная
тьма  и  зловещая  тишина.  В  этой субстанции  отсутствовали  даже
запахи.  Я  было подумал и даже испугался, что не  проказы  ли  это
моей музы?!
     Но  по  знакомой  структуре рогожки  вспомнил,  что  я  прилег
прикорнуть перед выступлением. И тут до меня дошло.
     Боже,  я проспал выступление! Но даже не это волновало меня  в
данную   минуту.  Гораздо  больше  меня  беспокоило,   как   отсюда
выбраться.  Провести ночь с фантомом (о котором  в  городе   ходили
легенды)  Театра  оперы  и  балета  мне  не  хотелось.   Интуитивно
вычисляя  дорогу,  падая  и вставая, набивая  синяки  и  шишки,  я,
наконец, вышел в вестибюль.
   Меня  потом хотели даже привлечь по статье «действия,  повлекшие
за собой угрозу для здоровья человека».
   Дело  в  том,  что  ночной  вахтер (принявший  меня  за  фантома
театра) рухнул, пораженный сердечным приступом, на пол…
   То  был  воскресный  день,  а уже в  понедельник  я  в  кабинете
секретаря райкома ВЛКСМ по идеологической работе:
   –    Негодяй!   Какой   негодяй!   Сорвать   идейно-политическое
мероприятие!
   –  Почему сорвал? – защищался ваш покорный слуга. – Ведь оно  же
состоялось, независимо от того, выступал я на нем или нет.
   –  Да  как  ты  можешь так говорить, мерзавец ты  этакий!  –  не
унимался секретарь, и тут он выдал информацию, которой я горжусь  и
поныне.  – Первый секретарь республики специально приезжал на  тебя
посмотреть, а ты дрых – даже слов не нахожу как тебя назвать. А  мы
еще  такого подлеца грамотой наградили. Пошел вон, чтобы глаза  мои
тебя больше не видели!
   Я  вернулся  домой.  Снял  с со стены грамоту  ВЦСПС  и  прочая.
Вернулся с ней в здание райкома.
   – Куда? – попыталась встать на моем пути секретарша.
   Прежде  чем  это  делать, ей нужно было знать, что  рыбы  весьма
ловки,  и  преодолеть препятствие вроде неповоротливой  секретарши,
для них сущий пустяк.
   Я   ловко,   как  рыбка  уклейка,  прошмыгнул  мимо  ее   широко
расставленных рук-сетей и вбежал в кабинет.
   Там  было полно народу и страшно (по запаху подозреваю – анашой)
накурено.
   – Возьмите вашу грамоту, – крикнул я и швырнул ею в секретаря.
   Однако  попал  (ввиду  сильного дыма и,  как  следствие,  плохой
видимости)   грамотой  в  какую-то  девицу,  как  потом  оказалось,
освобожденного секретаря ткацкой фабрики. Сегодня девица эта уже не
девица,  а  первая леди образовавшейся на обломках СССР независимой
республики.
   На  грамоте остались следы крови освобожденного секретаря.   Эта
кровь стала темой стихотворения известного республиканского поэта и
фигурировала  в качестве свидетельства на суде, который  впаял  мне
два года условно.
   Мне  бы  дали,  безусловно, больше, если  бы  не  заступничество
(моего «фана») тогдашнего  первого секретаря республики.
   Какая-то зарубежная радиостанция даже назвала это дерзким  актом
политического протеста. Вранье! Никакой политики, врожденная  рыбья
импульсивность, то есть вначале сделать, а потом подумать.
   Вот так безуспешно закончился мой штурм театрального олимпа…
   Судьба  рыб – весьма закрученный, порой смахивающий на индийское
кино, сюжет.
     Все  это  оттого, что рыба – артистический  знак,  и  то,  что
другим  кажется  невероятным,  авантюристичным  и,  как  следствие,
притянутым за уши, в жизни рыбы – скучная  повседневность.   У  рыб
прошлое  тесно связано с настоящим. Настоящее с будущим, а  будущее
вообще  с  предысторией.  Рыбы искренне  верят,  что  все  в  жизни
взаимосвязано  и  не  проходит  бесследно,  и  все  когда-то   нами
потерянное   будет  непременно  найдено.  Рыбы,  если   так   можно
выразиться, «веруны», то есть верующие (не обязательно в Бога, Царя
и  Отечество)   люди. Наверное, оттого что эпоха Рыб  проходит  под
девизом «Я верю».
   Вскоре   (осталось  каких-нибудь  пару  лет)  ее  сменит   эпоха
Водолея, который будет править под лозунгом – «Я знаю».
   Лично мне больше нравиться верить, нежели знать.
   Прошли   яркие   годы,   наступило  (думаете,   я   помечу   его
определением «серое»?) настоящее.
   Нет,  не  серое,  а обычное такое, черно-белое с розово-голубыми
вкраплениями настоящее.
   Как-то  весной  – весна для Рыб важный период – меня  пригласили
участвовать в качестве актера в иммигрантский любительский театр.
