Аланка УРТАТИ

ПОЙДЕМ В ЦВЕТЛИН!

                                 
                              ПОВЕСТЬ
   
   
   
                            Селение   это   было    настолько
                        удалено от всего на свете, что никому бы  и
                        в  голову  не пришло, что здесь может  жить
                        кто-то,  способный изменить чью  бы  то  ни
                        было судьбу...
                             Габриэль  Гарсиа Маркес,  «За  любовью
                         неизбежность смерти»
   
   
   ЧАСТЬ I. ПЕРВОПРИЧИНА ЦВЕТЛИНА

   Замок на горе
   На  севере  Хорватии, всего в километре от границы со Словенией,
в  самой  глубине гор стоит маленькое село с милым для  славянского
слуха  названием – Цветлин, доверчиво говорящим о свете  и  доброте
мира.
   По  дороге  к  нему,  справа на горе, видишь огромный  старинный
замок,   который   возвышается  над  Беднянской   долиной   бывшего
Загорского графства, играя в небесной вышине белыми башнями.
   С  тех пор, как в конце XVI века король Максимильян подарил  его
кардиналу  Юраю  Драшковичу за заслуги перед  отчизной,  это  стало
пожизненным владением аристократов Драшковичей.
   Правда, был некий период охлаждения у потомков графа, когда  они
забросили  его,  наслаждаясь светской жизнью  в  Вараждине,  старой
столице,  но  в  XIX  веке вернулись, полюбили свой  замок  заново,
пристроили с запада и востока две огромные зубчатые башни.
     Вместо средневековых рвов, окружавших высокие крепостные стены
из  темно-серого нешлифованного камня, создали два больших  голубых
озера и роскошный парк в глубине реликтовых лесов древнего Загорья.
   Внутри  замка  есть  каменный,  оправленный  в  чугунное   литье
большого  мастерства  колодец, с которым любая  крепость  могла  бы
выдержать долгую осаду врага.
   Но  не  внешнего врага надо было ждать воинственным Драшковичам,
враг  таился  внутри, то была человеческая греховность,  которая  и
отдала прекрасный замок на поругание.
   Виной  бесчестья и несчастья, как передавалось  из  поколения  в
поколение,  была графиня Юлиана, которая за одну ночь  проиграла  в
карты не только замок, его земли, нивы, леса, горы, окрестные села,
но даже католический храм, устремленный тонким шпилем к Богу.
   Иногда,  правда,  делали поправку – не Тракошчан,  а  Кленовник,
который   в   девяти   километрах  и  тоже  с  большим   замком   и
окрестностями.
   Но  в  народе  упрямо твердили, что речь идет о белом  замке  на
горе,  который граф Юрай VI, подарил племяннику – Ивану IX, супругу
Юлианы, урожденной Урдеду, венгерки.
     Кто  знает,  может быть, графиня сошла с ума по  смерти  сына,
когда  села  играть в преферанс, и кто был тот, кому она  проиграла
тракошчанскую гордость – немец, австриец, венгр? И не заплатила  ли
она  преждевременною своею смертью за содеянное?  Или  это  говорил
завистливый  взгляд из подножья любой горы? А  может,  свела  ее  в
могилу всего за год тоска по сыну?!
   Не  найдя  истины,  разделили то,  что  имели  в  умах,  на  две
отдельные части: согласно первой, назвали цветлинскую школу  именем
графини  Юлианы  и  при  входе вывешивали  ее  портреты,  сделанные
учениками на уроках живописи.
     Вторые  же  несли  в  сердцах  незаживающую  рану,  нанесенную
славному  хорватскому  роду,  и  считали  графиню  беспутнейшей  из
женщин,  никак  не  желая  простить ей  той  злополучной  партии  в
преферанс.
   Так  или иначе, но в самом замке, где в галерее был длинный  ряд
портретов представителей рода, от первого до последнего, Юлианы  не
было. И, наоборот, на самом видном месте висел портрет Софии Валет-
Латур,   жены  полковника,  сделавшего  при  жизни  дар  следующему
Драшковичу, на котором все и закончилось.
   Противники  графини  приобщили к вопросу о  своей  чести  еще  и
решительный  ответ  праправнука Драшковичей  из  Австрии  партийным
функционерам  времен  распада  Югославии.  Желавшим  сделать  замок
резиденцией  властей он сказал: замок был подарен отчизной  первому
из Драшковичей, и никаким временщикам, а только отчизне и ее народу
он останется навсегда.
   Справедливости  ради,  много  средств  и  сил  вложила   прежняя
республика в то, чтобы обновленный замок, которому больше полтысячи
лет, возвышался во всем своем великолепии, оставаясь из века в  век
геральдическим символом обитающих в Тракошчане.
   Так  завершился один жизненный цикл, и вроде бы жизнь у подножья
той  горы продолжается по собственной спирали судьбы, однако у Бога
вершины  и низины всегда связаны воедино, и никогда не знаешь,  как
отзовется эхом то или иное событие.
   
