Кира КАЛЛАГОВА

СНЕГ.СНЕГ.СНЕГ

                                 
                              РАССКАЗЫ
                                 

   
   ОБНЯТЬ МИР

   Искренни  только дети. Лишь они по-настоящему способны    видеть
этот  мир.    Сейчас,  когда  солнце коснулось  опавшей  листвы,  и
разгорается осенний пожар. Сентябрьскую прохладную тишину  нарушает
   только  искренний  детский смех. Ветерок играет  в  ее  волосах,
солнце путается среди деревьев, а она играет со мной в прятки.
   Однажды она задала мне совсем не детский вопрос.
   – А можно обнять весь мир?
   – Нет, конечно, глупышка.
   – Можно!
   – Как же?! Мир необъятен.
   – А вот и неправда!
   И она обняла меня, я чуть не выронила фотоаппарат из рук.
   – Ты кусочек мира…
   Она обняла себя за плечи.
   – Я кусочек мира…
   Я  притихла,  сидела   и слушала самые мудрые слова,  изрекаемые
пятилетним  ребенком. Она же, воодушевленная впечатлением,  которое
ее слова произвели на меня, вскочила и обняла дерево.
   – Видишь, я обнимаю мир!
   – Вижу…
   Щелчок фотоаппарата нарушил тишину.
   
   
   ЕЕ ЧАСТО МУЧИЛИ ФАНТОМНЫЕ БОЛИ В НОГАХ

   Тихий свет струился сквозь пальцы. Она щурила глаза, прячась  от
нового дня. От новых проблем. Босые ноги коснулись холодного  пола,
и тело пронизал ледяной разряд бодрости. Рывок.  И глухой звук.
   Ночь.  Темно.  Боль в ногах. Она на полу. Кто-то  включил  свет.
Быстрые шаги. Сдавленный крик. Торопливые слова. Холодные руки. Кто-
то  поднял ее и уложил в кровать. Долго рассказывал ей сказки.  Пел
песни. Но ей нужно Идти в школу!
   
   – Отпустите, я опаздываю в школу! Мне нужно ИДТИ!
   – Дорогая, пожа…
   – Мне пора ИДТИ!
   – Милая у тебя нет ног...
   Как  нет?.. Кто-то обнял ее и намочил горячими слезами ее ночную
рубашку. Как нет? Но ей нужно идти!.. Укол снотворного опередил  ее
новый порыв. Она снова погрузилась в сон, в котором она просыпается
и  ИДЕТ  в школу. Просто по ночам ее часто мучают фантомные боли  в
ногах.
   
   
   
