Андрей ПЛАТОНОВ

            К 110-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ

В ПРЕКРАСНОМ И ЯРОСТНОМ МИРЕ

                            РАССКАЗЫ
   
   
   
   РОДИНА ЭЛЕКТРИЧЕСТВА

   Шло  жаркое сухое лето 1921 года, проходила моя юность. В зимнее
время  я  учился  в политехникуме на электротехническом  отделении,
летом   же   работал  на  практике,  в  машинном   зале   городской
электрической  станции.  От  работы я сильно  уставал,  потому  что
никакого  силового  резерва  на станции  не  было,  а  единственный
турбогенератор шел без остановки уже второй год – день  и  ночь,  и
поэтому  за  машиной  приходилось ухаживать столь  точно,  нежно  и
внимательно, что на это тратилась вся энергия моей жизни.  Вечером,
минуя  гуляющую по летним улицам молодежь, я возвращался домой  уже
дремлющим человеком. Мать мне давала вареную картошку, я  ужинал  и
одновременно  снимал  с себя рабочий пиджак и  лапти,  чтобы  после
ужина  на  мне  оставалось мало одежды и сразу можно было  бы  лечь
спать.
   Среди  лета,  в  июле  месяце,  когда  я  так  же,  как  обычно,
вернувшись  вечером с работы, уснул глубоко и темно, точно  во  мне
навсегда потух весь внутренний свет, меня разбудила мать.
     Председатель губисполкома Иван Миронович Чуняев прислал ко мне
со  сторожем записку, в которой просил, чтобы я нынче же  явился  к
нему  на  квартиру.  Чуняев был раньше кочегаром  на  паровозе,  он
работал вместе с моим отцом и по отцу знал меня.
   В  полночь  я  сидел  у  Чуняева. Его  мучила  задача  борьбы  с
разрухой,  и он, боясь за весь народ, тяжело переживал мутную  жару
того сухого лета, когда с неба не упало ни одной капли живой влаги,
но  зато  во  всей природе пахло тленом и прахом,  будто  уже  была
отверста голодная могила для народа. Даже цветы в тот год пахли  не
более чем металлические стружки, и глубокие трещины образовались  в
полях, в теле земли, похожие на провалы меж ребрами худого скелета.
   –  Ты  скажи  мне,  ты  не знаешь – что такое  электричество?  –
спросил меня Чуняев. – Радуга, что ли?
   – Молния, – сказал я.
   –  Ах,  молния! – произнес Чуняев. – Вон что! Гроза и  ливень...
Ну  пускай!  А ведь и верно, что нам молния нужна, это правильно...
Мы уж, братец ты мой, до такой разрухи дошли, что нам действительно
нужна только одна молния, чтоб – враз и жарко! На вот, прочти,  что
люди мне пишут.
   Чуняев  подал  мне со стола отношение на бланке  сельсовета.  Из
сельсовета деревни Верчовки сообщали:
   «Председателю  губисполкома т. Чуняеву  и  всему  президиуму.  –
Товарищи  и граждане, не тратьте ваши звуки – среди такой всемирной
бедной скуки. Стоит, как башня, наша власть науки, а прочий вавилон
из  ящериц, засухи разрушен будет умною рукой. Не мы создали  божий
мир несчастный, но мы его устроим до конца. И будет жизнь могучей и
прекрасной,   и  хватит  всем  куриного  яйца!  Не  дремлет   разум
коммуниста,  и рук ему никто не отведет. Напротив –  он  всю  землю
чисто в научное давление возьмет... Громадно наше сердце боевое, не
плачьте вы, в желудках бедняки, минует это нечто гробовое, мы будем
есть  пирожного куски. У нас машина уже гремит – свет электричества
от  ней  горит, но надо нам помочь, чтоб еще лучше  было  у  нас  в
деревне  на  Верчовке, а то машина ведь была у  белых  раньше,  она
чужою  интервенткой родилась, ей псих мешает пользу нам давать.  Но
не горюет сердце роковое, моя слеза горит в мозгу и думает про дело
мировое.
   За  председателя Совета (он выбыл в краткий срок  на  контратаку
против всех бандитов-паразитов и ранее победы не вернется ко двору)
– делопроизводитель Степан Жаренов».
   Делопроизводитель  Жаренов был, очевидно, поэт,  а  Чуняев  и  я
были  практиками,  рабочими  людьми. И  мы  сквозь  поэзию,  сквозь
энтузиазм   делопроизводителя  увидели  правду  и  действительность
далекой, неизвестной нам деревни Верчовки. Мы увидели свет в унылой
тьме   нищего,  бесплодного  пространства,  –  свет   человека   на
задохнувшейся  умершей земле, – мы увидели провода,  повешенные  на
старые  плетни, и наша надежда на будущий мир коммунизма,  надежда,
необходимая  нам  для ежедневного трудного существования,  надежда,
единственно  делающая нас людьми, эта наша надежда  превратилась  в
электрическую  силу, пусть пока что лишь зажегшую  свет  в  дальних
соломенных избушках.
   –  Ступай туда, – сказал мне Чуняев, – и помоги им, ты долго  ел
наш  хлеб,  когда  учился.  С городской электрической  станцией  мы
сговоримся, тебя оттуда отпустят...
   На  другой  день  я с утра отправился в деревню  Верчовку:  мать
сварила  мне картошек, положила в сумку соли и немного хлеба,  и  я
пошел на юг по проселкам и шел три дня, потому что карты у меня  не
было,  а  Верчовок  оказалось три – Верхняя,  Старая  и  Малобедная
Верчовка. Но делопроизводитель товарищ Жаренов думал, конечно,  что
их  знаменитая  Верчовка только одна на свете и она известна  всему
миру,  как  Москва, поэтому Жаренов и не прибавлял к своей  деревне
добавочного  названия,  а  жареновская  Верчовка  оказалась  именно
Малобедной, чтоб можно было отличить ее от прочих Верчовок.
   Обойдя  обе  Верчовки,  где  не было  электрических  станций,  к
Малобедной Верчовке я подошел за полдень третьего дня пути. На виду
деревни я остановился, потому что заметил большую пыль в стороне от
дороги  и  рассмотрел там толпу народа, шествующую по  сухой  лысой
земле.  Я подождал, пока народ выйдет ближе ко мне, и тогда  увидел
попа  с  помощниками,  трех  женщин с иконами  и  человек  двадцать
богомольцев.  Здешняя местность имела покатость в древнюю  высохшую
балку, куда ветер и весенние воды отложили тонкий прах, собранный с
обширных нагорных полей.
   Шествие  спустилось с верхних земель и теперь  шло  по  праху  в
долине, направляясь к дороге.
   Впереди  шел  обросший седою шерстью, измученный  и  почерневший
поп;  он  пел  что-то в жаркой тишине природы и  махал  кадилом  на
дикие,  молчаливые  растения,  встречавшиеся  на  пути.  Иногда  он
останавливался и поднимал голову к небу в своем обращении в  глухое
сияние  солнца,  и тогда было видно озлобление и  отчаяние  на  его
лице, по которому текли капли слез и пота. Сопровождавший его народ
крестился  в  пространство, становился на колени в пыльный  прах  и
кланялся в бедную землю, напуганный бесконечностью мира и слабостью
ручных  иконных  богов, которых несли старые, заплаканные  женщины.
Двое  детей  –  мальчик и девочка – в одних рубашках и  босые,  шли
позади  церковной толпы и с интересом изучения глядели на взрослых;
дети не плакали и не крестились, они боялись и молчали.
   Около  дороги находилась большая яма, откуда когда-то добывалась
глина.  Шествие  народа  остановилось около  той  ямы,  иконы  были
поставлены  ликами  святых к солнцу, а  люди  спустились  в  яму  и
прилегли  на  отдых в тень под глинистый обрыв.  Поп  снял  ризу  и
оказался в штанах, отчего двое детей сейчас же засмеялись.
   Большая  икона,  подпертая сзади комом  глины,  изображала  деву
Марию, одинокую молодую женщину, без бога на руках. Я всмотрелся  в
эту картину и задумался над нею, а богомольные женщины расселись  в
тени и занялись там своим делом.