   
   Мужской принцип
   Как   не   счесть  в  хорватской  Адриатике  всех   островов   –
предполагают не менее двух тысяч, так не счесть и крошечных  сел  в
Загорье.
   Особняки и виллы владельцев, приезжающих для короткого отдыха  в
местность,  которую считают анатомическими легкими Хорватии,  здесь
давно прозвали «викендами».
   Но  Цветлин остался тем селом, где каждый дом – это единственный
дом хорвата, живущего на земле прадеда, деда и отца.
   У  цветлинцев  никогда  не  было  собственных  дворцов  и  вилл,
правда,  когда-то низкие бедные деревянные домишки  превратились  в
крепкие особняки с архитектурой, характерной для современного  мира
– балконы, мансарды, парадные входы.
   Главное  в  Цветлине совсем не то, что в нем  всего-то  двадцать
пять  дворов,  есть в горах села и поменьше. А то, что подраставшие
здесь  мужчины  относились  к женитьбе с  явным  предубеждением,  и
потому на ту пору, с которой все началось, в Цветлине насчитывалось
пятнадцать  домов  неженатых  мужчин  самых  разных  возрастов,   и
тенденция не ослабевала.
   И  было  похоже, что это и есть то самое эхо проигрыша  графини,
спустившей  внутреннее  достоинство  тракошчанцев  в  каньон,   что
встречаются в этих горах.
   Те  цветлинцы,  которые все же женились,  ясно  осознавали,  что
принимают на себя эту миссию разве что для продолжения цветлинского
человеческого рода.
   Остальные  давали  непонятно  кому  обет  безбрачия.  Постепенно
могло  создаться впечатление, что эти цветлинцы – идеальная  порода
людей,  беспорочная.  Единственное, что могло противоречить  такому
утверждению  – цветлинцы пили крепкие напитки не хуже всех  других,
дома с друзьями или в баре, который называется здесь «гостильница».
   По  селу  шла  единственная  дорога, очень  извилистая,  имевшая
разную высоту над уровнем моря, вокруг которой и стояли все дома. В
конце  этой  дороги, окончательно взмывавшей ввысь, к горам,  стоял
дом одинокого Штефана.
   И  во  времена единой Югославии Штефан свободно ездил  в  разные
страны,  чтобы  отстроить себе новый дом на  родительском  участке.
Работал в Италии, Ливии, Австрии и Швейцарии, сдруживался с людьми,
общался  с  каждым  на  его  же языке, но  однажды  решительно  все
забросил и возвратился домой.
   В  войнах и стычках при распаде Федерации на отдельные страны он
не  участвовал, будучи противником любого кровопролития, считая это
всегда  чьим-либо грязным политическим делом. И потому,  что  любил
Югославию как время своих лучших лет в единой стране.
   Его  ближайший сосед и одноклассник Симон был женат на словенке.
А  из  соседнего дома на спуске – девушка, вышедшая замуж за серба,
была  вынуждена  уехать  в США, потому что в  момент  двухсторонней
агрессии  сербов и хорватов они с мужем не могли найти места  ни  в
Сербии,  ни  в Хорватии. Потому Штефан был не рад разрушению  своей
державы.
   В  те  годы  ему пришлось несколько раз спасать каких-то  людей,
перемещавшихся  через его край в Словению, чтобы попасть  оттуда  в
другие страны. Это были люди бывшего социалистического лагеря, а  в
последний раз – отряд болгарских женщин, которые хотели выйти через
Словению,  чтобы устроиться в западных странах на  любую  работу  и
дать выжить своим детям и старым родителям.