   МНЕ БЫЛО ПРОСТО ИНТЕРЕСНО,
   ЧТО Я ПОЧУВСТВУЮ, СТРЕЛЯЯ В БАБУШКУ

   «Если   сможешь,  стреляй!»  –  крикнула  дрожащим   старушечьим
голосом  моя  бабушка.  Я,  не раздумывая,  спустила  курок.  Я  не
ненавидела  бабушку. Нет. Просто мне хотелось, чтобы она замолчала.
Меня  раздражали ее писклявые вопли. И не стану скрывать… Мне  было
просто интересно, что я почувствую, стреляя в бабушку.
   О-о-о,  это  оказалась абсолютно не интересным занятием.  Ничего
особенного  Я  не  почувствовала, да и не увидела.  Бабушку  просто
снесло  точным  выстрелом  в  голову,  она  разбрызгала  кровь   по
огромному  зеркальному  шкафу.  И  когда  она  упала,  я  видела  в
окровавленном зеркале себя. Револьвер в вытянутой руке и  дебильная
улыбка на губах.
   Мне  не  понравилось.  Должно  было  быть  интереснее!  Когда  я
помогала  разделывать  маме  курицу,  я  и  то  чувствовала  больше
нервного  трепетания  бабочек  в  животе.  Может  потому,   что   я
ненавидела  курицу? А бабушку очень даже любила. Может убивать  для
удовольствия  можно только тех, кого ненавидишь?  Что  ж,  родители
вернутся   только  завтра  в  полдень.  У  меня  есть   еще   время
повеселиться.
   Наверное,  нужно убрать. Я вытерла половой тряпкой кровь  вокруг
бабушки.  Точнее,  вокруг  трупа. Сама подивилась  точности  своего
выстрела. Отверстие такое идеально ровное, как третий глаз. Бабушка
никогда не верила в чакры. Она считала это «Буддийской херней». Она
бы удивилась, если бы узнала, что у нее открылся третий глаз.
   –  Эх, бабушка. Как ты думаешь, стоит ли идти на новогодний бал?
Меня  уже  пригласил  внук тети Клавы, но мне нечего  надеть.  Мама
сказала, что ты купишь что-нибудь у Зайцева для меня. Вы же  с  ним
общаетесь.  Пожалуйста,   я хочу что-нибудь не очень открытое.    И
вообще, сейчас придет Аня. Да, бабушка, я знаю, ты ее не любила.  Я
попробую  на ней. А потом позову Веру и похвастаюсь. Я  знаю,  Вера
поймет. МЫ всегда хотели вместе убивать.
   Мой   монолог  прервал  звонок  в  дверь.  Вот  и  Аня.    Я   с
неудовольствием, честно скажу, покинула бабушку. Взяла свое оружие,
запрятав его за спину, укрыв шелковыми складками платья.    Сбежала
по  огромной витой лестнице в холл. И открыла дверь. Анна была лишь
немного выше меня. Около 168 см. Серенькая мышка.   Я не испытывала
энтузиазма.  Не думаю, что это убийство мне понравится больше,  чем
бабушкино. Я нормально отношусь к Анне. Но не убить ее нельзя.  Она
ведь  горничная и пришла убираться, она найдет бабушку  и  позвонит
маме  и папе. И тогда все. Она испортит мой уикенд!  Но стрелять  в
Аню прямо так, с порога, нельзя. Ее труп могут увидеть соседи. Да и
если  стрелять  вне  дома, выстрел услышат все  те  же  пресловутые
соседи. Нужно заманить Аню на кухню.
   – Здравствуйте, Катерина. А Ольга Михайловна дома?
   – Здравствуйте, Аня. Бабушка дома, она спит.
   –  Спит?  (пройдя  в  холл, спросила Аня, я развернулась  к  ней
лицом, чтоб не выдать револьвера).
   – Спит. Она утомилась. Была у Михалковых на даче.
   – Ладно, Катя. А что она оставила для меня?
   – Просила начать уборку с кухни.
   Аня  пошла на кухню, я медленно пошла за ней. Не нужно  спешить!
Глупая!  Какая  я глупая! Уже войдя в кухню, Аня развернулась,  как
раз в этот момент я поспешила и вытащила пистолет. Аня замерла. Ну,
а мне пришлось стрелять.
   Не  получилось в голову. Блин! В живот.  Аня сложилась  пополам,
что-то  пыталась сделать, опрокинула поднос с фруктами и   медленно
сползла  под  стол.  Я обошла стол. Она смотрела  на  меня,  сквозь
сомкнутые бледные губы сочилась кровь. Наверное, ей больно.  Это  я
виновата. Не надо было спешить! Второй выстрел был точно в лоб.
   – Ложкой снег мешая, ночь идет большая…
   Я наклонилась и закрыла ей глаза. Аня заснула.
   Я  спросила у Ани рецепт печенюшек. И стала месить тесто.  Скоро
придет Вера. Она любит печенье. Мы (Я с Аней) испекли печенье.
   