   Бледное,  слабое  небо  окружало голову  Марии  на  иконе;  одна
видимая  рука  ее  была жилиста и громадна и  не  отвечала  смуглой
красоте  ее лица, тонкому носу и большим нерабочим глазам –  потому
что   такие  глаза  слишком  быстро  устают.  Выражение  этих  глаз
заинтересовало  меня,  – они смотрели без смысла,  без  веры,  сила
скорби  была  налита  в них так густо, что весь  взор  потемнел  до
непроницаемости,  до омертвения и беспощадности: никакой  нежности,
глубокой надежды или чувства утраты нельзя было разглядеть в глазах
нарисованной богоматери, хотя обычный ее сын не сидел сейчас у  нее
на  руках;  рот  ее  имел  складки  и  морщины,  что  указывало  на
знакомство  Марии  со  страстями, заботой  и  злостью  обыкновенной
жизни, – это была неверующая рабочая женщина, которая жила за  свой
счет,  а  не  милостью бога. И народ, глядя на эту  картину,  может
быть,   также   понимал   втайне  верность   своего   практического
предчувствия о глупости мира и необходимости своего действия.
   Около   иконы  сидела  усохшая  старушка  ростом  с  ребенка   и
невнимательно смотрела на меня темными глазами; лицо и руки ее были
покрыты  морщинами,  точно  застывшими  судорогами  страдания,   во
взгляде  был  зоркий  ум,  прошедший  такие  испытания  жизни,  что
старушка,  наверно,  знала про себя не меньше  целой  экономической
науки и могла бы быть почетным академиком.
   Я спросил у нее:
   –  Бабушка,  зачем  вы ходите молитесь? Бога же  нет  совсем,  и
дождя не будет.
   Старушка согласилась:
   – Да и наверное, что нету, – правда твоя!
   – А на что вы тогда креститесь? – спросил я ее далее.
   –  Да  и  крестимся зря! Я уже обо всем молилась  –  о  муже,  о
детях,  и никого не осталось – все померли. Я и живу-то, милый,  по
привычке, разве по воле, что ли! Сердце-то ведь само дышит, меня не
спрашивает,  и рука сама крестится: бог – беда наша...  Ишь  убытки
какие – и пахали, и сеяли, а рожон один вырос...
   Я помолчал в огорчении.
   –  Не  молитесь,  бабушка, лучше никому. Природа  не  слышит  ни
слов, ни молитвы, она боится только разума и работы.
   –  Разума!  –  произнесла  старуха с ясным  сознанием.  –  Да  я
столько  годов прожила, что у меня разум да кости – только всего  и
есть!  А  плоть давно вся в работу да в заботу спущена,  по  мне  и
умереть-то  мало  чему  осталось, – все уж померло  помаленьку.  Ты
погляди на меня, какая я есть!
   Старуха  покорно сняла платок с головы, и я увидел ее облысевший
череп,   растрескавшийся  на  составные   части   костей,   готовые
развалиться  и предать безвозвратному праху земли скупо  скопленный
терпеливый ум, познавший мир в труде и бедствиях.
   –  Придет зима, я и соседу пойду поклонюсь, – сказала старуха, –
и у богача в сенцах поплачу: все, может, пшена подживусь до лета, а
летом уж погибелью своей буду отплачивать – за мешок полтора мешка,
да  отработки четыре дня, да почету ему на пять мешков... Разве  мы
богу  одному только кланяемся – мы и ветра боимся, и гололедицы,  и
ливня, и  суши,  и  соседа,  и прохожего  человека,  –  и  на  всех
крестимся!  Разве мы не молимся оттого, что любим! Нам и  любить-то
нечем уж!
   Я  отошел  прочь от старухи, наполненный скорбью и размышлением.
Толпа  народа  начала  собираться с отдыха, и  весь  крестный  ход,
молившийся о дожде, направился назад на деревню. Осталась лишь одна
старуха, говорившая со мной.
   Старуха  желала  еще немного передохнуть, и  все  равно  бы  она
теперь  не поспела идти за людьми на своих детских маленьких ногах,
когда  народ  пошел  спешно, по-деловому, и сам  поп  уже  шагал  в
штанах.
   Увидев ее состояние, я поднял старуху к себе на руки и понес  ее
к  деревне, как восьмилетнюю девочку, сознавая всю вечную  ценность
этой ветхой труженицы.
   В  деревне у одной попутной избушки старушка сошла с моих рук. Я
попрощался  с  нею, поцеловал ее в лицо и решил посвятить  ей  свою
жизнь, потому что в молодости всегда кажется, что жизни очень много
и ее хватит на всех старух.
   Верчовка   оказалась  небольшой  деревней  –  дворов  не   более
тридцати, но исправных изб в ней было мало; жилища обветшали и  уже
загнивали  нижними  венцами  срубов в земле.  Военный  империализм,
прошедший   по  всему  миру,  сделал  все  видимое,  все   добытое,
устроенное и сбереженное поколениями тружеников похожим на погост.
   Мальчик,  чей-нибудь внук или племянник, а может быть сирота,  с
охотой провел меня на электрическую станцию, работавшую в полверсте
от деревни – около общественного водопоя на проезжем тракте.
   Английский  двухцилиндровый мотоцикл фирмы «Индиан» был  врыт  в
землю на полколеса и с ревущей силой вращал ремнем небольшую динамо-
машину,  которая стояла на двух коротких бревнах и  сотрясалась  от
поспешности  работы. В прицепной коляске сидел  пожилой  человек  и
курил  цигарку;  тут же находился высокий столб, и  на  нем  горела
электрическая  лампа,  освещая день,  а  кругом  стояли  подводы  с
распряженными лошадями, евшими корм, и на телегах сидели крестьяне,
с  удовольствием  наблюдавшие  за  действием  быстроходной  машины;
некоторые  из  них, худые по виду, выражали открытую  радость:  они
подходили  к механизму и гладили его, как милое существо,  улыбаясь
при  том  с  такой гордостью, точно они принимали  участие  в  этом
предприятии, хотя сами были нездешние.
   Механик  электростанции,  сидевший в мотоциклетной  коляске,  не
обращал внимания на окружавшую его действительность: он вдумчиво  и
проникновенно воображал стихию огня, бушующую в цилиндрах машины, и
слушал  со страстным взором, как музыкант, мелодию газового  вихря,
вырывающегося в атмосферу.
   Я  громко  спросил у механика, зачем он работает сейчас впустую,
ради одной лампочки на столбе, и зря тратит топливо и машину.
   –  Не  зря,  – равнодушно сказал механик; он вышел из прицепа  и
попробовал  ладонью  подшипник  у динамо-машины  –  около  большого
самодельного деревянного шкива, которым она вращалась. – Не зря,  –
сообщил  механик. – Мы работаем вечером, а сейчас мы только  пытаем
машину  и  крутим  ее впрок, чтоб все части у нее пригартовались  и
привыкли   друг  к  другу.  И  перед  проезжим  народом  нам   надо
похвастаться  –  это,  стало  быть,  будет  агитация.  Пусть   люди
любуются!
   В  словах  механика  об  опытной работе установки  было  дельное
соображение,  потому  что мотоциклетный мотор был  старой  машиной,
пережившей  дороги войны, и некоторые заводские части,  наверно,  в
нем  заменили  деталями, сделанными в местной кузнице  от  руки,  и
нужно было эти части испытать и дать им приработаться.
   Я  молча изучил устройство электростанции, не обращаясь более  к
задумчивому механику. Под сиденьем мотоцикла я прочел номер машины:
Е-0-401;  а под тем номером имелась еще мелкая английская  надпись,
означавшая  в  переводе воинскую часть: «77 британский  королевский
колониальный дивизион».
   Провода  от электростанции на деревню шли под землей,  в  глухом
кабеле, и вечером, должно быть, торжественно сияли окна деревенских
избушек, охраняя от тьмы революцию.
   Механик подошел ко мне и протянул кисет с табаком.
   –  Покури,  лучше  будет,  – сказал  он  мне.  –  Что  смотришь?
Наверно, на молотилке работал и думаешь, что в моторах понимаешь?
   –  На  молотилке мне работать не приходилось, – ответил я и  сам
спросил деревенского машиниста: – Чем топите машину?
   –  Хлебным спиртом, чем же, – вздохнув, сказал механик. –  Гоним
самогон особой крепости, тем и светим.
   – А смазка? – интересовался я далее.