   Он  выполнял  свою  работу в цепи, которая  вела  через  северо-
западную  границу  Хорватии, но не за деньги, а  из  сострадания  к
гражданам рухнувших государств.
   Не  раз  и не два приютил он беженцев в своем доме. Однажды  дал
им в руки охотничье ружье и велел, если нагрянет полиция, бежать  в
горы,  а  если не успеют, то разбить этим ружьем огромное  окно  со
стороны  гор и принять вид самовольно забравшихся сюда  на  ночлег,
вконец  уставших людей. Этот вечер он просидел с друзьями  в  баре,
втайне молясь за своих гостей, и все обошлось, иначе бы он не  смог
продолжать свои альтруистические дела.
   Может  быть, именно в то время Бог более внимательно взглянул  в
глубину  Брежанских гор и высветил Цветлин, и потому что-то  начало
происходить  именно с того момента, когда Штефан  принялся  спасать
людей.
   Но  еще  раньше он спас свою собственную душу любовью к  больной
матери, будучи ей и сыном и, заменив дочь, уехавшую в Германию  для
собственного блага, которую она не хотела больше знать,  видя,  как
трудится день и ночь преданный ей сын.
   Штефан  построил-таки  дом,  каждую весну  засаживал  свою  ниву
всеми  видами крестьянской продукции: кукурузой, фасолью,  зеленью.
Табак  тоже  имел  свой, но курил не трубку, а с  помощью  большого
арсенала  немецких и французских приспособлений заполнял высушенным
и размельченным табаком пустые гильзы сигарет.
   Когда-то  эти  богатые земли граф разделил между  тружениками  в
крошечных  селах внизу, под горою, имея свой процент, но потом  кто
только не владел этими землями – австрийцы, венгры, итальянцы!
   После  второй мировой войны социализм опять поделил землю  между
тружениками, и теперь каждый цветлинец имел свой лес и  мог  топить
дровами  печи  и  камины, не уничтожая и не истощая  этот  лес,  а,
наоборот, заботясь о нем.
   Штефан  имел  десять десятин собственного леса,  восходившего  к
вершине  горы  прямо перед его домом. Чтобы сберечь  этот  лес,  он
покупал  огромные  кругляки в местной дровяной фирме,  а  потом  до
седьмого пота работал топором или электропилой.
   До   центрального   отопления   дома   газом   цветлинцы   своим
благосостоянием  то  ли  еще не дошли, то  ли  Загорье  старательно
сохраняло свою экологию в том виде, в каком его создал Господь.
   У  всех  домов,  и возле дорогих «викендов» тоже, всегда  лежали
заготовленные поленницы для каминов, из труб весело вился дым.
     На этом не кончалось исполнение божьих заповедей, направленных
не на разрушение, а на сохранение.
     В  один из дней Штефан подумал, что все свое благополучие,  на
которое  ушли лучшие годы его жизни, ему придется отдать в  никуда,
прежде чем, в конце концов, удалиться в богадельню.
     И  это  решение  отчаявшегося  Штефана  заставило  Бога  более
внимательно взглянуть на свое создание – Цветлин – и подумать, куда
идет это село с его упрямым мужским принципом.
     И,  вероятно, оттого июльским утром Штефан сел в свой  «Рено»,
помчался  в противоположную от Цветлина сторону и попал  на  юг,  в
Истрию,  где  в  древнем  Поленсиуме, Пуле,  время  сохранило  даже
римский амфитеатр, построенный в I в. на главной дороге Виа Флавиа,
не говоря уже о францисканских храмах и бенедиктинских монастырях.
   Он  въехал  в  Пулу, куда Певец уже привез Лару  с  массагетской
царевной…
   