   И  месяца не прошло, как я понял, что режиссер театра (Козерог),
мягко выражаясь, профан, а грубо говоря, самозванец!
   Театрально хлопнув дверью и сказав:
   –  Пока здесь правит сей самозванец, я не переступлю порог этого
зала!  – я ушел из театра.
   Козерог  на то и Козерог, чтобы бодать своим рогом новые ворота,
а  не заниматься творчеством. Одним словом – Козерогу Козерогово, а
Рыбе Рыбье!
   Режиссером,  актером,  драматургом, руководителем  театра  стал…
Пауза. Верите? – спрашиваю я вас, читатель.
   Правильно.
   Режиссером  и  прочая  стал  победитель  областного  конкурса  и
несомненный фаворит (впрочем, проспанного республиканского конкурса
чтецов) – я.
   Я  –  автор,  услужливо расчищающий перед вами, читатель,  тропу
сюжета этого неприхотливого рассказа.
   Но  жизнь  требует  не таланта, тонкости чувства  и  души,  она,
подлючая,  требует бумаг, которые доказывали бы,  что  у  тебя  эти
качества имеются.
   –  Ваш диплом, – потребовал красномордый бюрократ  учреждения, в
котором функционировала театральная студия.
   Бюрократия  –  это  не функциональный орган  государства  –  это
болезнь общества.
   –  Не  понял! Я-то думал, что здесь, где теперь живу, бюрократия
давно умерла, и тут  верят не бумаге, а таланту!
   –  Я  спрашиваю, какое театральное учреждение вы заканчивали,  в
голосе  красномордого бюрократа слышались нотки  секретаря  райкома
комсомола. Может быть, это он и был?
   Будь  на  моем  месте не Рыба, а Рак, он тотчас бы стушевался  и
пропал, как швед под Полтавой. К счастью, Рыбы изворотливы и обойти
туповатого бюрократа для них сущий пустяк.
   –  Диплом?.. Конечно, есть, но только я его с собой не захватил.
Если  это так важно, то я принесу его вам… впрочем, назначьте  сами
время рандеву…
     –  Скажем,  в  понедельник, – предложил мне любитель  казенных
бумаженций.
   – Без проблем.
   В  тот  же день (ближе к вечеру) я оказался в антикварной  лавке
Бориса Шляпкина.
   Б.  Шляпкин  и  внешне – невысокий, полный, лысоватый  гражданин
(смахивающий на актера Грибова) и внутренне – легкость  в  общении,
подвижность  и  деловая хватка – является живым воплощением  своего
астрологического знака «Телец».
   –  Борис, мне (Шляпкин торговал не только антиквариатом) позарез
нужен диплом театрального училища!
   –   Какого   желаете,  –  по-деловому,  без  лишних  расспросов,
поинтересовался    Б.    Шляпкин,   –   московского,    питерского,
саратовского?
   Рыбы  скромны.  Я  выбрал диплом провинциального  вуза  с  датой
окончания,  приходившейся  на   конец  семидесятых  годов  прошлого
столетия.
   –  Как ваша фамилия? – поинтересовался антиквар, готовясь внести
в диплом мои данные.
   Я назвал.
   –  О,  известная  фамилия! Я с интересом  читал  ваши  статьи  в
местной прессе. Почему вы прекратили писать? Это большая потеря для
современной словесности…
   – Увлекся театром…
   –  А,  вот  оно  что!  Уверен, с моим дипломом,  держите,  –  Б.
Шляпкин протянул мне краснобокую книжицу, – вы добьетесь выдающихся
успехов на театральной стезе!
   Тельцы излишне пафосны.  Впрочем, пафос нынче в моде.
   Я повертел ее в руках и подумал:
   –  Ну,  кто  скажет,  что Боря не торгует  антиквариатом?  Разве
диплом 1979 года не антиквариат?!
   –  Не  хотите  ли  еще и театральную грамоту? –  поинтересовался
хранитель древностей, ненавязчиво  придерживая передо мной  дверь.
   – Прекрасная грамота, и как раз из той же эпохи. Взгляните.
   Боря вновь потащил меня к прилавку.
   –  Вот,  –  сказал он, протягивая обожженную по краям желтоватую
бумагу.
   Я  узнал  ее  по  выгоревшим  пятнам  (первой  леди  независимой
республики) крови.
   –   Грамота   ВЦСПС,  –  Стал  читать  я.  –  Выдана  победителю
областного конкурса юных чтецов…
   Я прочел фамилию.
   –  Погодите, – перебил меня Боря, – так это же ваша фамилия. Там
что, правда так написано  или вы шутите?
   Я протянул грамоту Б. Шляпкину.
   –  Ну,  чудеса! – воскликнул хранитель старых дней. – Так это  и
впрямь ваша грамота. Ну, прямо как в индийском кино!
   
   Действительно, жизнь наша, а особенно жизнь Рыб  –  это  кино  с
замысловатым   и   в   то   же  время  (уж  ты   прости   ожидавший
постмодернизма, читатель) банальным сюжетом…
К содержанию || На главную страницу