   –  Чем  придется, – ответил человек. – Что сыщешь, профильтруешь
через тряпку, тем и смазываешь.
   – Хлеб-то жалко ведь жечь в машине, – сказал я,– не стоило бы!
   –  Хлеба  жалко, – согласился механик. – А что сделаешь: другого
газу нет.
   – А чей хлеб это вы на газ переводите?
   –  Народа, чей же, общества, – пояснил машинист. – Собрали  фонд
по самообложению, а теперь берем из фонда и еще кой-откуда...
   Я   удивился,   что  крестьяне  столь  охотно   стравляют   хлеб
прошлогоднего урожая в машину, когда в нынешнее лето хлеб от засухи
совсем не уродился.
   –  Это  ты  народа нашего не знаешь, – медленно говорил механик,
все  время вслушиваясь в работу машины, от которой мы стояли теперь
в  удалении,  у коновязи. – Раз есть нечего, то и читать,  что  ль,
народу  не надо!.. У нас в Верчовке богатая библиотека от  помещика
осталась,  крестьяне теперь читают книги по вечерам, –  кто  вслух,
кто про себя, кто чтению учится... А мы им свет даем в избы, вот  у
нас  и получается свет и чтение. Пока другой радости у народа нету,
пусть будет у него свет и чтение.
   –  Если  б  машину  топить не хлебом, то было бы  еще  лучше,  –
советовал я. – Тогда у вас получились бы хлеб, свет и чтение.
   Механик поглядел на меня и скрыто, но вежливо улыбнулся.
   –  Ты  не жалей этого хлеба: он все равно мертвый, не едоцкий...
Тут  кулак  у  нас жил, Чуев Ванька, – он с белыми всем  семейством
ушел,  а  хлеб  зарыл в дальнем поле. Так мы его хлеб  с  товарищем
Жареновым   целый  год  искали,  а  когда  нашли,  так  зерно   уже
задохнулось и умерло: на еду оно тухлое, на семена вовсе негоже,  а
на  спирт,  на вредную химию эту оно пойдет. А ведь там  сколько  ж
было,  да  пудов  без малого четыреста! А фонд по  самообложению  и
взаимопомощи  мы  еще не трогали: как был, так и  есть  –  двадцать
пудов.  Наш  председатель оттуда крошки тебе  не  подарит,  пока  и
вправду с голоду не опухнешь. Да ведь иначе и нельзя, а то...
   И  здесь  механик  прервал свою речь и бросился к  электрической
станции, потому что ремень соскочил со шкива динамо-машины.
   Я же направился к деревне Верчовке.
   На  околице деревни сильно и безостановочно дымила печная труба,
и  я  пошел в ту избу, которая столь жарко топилась в летний  день.
Изба,  судя  по  двору  и воротам, была выморочная  или  бесхозная.
Ворота  заросли,  на  дворе поселился жесткий  зачумленный  бурьян,
терпящий  одинаково и жару, и ветры, и ливневые потоки и выживающий
всегда.
   Внутри  избы  я  увидел  печь, и в  нее  был  вделан  самогонный
аппарат.  Печь  топилась корневищами, а у исходной трубки  аппарата
сидел  на табуретке веселый, блаженный старик, освещенный пламенем,
с  кружкой  в правой руке и с куском посоленной картошки  в  левой:
старик,  должно  быть, ожидал очередного выхода безумной  жидкости,
чтобы  попробовать  ее – годится ли она для горения  в  машине  или
слаба  еще.  Собственный желудок и кишки старика  дегустатора  были
прибором для испытания горючего.
   Я  вышел во двор избы, чтобы увидеть электрическую линию, потому
что  на  улице ее не было. Линия шла через дворы, крюки  изоляторов
были  укреплены  в стенах надворных построек, в редких  ветлах  или
просто  были  завинчены в большие, нарощенные один на другой  колья
плетня,  и  оттуда  уже шли местные ответвления  проводов  в  жилые
горницы и дворовые службы. В этой местности, лишенной леса,  нельзя
было  найти  столбов  для  устройства обычной  уличной  сети.  И  с
хозяйственной, а также с технической точки зрения подобное  решение
вопроса электропередачи было единственно возможное и правильное.
   Однако,  опасаясь  пожара  от  неправильной  проводки  воздушной
линии,   я  пошел  по  дворам,  перелезая  через  плетни  и  слеги,
огораживающие соседские владения, и всюду осмотрел снаружи подвеску
и  крепление магистральных проводов. Натяжка линии была хорошая,  и
провода  нигде  не проходили близко от соломы или прочих  ветхих  и
горючих  веществ,  способных затлеть от нагревания  их  токонесущей
медью.
   Успокоившись насчет пожара, я нашел прохладное укромное место  в
тени около овина и уснул там для отдыха.
   Но,  еще  не  отдохнув как следует, я вынужден  был  проснуться,
потому что меня кто-то толкал ногою и будил.
   –  Не  время  сна, не время спать, пора весь мир уж постигать  и
мертвых  с  гроба  поднимать! – произнес неизвестный  человек  надо
мною.
   Я  в  ужасе опомнился; поздняя жара солнца, как бред,  стояла  в
природе. Ко мне наклонился человек с добрым лицом – морщинистым  от
воодушевленного оживления, и приветствовал меня рифмованным слогом,
как брата в светлой жизни. По этому признаку я догадался, что предо
мною  был делопроизводитель местного сельсовета, писавший отношение
в губисполком.
   –  Вставай,  бушуй среди стихии, уж разверзается она, большевики
кричат лихие и сокрушают ад до дна.
   Но  у  меня  тогда  была  в  уме  не  поэзия,  а  рачительность.
Поднявшись,    я   сказал   делопроизводителю   про   мотоциклетную
электростанцию и про то, что необходимо достать где-либо насос.
   –  Мне ветер мысли все разнес, – ответил делопроизводитель, –  и
думать  здесь я не могу про... А дальше как? – спросил он  вдруг  у
меня.
   – Про твой насос! – добавил я ему на помощь.
   –  Про  твой  насос!.. Пойдем ко мне в мою усадьбу, –  продолжал
делопроизводитель  во вдохновении сердца, – ты  мне  расскажешь  не
спеша: могилы ждешь ты или свадьбы и чем болит твоя душа...
   В  сельсовете  я  с точностью изложил делопроизводителю  деревни
свой  план,  который  касался орошения  сухой  земли  водою,  чтобы
прекратить крестные походы населения за дождем.
   –  Провижу, в чем твое младое! – воскликнул делопроизводитель. –
В ответ гремит тебе отсюда, – он показал на грудь, – сердце боевое!
   Я спросил его:
   –  У  вас  есть общественная огородная земля, чтоб там  не  было
многих хозяев?
   Делопроизводитель без размышления сразу дал справку:
   –  Земля такая есть. Она была коровья. Теперь же стала вдовья  и
отведена  семействам  –  как  их  такое?..–  сбился  он  вдруг.   –
Семействам   больраненых   красноармейцев!   –   сказал   добавочно
делопроизводитель. – В ней сорок десятин. Там пашет,  жнет  и  сеет
орган  власти  – сельсовет! Там было раньше староселье,  теперь  же
пустошь,  зато осталось удобрение и злак растет, как дым  зимой  из
труб. Ну, а теперь, конечно, все засохло – нам без воды и солнце ни
к чему!
   Я  сообразил, что, может быть, мотоциклетной силы не хватит  для
поливания  водою сорока десятин, но все же решил полить хоть  часть
этой наиболее бедняцкой земли – вдовьей и красноармейской.
   Делопроизводитель, услышав такое мое предложение, не мог  больше
выразиться и тут же заплакал.
   – Это я от стечения обстоятельств, – сказал он немного погодя.
   В  течение  двух  последующих  дней  делопроизводитель,  механик
мотоциклетной электростанции и я трудились над установкой мотоцикла
на новом месте – на берегу маловодной речки Язвенной, которая слабо
текла  куда-то  в обмороке жары. Здесь, начинаясь  с  берега,  была
вдовья  и  красноармейская  земля,  обрабатываемая  сельсоветом  на
общественных  лошадях.  Несмотря  на  плодородие  низинных  угодий,
сейчас  там  росли только редкие посадки картофеля,  а  за  ними  –
мелкие  просяные  колосья; но все растения были в изнеможении,  они
покрылись смертельной пылью знойных вихрей и клонились вниз,  чтобы
вернуться  обратно в темноту праха и сжаться в свое  первоначальное
семя, уже мертвое теперь.