   
   Путь в Нидерланды
   Лару  вывез  из России дальний родственник, путь они  держали  в
Бельгию, в крайнем случае, в Голландию, Антверпен.
   Тогда  у  Лары еще была квартира на Северном Кавказе, в Беслане,
которую  она  продала  для денег на дорогу, сжигая  все  мосты  для
отступления.
   В  ее  раннем  детстве  семья, состоявшая  из  родителей,  двоих
сыновей  и девочки, переехала с гор Большого Кавказа на равнину,  в
Беслан, купив просторный кирпичный дом мощной старинной кладки.
   Но  в  2004  году в бесланской школе №1 произошел чудовищный  по
своей жестокости акт терроризма, когда нарядные дети с цветами и их
родители,  а то и целыми семьями, 1 сентября оказались в заложниках
–  три  дня без питья и еды, перевитые проводами от взрывателей,  а
потом убитые или искалеченные…
   После  этой  трагедии ряд частных домов снесли, чтобы  построить
вместо пострадавшей две самые современные школы России.
   Ларе  тогда досталась однокомнатная квартира, потому что отец  и
братья  никак  не могли смириться с ее избранником, с  которым  она
жила  уже  несколько  лет. Не помогло даже  то,  что  Лара  ожидала
ребенка.
   Она  обиделась  на  семью  и кое-как  выживала,  но  никогда  не
обращалась  за  помощью. Когда умер ее муж, семья  вполне  искренне
горевала о его уходе, как вообще бы горевала об уходе молодого  еще
человека.  Лара  решила, что эта двойственность могла  иметь  место
потому,  что они понимали, что Лара с ребенком остается  еще  менее
защищенной,  чем  даже  при  нем,  не  имевшем  работы  в   стране,
вступившей в тотальную безработицу.
   Тут  и  появился из-за границы тот самый певец, которого  многие
помнили в детстве в виде черного, как цыганенок, со свесившимися на
глаза  кудрявыми  лохмами, и с ним еще двоих таких  же  смоляных  и
лохматых  –  их было трое у матери, работавшей день и  ночь,  чтобы
прокормить без отца эту буйную ораву.
   Лара  знала  их  с  самого детства и, считаясь  с  этим  дальним
родством, заботилась о детях его беспутной сестры, которая и  пила,
и слыла наркоманкой.
   Его  сестра,  чем  труднее жилось ей, тем легче заводила  детей,
обещая им такую же бедность, если не большую, в какой выросла  сама
–  она  не  работала, как ее трудолюбивая мать, а бросала детей  на
сердобольных окружающих, среди которых чаще всего бывала Лара.
   Теперь  с таким же смирением она взялась поднимать со дна певца,
который  поначалу  пускал всем пыль в глаза,  а  потом  сорвался  и
запил.
   По  его  приезде на родину, в некоторых газетах Владикавказа,  и
даже в Москве, появились статейки о нем как о барде, потому что  он
действительно  имел концерты в Бельгии и раздаривал  диски  с  этих
концертов.
   Вначале   это   произвело  впечатление,  но  когда   он   вконец
опустился, стало невмоготу даже его друзьям детства, которые и сами-
то едва выживали в трудное время российского разлома.
   Верила  в  него  только  Лара. К тому времени  ему  удалось  уже
твердо поселить в ее сознание картину относительного благополучия в
другой  стране  на социальное пособие беженцев – не  менее  пятисот
евро,  на  которое  и  сам существовал, и даже  не  растерял  своих
сверхамбиций.
   Лара  жила  с  ребенком  на тысячу российских  рублей  в  месяц,
которые  складывались из детского пособия, которое порой годами  не
выплачивалось, и доплаты всем детям в городе после теракта в школе.
Но самое удивительное, что она научилась выживать на эту несчастную
тысячу.
   Певец  морочил  ей голову рассказами о Бельгии,  о  возлюбленной
Natali,  которую  приобщал к искусству тем, что купил  ей  вечернее
платье  для богемных тусовок. А по пьянке признавался, что  это  та
самая  стерва  и  шлюха,  которая всякий  раз  вызывала  полицию  и
демонстрировала  синяки  от «российского бандита»,  как  только  он
хотел с ней разобраться.
   А  он  ей  делал бесплатно ремонт, тратя все свои силы,  которые
ему  нужны были для карьеры певца. На пути к вершинам он много  раз
скатывался в тот момент, когда надеялся победить.
   Лара  поддалась  на его мечту о Нидерландах, на его  предложение
уехать с ним туда, где он, снова встав на ноги, поможет встать и ей
с  ребенком.  Она продала квартиру и отдала все до  копейки  в  его
распоряжение. Певец купил поясной кошель, положил туда все  деньги,
и с тех пор не расставался с этой амуницией.
   Еще  он  купил  себе новые джинсы и майки, мобильный  телефон  и
прочие  необходимые  атрибуты  для зарубежных  гастролей  и  обещал
никогда  больше не возвращаться в Беслан, кляня последними  словами
всех и вся: страну, свою малую родину и сородичей.
     Он  перестал пить, вновь взял гитару и запел, но с  тех  самых
пор  приобрел над Ларой власть, и тон, вначале покровительственный,
затем  все  более  приказной, а когда они  уже  покинули  Беслан  и
достигли Москвы – тон уже был неисправимо хамским.
   Как   оказалось,  в  певце  бедное  детство  взрастило   сильный
комплекс  неполноценности, который был проявлен особо грубо  тогда,
когда в его руках оказались деньги Лары.
   В  канун  их отъезда, в мае, когда подоспел день рождения  Лары,
он  решил  заодно отметить и прощание с родиной выездом на природу,
пышно  заказал два микроавтобуса, угощение, и вся компания отъехала
на берег реки.
     Тут-то  мы и познакомились с нею, потому что я была приглашена
певцом  с  большой торжественностью, как еще одна  знаменитость  из
нашей бесланской школы №2. Я захватила бутылку дорогого коньяка  из
запасов  моего  брата  в  нашем  родительском  доме,  куда  мы  оба
приезжали из Москвы.
   Ни  я,  ни Лара не подозревали, чем обернется для нас обеих  эта
встреча.
   Певец  сказал,  что  в  Москве  у  него  много  возможностей,  и
предложенная  мною помощь с приютом вряд ли потребуется.  На  самом
деле,  едва  появившись, он сбросил ко мне  Лару  с  ребенком,  как
балласт, и нырнул в какие-то московские глубины.
     Через  две  недели он позвал Лару в дорогу, да  так,  что  она
почти бежала с ребенком на руках, едва не падая, боясь не успеть  к
назначенному им времени.
   А  во  мне осталась вполне ощутимая тревога за судьбу Лары и  ее
ребенка.
   