   Звонок  в  дверь.  Это  Вера.   Револьвер  остался  на  кухонном
столе. Сейчас он не нужен.
   – Веруничка!
   Мы обнялись.
   – Вер, мне столько нужно рассказать, Вер!   Я сделала это…
   Вера побледнела.
   – Что «это»?
   – Я сыграла в нашу игру.
   – Ты шутишь!
   Я  схватила  ее за руку и поволокла в кухню. При виде  Ани  Вера
заплакала.
   – Ты и меня убьешь?
   –  Нет, конечно! Зачем мне убивать тебя. С тобой мы будем вместе
играть. Так, как мы хотели!
   – Катя, нельзя не понарошку убивать людей!
   – Почему?
   – Потому что они живые!
   – Аня и бабушка и сейчас живые!
   –  Ольга Михайловна?! Она тоже?! Катя, ты сошла с ума! Мама была
права! Ты сумасшедшая! Ты думаешь, раз ты богата, значит тебе можно
все?!
   – Веруника…
   – Отстань! Психопатка! Я все маме расскажу!
   Я  выстрелила  Верунике  в спину. Между  лопаток.  Она  пыталась
ползти. Последний выстрел в голову. Кровь оросила белую стену.
   Я  обошла  Верунику и села рядом. Напротив стены. Я смотрела  на
кровавые брызги.
   – Как фейерверк на новый год, правда, Вера?
   
   Вера не ответила. И я заплакала…
   
   
   СНЕГ. СНЕГ. СНЕГ

   Снег.  Хочу  быть снегом. Он прекрасен. Живет только для  весны.
Если только не…
   Если  только, падая с неба, он не влюбится. Не коснется  горячей
кожи любимого человека. Я хочу коснуться ее щеки. И растаять. Стать
ее  слезой.  Быть  снегом. Быть. Быть просто  снегом.  Быть  просто
снегом, умереть на ее щеке.
   Почему я всегда просыпаюсь один? Так легче. Так проще. Когда  со
мной  кто-то  кроме нее. Меня тошнит. Новый год. В детстве  я  ждал
Санту.  Нет.  Я ждал Деда Мороза. В Советском Союзе не было  Санты.
Это  все  навязано рекламой. Новый год тоже. Например.  Coca  cola.
«Праздника  вкус бодрящий». Выпьешь. И во рту вкус  Кошачьей  мочи.
Ненавижу Кошачью мочу. И «кока колу» тоже. Ненавижу.
   Почему  короткие предложения? Так легче. Так лучше. Это  слишком
хорошо  и  слишком  легко. Что? Жизнь.  Моя.  Слишком.    Куда  еще
проще?!    Она  настолько проста, что мне не просто в  это  верить.
Опять  длинное предложение. У меня   короткие мысли. И  предложения
короткие.  Если мысли длинные. Значит умные. Я не хочу быть  умным.
Это не модно. Не круто. Не практично.
   Почему  я  не  ношу стринги? Почему я не гей? Так  сложнее.  Так
хуже.  Так  интереснее.   Я ненавижу. Что?  Быть  исключением.    Я
внушаю  себе. Я стадо. Я масса. Я крыса. Я это они. Они  это  я.  Я
мыслю, как они. Или не мыслю вовсе. Почему? Так легче. Так проще.
   Я  розовый  пингвин.  Розовый. Почему? Что? Почему  розовый?  Не
знаю.  Это  шесть  пинт пива говорят во мне.   Пиво.  Пойло.  Пейте
пиво.  Так  легче.  Так проще. Стадо пьет пиво. Я  стадо.  Я  скот.
Почему я верю в Бога? Так легче. Так проще.
   Почему  мой  Бог  это виски? Потому что виски на  100  процентов
прощают грехи. И я на секунду забываю о ней…
   Почему  она ушла? Ей так легче. Ей так проще. Она любила  только
снег…   Она ушла. А я остался.
   Почему  же  я не снег? Снег. Снег. Снег.   Он не ненавидит.  Ему
плевать   на  кошачью  мочу.  На  стринги.  На  геев.   На  розовых
пингвинов.   На стадо. На пиво. На Бога. На виски. Он живет  только
для того чтобы…   Любить. Полюбить. И умереть.
   Хочу  быть  снегом.  Быть снегом. Быть. Снегом.  Просто.  Просто
быть снегом. Быть просто снегом. Быть просто снегом и умереть на ее
щеке…
К содержанию || На главную страницу