   В  этих  же  посевах  с терпеньем росли купыри,  репей,  бледные
цветы   златоуста,   похожие   на  лицо   человека   с   выражением
сумасшествия, и прочие плевелы, которыми всегда зарастает земля  во
время действия сухих стихий.
   Я  пробовал  почву; она была как зола, сгоревшая  на  солнце,  и
первый  же  ураган  способен  был поднять  всю  пыль  плодородия  и
развеять ее бесследно в пространстве.
   После  установки мотоцикла мы с делопроизводителем задумались  о
насосе.  Мы  поискали его по сараям зажиточных  мужиков,  грабивших
помещиков с наибольшим хладнокровием и жадностью, и нашли там много
добра,  даже картины Пикассо и женские мраморные бидэ,  а  никакого
насоса не было.
   Подумав,   я   снял   толстую  железную   бляху   с   мотоцикла,
обозначавшую английскую интервенционную воинскую часть,  и  вырезал
из  нее  в  кузнице две лопасти. Затем по приказу делопроизводителя
была  раскрыта железная крыша с дома сельсовета, и то железо  пошло
на  изделие  остальных пяти лопастей, а также  кожуха  для  насоса,
трубы для всасывания и лотков для подачи воды на поле.
   Еще  трое  суток  мы  с  механиком электростанции  поработали  у
мотоцикла,  пока не посадили семь лопастей на спицы заднего  колеса
машины  и не обрядили то колесо в кожух. Таким образом мы соорудили
центробежный  насос из колеса мотоцикла, мы организовали  водокачку
вместо электрической станции; однако насос ничему не помешал: когда
вода не потребуется земле, можно опять вертеть динамо и давать свет
в избушки.
   Через  пять  дней мучительного труда без нужных  инструментов  и
материалов, среди полевого неустройства, я и механик пустили  мотор
мотоцикла, и вода пошла на землю вдов и красноармейцев; но поток ее
был  слишком слаб – ведер сто в час, и необходимо было еще развезти
воду  по всем посевам, что требовало усердия населения. Кроме того,
некоторое  количество воды терялось из неплотного соединения  наших
самодельных   лотков,  что  дополнительно  нас   огорчало.   Однако
делопроизводитель не огорчился на это и сказал:
   –  Пускай  наука  только  каплю даст, мы выжмем  море  туловищем
масс!
   На  другой  день делопроизводитель и двадцать женщин с  четырьмя
пожилыми мужчинами-бедняками повели воду под лопату в глубь  полей,
но  ручей воды иссох уже невдалеке от водокачки. Из расщелин земли,
пугаясь  влаги,  полезли  ящерицы,  пауки,  сухие  членистые  черви
неизвестной  породы и твердые мелкие насекомые, точно сделанные  из
меди,  – они, следовательно, и должны наследовать землю, если  тучи
не соберутся в атмосфере, а люди вымрут.
   Вдовы  и  замужние  беднячки окружили нас  и  начали  ругать  за
недостаток воды и за бедную силу машины. Мы выслушали их со стыдом,
но   без   боязни,  а  делопроизводитель  произнес  им  в  утешение
заключительное  слово.  Он  глядел  в  туманное,  томительное  небо
одичалого  лета  и  говорил  с  просветленным  лицом  среди  тишины
ослепительной страшной природы:
   –  Все  сохнет, лопается прочь – и почва и трава!.. А жить охота
во всю мочь, поскольку есть у человека голова...
   Делопроизводитель Степан Жаренов устал от жары и  страдания;  но
лицо его стало теперь иным – ясным и задумчивым, хотя и не потеряло
доброты  своих складок. И он сказал прозой бабам-вдовам, смотревшим
на него с удивлением и улыбкой сочувствия:
   –   Ступайте,  женщины,  копать  канаву  дальше.  Машина  эта  –
интервента,  она  была  за белых, теперь ей  неохота  лить  воду  в
пролетарский огород...
   Механик,  размышляя, наблюдал напряженную работу мотора;  машина
шла  на сбавленных оборотах и тяжко пыхтела от перегрузки. Я ощупал
все  тело  машины – оно сильно грелось и мучилось, крепкий  самогон
взрывался в цилиндрах с жесткой яростью, но плохое смазочное  масло
не  держалось  в  трущихся частях и не обволакивало их  облегчающей
нежностью  пленкой. Мотор трепетал в раме, и неясный  тонкий  голос
изнутри  его  механизма  звучал  как предупреждение  о  смертельной
опасности.
   Я  понял машину и прекратил ее злобный сухой ход. Затем мы сняли
кожух  с  колеса,  служившего центробежным насосом,  убавили  число
лопастей на колесе с семи до четырех и опять надели кожух. Я  хотел
разгрузить  мотор,  чтобы он дал лучшую скорость,  и  тогда  четыре
лопасти будут работать сильнее семи.
   В  это  время  настал вечер; все ушли на отдых,  только  товарищ
Жаренов и я остались сидеть на берегу высыхающей реки. Я не  спешил
снова  запускать  мотор, я хотел догадаться еще  о  чем-нибудь  для
более свободного движения машины.
   Солнце  зашло в раскаленном свирепом пространстве,  а  внизу  на
земле осталась тьма и озабоченные люди с трудным чувством в сердце,
поникшие в своих избах без всякой защиты от беды и смерти. Вскоре к
делопроизводителю пришли его дети – мальчик и девочка, – те  самые,
которых  я  видел  в  крестном походе. Они потемнели  от  голода  и
бесприютности и бросились к отцу, радуясь, что нашли  его  и  будут
ночевать с ним в страшной душной темноте; хлеба они уже не просили,
радуясь  тому,  что хоть есть у них отец, который их  любит  и  сам
ничего  не ест. Отец прижал к себе слабые тела своих детей  и  стал
искать в карманах чего-нибудь, чтобы покормить их, но находил  лишь
мусор  и  отношения  волисполкома.  Тогда  делопроизводитель  решил
успокоить  детей  своей  теплотой, он  обнял  их  обоих  громадными
руками,  приблизил к своему теплому животу, и все трое  заснули  на
ночной  земле. Наверно, у этих детей мать была умершая, и они  жили
сиротами около своего отца.
   Я  догадался,  что  мне надо сделать: нужно  свернуть  из  пакли
фитиль,  опустить  его  одним концом в бачок  с  водой  и  обмотать
фитилем  цилиндры мотора, тогда вода будет сочиться  по  фитилю,  а
машина почувствует прохладу и даст лишнюю мощность. Я нашел паклю в
прицепной  коляске – в ящике механика, и к полночи совершил  работу
до конца. Затем я подошел к спящему семейству Степана Жаренова и не
знал,  что  делать – качать ли воду, чтобы обеспечить  хотя  бы  на
осень пищу этим детям, или подождать, потому что дети проснутся  от
шума мотора и немедленно начнут мучиться без еды.
   Я  сел  в раздумье около реки, тихо влекущейся вдаль, и поглядел
в  звездное  скопление на небе, на это будущее поприще деятельности
человечества  –  в бессмертную сосущую пустоту, наполненную  тонким
тревожным веществом, бьющимся в ритме своей неизвестной судьбы, – и
стал   думать   об   электричестве,  что  всегда   доставляло   мне
удовольствие.
   Вскоре  мне  пришлось обернуться к деревне – там раздался  взрыв
какой-то  бочки,  а  потом  шипение  пара,  и  опять  стало   тихо.
Делопроизводитель проснулся, поднял голову – и снова уснул.
   Учитывая  крепкий  сон  семейства, проспавшего  взрыв  бочки,  я
пустил  мотор.  В черные угодья пошел толстый поток воды  из  устья
нагнетательной  трубы, мотор теперь вращался на  хороших  оборотах,
грелся  мало  и  не  пел мучительным голосом утомления  из  глубины
своего жесткого существа. Я тихо ходил вокруг бьющейся в напряжении
машины и с удовлетворением наблюдал спокойное течение ночи в  мире;
пусть  время теперь идет, оно проходит не напрасно: машина  надежно
качает воду в сухие поля бедняков.
   Я  смерил  ведром подачу воды в минуту времени – оказалось,  что
насос  теперь  дает около двухсот ведер в час, в  два  раза  больше
прежнего.
   Я  наклонился к детям – они смутно и неравномерно дышали в своем
скучном сне, смирившем в них страдание голода. Только отец их лежал
со счастливым, обычно приветливым лицом: он господствовал над своим
телом  и надо всеми мучающими силами природы; магическое напряжение
гения  беспрерывно  радовало его сердце, верующее  в  могучую  долю
пролетарского, бедного человечества.
   Из  темноты  речной  долины  вышли  к  машине  два  человека   –
выспавшийся механик и незнакомая старушка большого роста.
   –  Идите  вот  теперь, – сказала старушка, – идите мужика  моего
подымайте: мужчина весь обмер, свалился и сердце в нем не стучит...
Все для вас, чертей, кофей этот варил...
   Я   равнодушно  обратился  к  механику  мотоцикла,  учась   быть
хладнокровным среди событий. Механик представил старушку  как  жену
старичка, который варит круглые сутки самогон специальной  крепости
для снабжения мотора. Ввиду отсутствия прибора, измеряющего градусы
крепости,  старичок обычно брал в одну руку кружку, в другую  кусок
посоленной  закуски, что-нибудь вроде картошки, и ожидал  со  своей
посудой  у отводящей трубки котла, пока оттуда закапает.  Но  нынче
старичок  не сразу раскушал качество топлива; он завернул  кран  на
трубке,  подложил  дров в огонь и заснул с опорожненной  кружкой  и
картошкой в руках; котел накопил давление, взорвался, и мощный  газ
выбросил  старичка из самогонной избушки вместе с  дверью  и  двумя
оконными  рамами. Сейчас старик лежит и постепенно  опоминается,  а
завтра начнется ремонт взорвавшейся установки.
   –  Чего же вы хотите? – спросил я у старушки.– Это авария, а  мы
здесь ни при чем.
   – Льготы какой-нибудь, – ответила бранившаяся старушка.
   – Хорошо, я запишу.
   Я  вынул  записную  книжку  и написал  там:  «Пришли  из  города
старушке пшена».
   Старушка,  только  увидя, что написываю, сразу  поверила  мне  и
утешилась.
   Я  сказал  механику  устную инструкцию об  уходе  за  мотором  и
насосом,  постоял  немного возле спящего на земле делопроизводителя
Жаренова  и его детей, а затем пошел пешком по теплой ночи  к  себе
домой, к своей матери. Я шел один в темном поле, молодой, бедный  и
спокойный. Одна моя жизненная задача была выполнена.
   
   
   
   В ПРЕКРАСНОМ И ЯРОСТНОМ МИРЕ

   (Машинист Мальцев)
   
   1
   В   Толубеевском  депо  лучшим  паровозным  машинистом  считался
Александр Васильевич Мальцев.
   Ему  было  лет  тридцать, но он уже имел квалификацию  машиниста
первого  класса  и  давно водил скорые поезда. Когда  в  наше  депо
прибыл  первый мощный пассажирский паровоз серии «ИС»,  то  на  эту
машину  назначили  работать Мальцева, что  было  вполне  разумно  и
правильно.  Помощником  у  Мальцева  работал  пожилой  человек   из
деповских  слесарей по имени Федор Петрович Драбанов, но он  вскоре
выдержал экзамен на машиниста и ушел работать на другую машину, а я
был,  вместо  Драбанова,  определен  работать  в  бригаду  Мальцева
помощником; до того я тоже работал помощником механика,  но  только
на старой, маломощной машине.
   Я  был  доволен  своим  назначением. Машина  «ИС»,  единственная
тогда  на нашем тяговом участке, одним своим видом вызывала у  меня
чувство  воодушевления;  я мог подолгу глядеть  на  нее,  и  особая
растроганная радость пробуждалась во мне – столь же прекрасная, как
в  детстве  при первом чтении стихов Пушкина. Кроме того,  я  желал
поработать  в  бригаде первоклассного механика, чтобы  научиться  у
него искусству вождения тяжелых скоростных поездов.
   Александр  Васильевич  принял  мое  назначение  в  его   бригаду
спокойно  и  равнодушно; ему было, видимо, все равно,  кто  у  него
будет состоять в помощниках.
   Перед  поездкой я, как обычно, проверил все узлы машины, испытал
все  ее  обслуживающие  и вспомогательные механизмы  и  успокоился,
считая  машину  готовой к поездке. Александр Васильевич  видел  мою
работу,  он следил за ней, но после меня собственными руками  снова
проверил состояние машины, точно он не доверял мне.
   Так  повторялось  и  впоследствии, и я уже привык  к  тому,  что
Александр Васильевич постоянно вмешивался в мои обязанности, хотя и
огорчался молчаливо. Но обыкновенно, как только мы были в  ходу,  я
забывал  про  свое  огорчение. Отвлекаясь  вниманием  от  приборов,
следящих за состоянием бегущего паровоза, от наблюдения за  работой
левой  машины  и  пути впереди, я посматривал на Мальцева.  Он  вел
состав    с    отважной    уверенностью   великого    мастера,    с
сосредоточенностью вдохновенного артиста, вобравшего  весь  внешний
мир  в свое внутреннее переживание и поэтому властвующего над  ним.
Глаза Александра Васильевича глядели вперед отвлеченно, как пустые,
но  я  знал,  что  он видел ими всю дорогу впереди и  всю  природу,
несущуюся нам  навстречу, – даже воробей, сметенный  с  балластного
откоса  ветром вонзающейся в пространство машины, даже этот воробей
привлекал взор Мальцева, и он поворачивал на мгновение голову вслед
за воробьем: что с ним станется после нас, куда он полетел.
   По  нашей  вине  мы никогда не опаздывали; напротив,  часто  нас
задерживали   на   промежуточных  станциях,   которые   мы   должны
проследовать  с  ходу, потому что мы шли с нагоном  времени  и  нас
посредством задержек обратно вводили в график.
   Обычно мы работали молча; лишь изредка Александр Васильевич,  не
оборачиваясь в мою сторону, стучал ключом по котлу, желая, чтобы  я
обратил  свое  внимание на какой-нибудь непорядок в  режиме  работы
машины,  или  подготавливая меня к резкому изменению этого  режима,
чтобы  я был бдителен. Я всегда понимал безмолвные указания  своего
старшего  товарища и работал с полным усердием, однако механик  по-
прежнему  относился ко мне, равно и к смазчику-кочегару, отчужденно
и  постоянно проверял на стоянках пресс-масленки, затяжку болтов  в
дышловых  узлах, опробовал буксы на ведущих осях и прочее.  Если  я
только что осмотрел и смазал какую-либо рабочую трущуюся часть,  то
Мальцев  вслед  за  мной снова ее осматривал и смазывал,  точно  не
считая мою работу действительной.
   –  Я,  Александр  Васильевич, этот  крейцкопф  уже  проверил,  –
сказал  я  ему  однажды, когда он стал проверять эту  деталь  после
меня.
   –  А  я сам хочу, – улыбнувшись, ответил Мальцев, и в улыбке его
была грусть, поразившая меня.
   Позже  я  понял  значение его грусти и причину  его  постоянного
равнодушия  к  нам.  Он чувствовал свое превосходство  перед  нами,
потому что понимал машину точнее, чем мы, и он не верил, что я  или
кто   другой  может  научиться  тайне  его  таланта,  тайне  видеть
одновременно и попутного воробья, и сигнал впереди, ощущая в тот же
момент путь, вес состава и усилие машины. Мальцев понимал, конечно,
что в усердии, в старательности мы даже можем его превозмочь, но не
представлял, чтобы мы больше его любили паровоз и лучше его  водили
поезда,  –  лучше, он думал, было нельзя. И Мальцеву  поэтому  было
грустно с нами; он скучал от своего таланта, как от одиночества, не
зная, как нам высказать его, чтобы мы поняли.
   И  мы,  правда,  не могли понять его умения. Я попросил  однажды
разрешить  повести мне состав самостоятельно; Александр  Васильевич
позволил мне проехать километров сорок и сел на место помощника.  Я
повел  состав,  и через двадцать километров уже имел четыре  минуты
опоздания, а выходы с затяжных подъемов преодолевал со скоростью не
более  тридцати километров в час. После меня машину повел  Мальцев;
он  брал подъемы со скоростью пятидесяти километров, и на кривых  у
него  не  забрасывало  машину, как  у  меня,  и  он  вскоре  нагнал
упущенное мною время.
   
   
   2
   Около  года я работал помощником у Мальцева, с августа по  июль,
и  5  июля  Мальцев  совершил  свою последнюю  поездку  в  качестве
машиниста курьерского поезда...
   Мы  взяли состав в восемьдесят пассажирских осей, опоздавший  до
нас  в пути на четыре часа. Диспетчер вышел к паровозу и специально
попросил   Александра   Васильевича  сократить,   сколь   возможно,
опоздание поезда, свести это опоздание хотя бы к трем часам,  иначе
ему  трудно  будет  выдать  порожняк на  соседнюю  дорогу.  Мальцев
пообещал ему нагнать время, и мы тронулись вперед.
   Было  восемь  часов  пополудни, но летний  день  еще  длился,  и
солнце  сияло с торжественной утренней силой. Александр  Васильевич
потребовал от меня держать все время давление пара в котле лишь  на
полатмосферы ниже предельного.
   Через  полчаса  мы вышли в степь, на спокойный  мягкий  профиль.
Мальцев  довел  скорость хода до девяноста  километров  и  ниже  не
сдавал, наоборот – на горизонталях и малых уклонах доводил скорость
до  ста  километров. На подъемах я форсировал топку  до  предельной
возможности  и  заставлял  кочегара вручную  загружать  шуровку,  в
помощь стоккерной машине, ибо пар у меня садился.
   Мальцев  гнал  машину вперед, отведя регулятор  на  всю  дугу  и
отдав  реверс  на  полную отсечку. Мы теперь шли  навстречу  мощной
туче,  появившейся из-за горизонта. С нашей стороны  тучу  освещало
солнце,  а  изнутри ее рвали свирепые, раздраженные  молнии,  и  мы
видели,  как мечи молний вертикально вонзались в безмолвную дальнюю
землю, и мы бешено мчались к той дальней земле, словно спеша на  ее
защиту.  Александра Васильевича, видимо, увлекло  это  зрелище:  он
далеко  высунулся  в окно, глядя вперед, и глаза его,  привыкшие  к
дыму,  к  огню  и пространству, блестели сейчас воодушевлением.  Он
понимал,  что работа и мощность нашей машины могла идти в сравнение
с работой грозы, и, может быть, гордился этой мыслью.
   Вскоре  мы  заметили  пыльный  вихрь,  несшийся  по  степи   нам
навстречу.  Значит,  и грозовую тучу несла буря  нам  в  лоб.  Свет
потемнел  вокруг  нас;  сухая земля и степной  песок  засвистели  и
заскрежетали по железному телу паровоза; видимости не  стало,  и  я
пустил  турбодинамо  для  освещения  и  включил  лобовой  прожектор
впереди  паровоза.  Нам  теперь  трудно  было  дышать  от  горячего
пыльного  вихря, забивавшегося в кабину и удвоенного в  своей  силе
встречным  движением машины, от топочных газов и  раннего  сумрака,
обступившего  нас.  Паровоз с воем пробивался  вперед,  в  смутный,
душный  мрак  –  в  щель  света, создаваемую  лобовым  прожектором.
Скорость  упала до шестидесяти километров; мы работали  и  смотрели
вперед, как в сновидении.
   Вдруг  крупная  капля  ударила по ветровому  стеклу  –  и  сразу
высохла,  испитая  жарким  ветром.  Затем  мгновенный  синий   свет
вспыхнул  у  моих  ресниц и проник в меня до самого содрогнувшегося
сердца; я схватился за кран инжектора, но боль в сердце уже  отошла
от  меня, и я сразу поглядел в сторону Мальцева – он смотрел вперед
и вел машину, не изменившись в лице.
   – Что это было? – спросил я у кочегара.
   –  Молния,  –  сказал  он. – Хотела в нас попасть,  да  маленько
промахнулась.
   Мальцев расслышал наши слова.
   – Какая молния? – спросил он громко.
   – Сейчас была, – произнес кочегар.
   – Я не видел, – сказал Мальцев и снова обратился лицом наружу.
   –  Не видел! – удивился кочегар. – Я думал – котел взорвался, во
как засветило, а он не видел.
   Я тоже усомнился, что это была молния.
   – А гром где? – спросил я.
   –  Гром  мы  проехали, – объяснил кочегар. – Гром  всегда  после
бьет. Пока он вдарил, пока воздух расшатал, пока туда-сюда, мы  уже
прочь его пролетели. Пассажиры, может, слыхали, – они сзади.
   Далее  мы  вошли  в ливень, но скоро миновали его  и  выехали  в
утихшую,  темную  степь, над которой неподвижно покоились  смирные,
изработавшиеся тучи.
   Потемнело  вовсе, и наступила спокойная ночь. Мы  ощущали  запах
сырой земли, благоухание трав и хлебов, напитанных дождем и грозой,
и неслись вперед, нагоняя время.
   Я  заметил,  что Мальцев стал хуже вести машину – на кривых  нас
забрасывало,  скорость доходила то до ста с лишним  километров,  то
снижалась  до  сорока. Я решил, что Александр Васильевич,  наверно,
очень уморился, и поэтому ничего не сказал ему, хотя мне было очень
трудно  держать в наилучшем режиме работу топки и котла  при  таком
поведении механика. Однако через полчаса мы должны остановиться для
набора  воды,  и  там, на остановке, Александр Васильевич  поест  и
немного  отдохнет. Мы уже нагнали сорок минут, а  до  конца  нашего
тягового участка мы нагоним еще не менее часа.
   Все   же   я   обеспокоился  усталостью  Мальцева  и  стал   сам
внимательно глядеть вперед – на путь и на сигналы. С моей  стороны,
над  левой  машиной,  горела на весу электрическая  лампа,  освещая
машущий  дышловой  механизм. Я хорошо видел напряженную,  уверенную
работу  левой  машины, но затем лампа над нею  припотухла  и  стала
гореть  бедно, как одна свечка. Я обернулся в кабину. Там тоже  все
лампы  горели  теперь  в  четверть  накала,  еле  освещая  приборы.
Странно,  что  Александр Васильевич не постучал мне ключом  в  этот
момент,   чтобы  указать  на  такой  непорядок.  Ясно   было,   что
турбодинамо не давало расчетных оборотов и напряжение упало. Я стал
регулировать  турбодинамо через паропровод и долго возился  с  этим
устройством, но напряжение не поднималось.
   В   это   время  туманное  облако  красного  света   прошло   по
циферблатам приборов и потолку кабины. Я выглянул наружу.
   Впереди,  во  тьме, близко или далеко – нельзя было  установить,
красная  полоса света колебалась поперек нашего пути. Я не понимал,
что это было, но понял, что надо делать.
   – Александр Васильевич! – крикнул я и дал три гудка остановки.
   Раздались взрывы петард под бандажами наших колес. Я бросился  к
Мальцеву;  он  обернул ко мне свое лицо и поглядел на меня  пустыми
покойными  глазами.  Стрелка  на  циферблате  тахометра  показывала
скорость в шестьдесят километров.
   –  Мальцев! – закричал я. – Мы петарды давим! – и протянул  руку
к управлению.
   –  Прочь!  –  воскликнул Мальцев, и глаза его  засияли,  отражая
свет тусклой лампы над тахометром.
   Он мгновенно дал экстренное торможение и перевел реверс назад.
   Меня  прижало  к  котлу,  я  слышал,  как  выли  бандажи  колес,
стругавшие рельсы.
   –  Мальцев!  – сказал я. – Надо краны цилиндров открыть,  машину
сломаем.
   – Не надо! Не сломаем! – ответил Мальцев.
   Мы  остановились. Я закачал инжектором воду в котел  и  выглянул
наружу. Впереди нас, метрах в десяти, стоял на нашей линии паровоз,
тендером  в нашу сторону. На тендере находился человек; в  руках  у
него  была длинная кочерга, раскаленная на конце до красного цвета;
ею  и махал он, желая остановить курьерский поезд. Паровоз этот был
толкачом товарного состава, остановившегося на перегоне.
   Значит,  пока  я  налаживал турбодинамо и не глядел  вперед,  мы
прошли  желтый  светофор, а затем и красный и,  вероятно,  не  один
предупреждающий сигнал путевых обходчиков. Но отчего эти сигналы не
заметил Мальцев?
   – Костя! – позвал меня Александр Васильевич.
   Я подошел к нему.
   – Костя! Что там впереди нас?
   Я объяснил ему.
   – Костя... Дальше ты поведешь машину, я ослеп.
   На  другой день я привел обратный состав на свою станцию и  сдал
паровоз  в депо, потому что у него на двух скатах слегка сместились
бандажи.  Доложив начальнику депо о происшествии, я повел  Мальцева
под руку к месту его жительства; сам Мальцев был в тяжком удручении
и не пошел к начальнику депо.
   Мы  еще  не  дошли  до  того дома на заросшей  травою  улице,  в
котором жил Мальцев, как он попросил меня оставить его одного.
   –  Нельзя,  –  ответил  я.  – Вы, Александр  Васильевич,  слепой
человек.
   Он посмотрел на меня ясными, думающими глазами.
   –  Теперь  я  вижу, ступай домой... Я вижу все – вон жена  вышла
встретить меня.
   У  ворот  дома, где жил Мальцев, действительно стояла в ожидании
женщина,  жена Александра Васильевича, и ее открытые черные  волосы
блестели на солнце.
   – А у нее голова покрытая или безо всего? – спросил я.
   – Без, – ответил Мальцев. – Кто слепой – ты или я?
   – Ну, раз видишь, то смотри, – решил я и отошел от Мальцева.
   
   3
   Мальцева  отдали  под  суд, и началось  следствие.  Меня  вызвал
следователь  и  спросил,  что я думаю о происшествии  с  курьерским
поездом. Я ответил, что думал, – что Мальцев не виноват.
   –  Он  ослеп  от близкого разряда, от удара молнии, –  сказал  я
следователю. – Он был контужен, и нервы, которые управляют зрением,
были у него повреждены... Я не знаю, как это нужно сказать точно.
   –  Я  вас понимаю, – произнес следователь, – вы говорите  точно.
Это  все возможно, но не достоверно. Ведь сам Мальцев показал,  что
он молнии не видел.
   – А я ее видел, и смазчик ее тоже видел.
   –  Значит,  молния  ударила  ближе к  вам,  чем  к  Мальцеву,  –
рассуждал  следователь. – Почему же вы и смазчик не  контужены,  не
ослепли,  а машинист Мальцев получил контузию зрительных  нервов  и
ослеп? Как вы думаете?
   Я стал в тупик, а затем задумался.
   – Молнию Мальцев увидеть не мог, – сказал я.
   Следователь удивленно слушал меня.
   –  Он  увидеть  ее  не  мог.  Он  ослеп  мгновенно  –  от  удара
электромагнитной  волны, которая идет впереди  света  молнии.  Свет
молнии  есть последствие разряда, а не причина молнии. Мальцев  был
уже  слепой,  когда  молния засветилась, а слепой  не  мог  увидеть
света.
   –  Интересно,  –  улыбнулся следователь. – Я бы  прекратил  дело
Мальцева,  если бы он и сейчас был слепым. Но вы же знаете,  теперь
он видит так же, как мы с вами.
   – Видит, – подтвердил я.
   –  Был  ли  он  слепым,  –  продолжал следователь,  –  когда  на
огромной скорости вел курьерский поезд в хвост товарному поезду?
   – Был, – подтвердил я.
   Следователь внимательно посмотрел на меня.
   –  Почему  же  он не передал управление паровозом  вам  или,  по
крайней мере, не приказал вам остановить состав?
   – Не знаю, – сказал я.
   –  Вот  видите,  – говорил следователь. – Взрослый  сознательный
человек  управляет паровозом курьерского поезда,  везет  на  верную
гибель   сотни  людей,  случайно  избегает  катастрофы,   а   потом
оправдывается тем, что он был слеп. Что это такое?
   – Но ведь он и сам бы погиб! – говорю я.
   –  Вероятно.  Однако меня больше интересует жизнь  сотен  людей,
чем  жизнь  одного человека. Может быть, у него были  свои  причины
погибнуть.
   – Не было, – сказал я.
   Следователь  стал равнодушен; он уже заскучал от  меня,  как  от
глупца.
   –  Вы  все  знаете,  кроме главного, – в  медленном  размышлении
сказал он. – Вы можете идти.
   От следователя я пошел на квартиру Мальцева.
   –  Александр Васильевич, – сказал я ему, – почему вы не  позвали
меня на помощь, когда ослепли?
   – А я видел, – ответил он. – Зачем ты нужен мне был?
   – Что вы видели?
   –  Все: линию, сигналы, пшеницу в степи, работу правой машины  –
я все видел...
   Я озадачился.
   –  А как же так у вас вышло? Вы проехали все предупреждения,  вы
шли прямо в хвост другому составу...
   Бывший  механик первого класса грустно задумался и тихо  ответил
мне, как самому себе:
   –  Я  привык видеть свет, и я думал, что вижу его, а я видел его
тогда  только  в  своем уме, в воображении. На  самом  деле  я  был
слепой,  но  я  этого  не знал. Я и в петарды не  поверил,  хотя  и
услышал  их:  я  подумал,  что ослышался.  А  когда  ты  дал  гудки
остановки и закричал мне, я видел впереди зеленый сигнал,  я  сразу
не догадался.
   Теперь я понял Мальцева, но не знал, почему он не скажет  о  том
следователю  – о том, что после того, как он ослеп,  он  еще  долго
видел мир в своем воображении и верил в его действительность.  И  я
спросил об этом Александра Васильевича.
   – А я ему говорил, – ответил Мальцев.
   – А он что?
   –  «Это,  говорит,  ваше воображение было; может,  вы  и  сейчас
воображаете  что-нибудь, я не знаю. Мне, говорит, нужно  установить
факты,  а не ваше воображение или мнительность. Ваше воображение  –
было  оно  или  нет – я проверить не могу, оно было лишь  у  вас  в
голове; это ваши слова, а крушение, которое чуть-чуть не произошло,
– это действие».
   – Он прав, – сказал я.
   –  Прав,  я сам знаю, – согласился машинист. – И я тоже прав,  а
не виноват. Что же теперь будет?
   – В тюрьме сидеть будешь, – сообщил я ему.
   
   
   4
   Мальцева  посадили в тюрьму. Я по-прежнему ездил помощником,  но
только  уже  с другим машинистом – осторожным стариком, тормозившим
состав  еще за километр до желтого светофора, а когда мы подъезжали
к  нему, то сигнал переделывался на зеленый, и старик опять начинал
волочить состав вперед. Это была не работа: я скучал по Мальцеву.
   Зимою   я  был  в  областном  городе  и  посетил  своего  брата,
студента,  жившего  в университетском общежитии.  Брат  сказал  мне
среди  беседы,  что  у  них,  в  университете,  есть  в  физической
лаборатории установка Тесла для получения искусственной молнии. Мне
пришло  в голову некоторое соображение, неуверенное и еще не  ясное
для меня самого.
   Возвратившись   домой,  я  обдумал  свою  догадку   относительно
установки Тесла и решил, что моя мысль правильна. Я написал  письмо
следователю,  ведшему  в  свое  время  дело  Мальцева,  с  просьбой
испытать  заключенного  Мальцева  на  подверженность  его  действию
электрических    разрядов.   В   случае,   если   будет    доказана
подверженность   психики  Мальцева  либо  его  зрительных   органов
действию близких внезапных электрических разрядов, то дело Мальцева
надо  пересмотреть.  Я указал следователю, где находится  установка
Тесла и как нужно произвести опыт над человеком.
   Следователь  долго  не  отвечал  мне,  но  потом  сообщил,   что
областной   прокурор   согласился  произвести   предложенную   мною
экспертизу в университетской физической лаборатории.
   Через  несколько  дней  следователь  вызвал  меня  повесткой.  Я
пришел к нему взволнованный, заранее уверенный в счастливом решении
дела Мальцева.
   Следователь  поздоровался  со мной, но  долго  молчал,  медленно
читая какую-то бумагу печальными глазами; я терял надежду.
   – Вы подвели своего друга, – сказал затем следователь.
   – А что? Приговор остается прежний?
   –  Нет.  Мы  освободим Мальцева. Приказ уже дан, –  может  быть,
Мальцев уже дома.
   – Благодарю вас. – Я встал на ноги перед следователем.
   –  А  мы вас благодарить не будем. Вы дали плохой совет: Мальцев
опять слепой...
   Я  сел на стул в усталости, во мне мгновенно сгорела душа,  и  я
захотел пить.
   –  Эксперты без предупреждения, в темноте, провели Мальцева  под
установкой  Тесла, – говорил мне следователь. –  Включен  был  ток,
произошла  молния, и раздался резкий удар. Мальцев прошел спокойно,
но  теперь  он  снова не видит света – это установлено  объективным
путем, судебно-медицинской экспертизой.
   Следователь попил воды и добавил:
   –  Сейчас он опять видит мир только в одном своем воображении...
Вы его товарищ, помогите ему.
   –  Может  быть,  к  нему  опять вернется зрение,  –  высказал  я
надежду, – как было тогда, после паровоза...
   Следователь подумал.
   –  Едва  ли...  Тогда  была первая травма, теперь  вторая.  Рана
нанесена по раненому месту.
   И,  не  сдерживаясь более, следователь встал и в волнении  начал
ходить по комнате.
   –  Это  я  виноват...  Зачем я послушался вас  и,  как  глупарь,
настоял на экспертизе! Я рисковал человеком, а он не вынес риска.
   –   Вы   не  виноваты,  вы  ничем  не  рисковали,  –  утешил   я
следователя. – Что лучше – свободный слепой человек или зрячий,  но
невинно заключенный?
   –  Я  не  знал, что мне придется доказать невиновность  человека
посредством  его  несчастья, – сказал следователь.  –  Это  слишком
дорогая цена.
   –  Вы  следователь,  –  объяснил я ему. – Вы  должны  знать  про
человека все, и даже то, чего он сам про себя не знает...
   – Я вас понимаю, вы правы, – тихо произнес следователь.
   –  Вы  не  волнуйтесь,  товарищ следователь...  Тут  действовали
факты  внутри человека, а вы искали их только снаружи. Но вы сумели
понять   свой  недостаток  и  поступили  с  Мальцевым  как  человек
благородный. Я вас уважаю.
   –  Я  вас тоже, – сознался следователь. – Знаете, из вас мог  бы
выйти помощник следователя...
   –  Спасибо,  но  я  занят:  я помощник машиниста  на  курьерском
паровозе.
   Я  ушел.  Я не был другом Мальцева, и он ко мне всегда относился
без  внимания и заботы. Но я хотел защитить его от горя  судьбы,  я
был   ожесточен   против   роковых  сил,  случайно   и   равнодушно
уничтожающих  человека;  я почувствовал тайный,  неуловимый  расчет
этих  сил  –  в том, что они губили именно Мальцева, а, скажем,  не
меня. Я понимал, что в природе не существует такого расчета в нашем
человеческом,  математическом смысле, но я  видел,  что  происходят
факты,  доказывающие  существование  враждебных,  для  человеческой
жизни  гибельных  обстоятельств, и  эти  гибельные  силы  сокрушают
избранных,  возвышенных  людей. Я решил не  сдаваться,  потому  что
чувствовал в себе нечто такое, чего не могло быть во внешних  силах
природы и в нашей судьбе, – я чувствовал свою особенность человека.
И  я  пришел в ожесточение и решил воспротивиться, сам еще не зная,
как это нужно сделать.
   
   5
   На  следующее  лето я сдал экзамен на звание  машиниста  и  стал
ездить   самостоятельно  на  паровозе  серии   «СУ»,   работая   на
пассажирском  местном сообщении. И почти всегда,  когда  я  подавал
паровоз  под  состав,  стоявший у станционной  платформы,  я  видел
Мальцева,  сидевшего на крашеной скамейке. Облокотившись  рукою  на
трость, поставленную между ног, он обращал в сторону паровоза  свое
страстное, чуткое лицо с опустевшими слепыми глазами, и жадно дышал
запахом  гари  и  смазочного масла и внимательно  слушал  ритмичную
работу  паровоздушного насоса. Утешить его  мне  было  нечем,  и  я
уезжал, а он оставался.
   Шло  лето;  я  работал  на  паровозе и  часто  видел  Александра
Васильевича – не только на вокзальной платформе, но встречал его  и
на  улице,  когда  он  медленно шел, ощупывая  дорогу  тростью.  Он
осунулся  и  постарел за последнее время; жил он в достатке  –  ему
определили  пенсию, жена его работала, детей  у  них  не  было,  но
тоска,  безжизненная участь снедали Александра Васильевича, и  тело
его  худело  от  постоянного горя. Я с ним иногда разговаривал,  но
видел, что ему скучно было беседовать о пустяках и довольствоваться
моим   любезным  утешением,  что  и  слепой  –  это   тоже   вполне
полноправный, полноценный человек.
   – Прочь! – говорил он, выслушав мои доброжелательные слова.
   Но  я тоже был сердитый человек, и, когда, по обычаю, он однажды
велел уходить мне прочь, я сказал ему:
   –  Завтра в десять тридцать я поведу состав. Если будешь  сидеть
тихо, я возьму тебя в машину.
   Мальцев согласился.
   –  Ладно. Я буду смирным. Дай мне там в руки что-нибудь,  –  дай
реверс подержать: я крутить его не буду.
   –  Крутить его ты не будешь! – подтвердил я. – Если покрутишь, я
тебе дам в руки кусок угля и больше сроду не возьму на паровоз.
   Слепой  промолчал; он настолько хотел снова побыть на  паровозе,
что смирился передо мной.
   На другой день я пригласил его с крашеной скамейки на паровоз  и
сошел к нему навстречу, чтобы помочь ему подняться в кабину.
   Когда  мы тронулись вперед, я посадил Александра Васильевича  на
свое место машиниста, я положил одну его руку на реверс и другую на
тормозной  автомат  и поверх его рук положил  свои  руки.  Я  водил
своими  руками, как надо, и его руки тоже работали.  Мальцев  сидел
молчаливо и слушался меня, наслаждаясь движением машины,  ветром  в
лицо  и  работой.  Он  сосредоточился, забыл свое  горе  слепца,  и
кроткая  радость  осветила  изможденное лицо  этого  человека,  для
которого ощущение машины было блаженством.
   В  обратный  конец мы ехали подобным же способом: Мальцев  сидел
на месте механика, а я стоял, склонившись, возле него и держал свои
руки  на его руках. Мальцев уже приноровился работать таким образом
настолько, что мне было достаточно легкого нажима на его руку, и он
с  точностью  ощущал  мое требование. Прежний,  совершенный  мастер
машины  стремился превозмочь в себе недостаток зрения и чувствовать
мир другими средствами, чтобы работать и оправдать свою жизнь.
   На  спокойных  участках я вовсе отходил от  Мальцева  и  смотрел
вперед со стороны помощника.
   Мы   уже  были  на  подходе  к  Толубееву;  наш  очередной  рейс
благополучно  заканчивался,  и шли  мы  вовремя.  Но  на  последнем
перегоне   нам  светил  навстречу  желтый  светофор.  Я   не   стал
преждевременно  сокращать хода и шел на светофор с открытым  паром.
Мальцев  сидел спокойно, держа левую руку на реверсе; я смотрел  на
своего учителя с тайным ожиданием...
   – Закрой пар! – сказал мне Мальцев.
   Я промолчал, волнуясь всем сердцем.
   Тогда  Мальцев  встал  с места, протянул  руку  к  регулятору  и
закрыл пар.
   –  Я  вижу желтый свет, – сказал он и повел рукоятку тормоза  на
себя.
   –  А может быть, ты опять только воображаешь, что видишь свет! –
сказал я Мальцеву.
   Он  повернул  ко мне свое лицо и заплакал. Я подошел  к  нему  и
поцеловал его в ответ:
   –  Веди  машину до конца, Александр Васильевич: ты видишь теперь
весь свет!
   Он  довел  машину до Толубеева без моей помощи. После  работы  я
пошел  вместе  с Мальцевым к нему на квартиру, и мы  вместе  с  ним
просидели весь вечер и всю ночь.
   Я  боялся  оставить  его одного, как родного  сына,  без  защиты
против  действия  внезапных и враждебных сил нашего  прекрасного  и
яростного мира.
К содержанию || На главную страницу