   
   Встреча в Пуле
   Уже  неделю  певец  и Лара с ребенком жили на  полуострове,  где
хорваты  испокон  веков  перемешаны с  итальянцами,  потомками  тех
римлян, что простерли когда-то одно крыло своей могучей империи над
этой землей.
   Но  Истрия, как ничто другое, напоминала и русское, изначальное,
из Киевской Руси, откуда славяне принесли с собой имя реки, которое
трижды встречалось на их родине.
   Истрия  –  явление исторически невероятное, потому что для  Руси
варварами  всегда  были те, кто шел войной  на  нее,  но  сюда,  во
владения  Западной  Римской  империи,  однажды  тучей  пришли  сами
славяне.
     Изначальная  и  утраченная  родина нераспознанных  иллирийских
племен,   обитавших  здесь  до  нашей  эры,  до  римлян  и  славян,
византийцев и венецианцев, венгров, турок и австрийцев – всех,  кто
претендовал  на эту благословенную землю, родившую,  кроме  красоты
гор  и  моря,  людей,  чей генотип состоял из смешения  почти  всей
индоевропейской расы.
     Здесь  даже кровожадная Медея, завороженная местностью, забыла
про  свою привычку убивать всех без разбора – своих детей от Ясона,
своего  же брата, ибо даже она, как оказалось, ощущала человеческую
потребность в красоте и доброте.
     И  это  возвышенное понимание вполне разделял Интерпол, считая
Далмацию  и  Истрию  самыми тихими и спокойными для  международного
туризма местами в Европе.
   Древняя  Пула, ставшая после всех своих мытарств от  бесконечных
нашествий  и завоеваний тихой гаванью, хранила проявленное  величие
Римской  империи, открывая объятья всем, кто хотел  прикоснуться  к
вечности.
   Но  здесь же, в 90-е годы, время развала всего социалистического
лагеря,  обреталась  масса новорощенных авантюристов  всех  мастей,
которые, купив визу от туристического агентства в Москве или  любой
другой столице бывшего СССР, имели свои виды на открытую границу со
Словенией, правда, для хорватов.
   Тем  не  менее, дальше пролегал дешевый и самый короткий путь  в
любую европейскую страну.
   Среди  прочих  авантюристов  был  столь  же  заинтересованный  в
беспределе  на своем пути в Нидерланды певец, который и завез  сюда
хитрыми путями Лару с ребенком.
   Хитрый  путь  был  открыт накануне вечером,  когда  певец  после
долгих  стараний  нашел,  наконец,  лазейку:  по  горящим  путевкам
примкнуть  к группе, вылетающей рано утром из московского аэропорта
Домодедово на юг Хорватии – в Пулу и Пореч.
   Теперь  он  рыскал по Пуле, чтобы найти путь в Словению,  и  ему
подсказали, что надо перебраться в Загорье, где лежит самая близкая
граница, всего в километре.
   В   кафе  за  столиком  он  попросил  у  мужчины  зажигалку  для
сигареты, на самом деле, чтобы завязать разговор.
   Ему  повезло,  это  был  Штефан, который  зашел  выпить  кофе  и
рюмочку векии*.
   

   *Векия – крепкий напиток типа брэнди.
   
   
   ЧАСТЬ II. ПРИДИ В МОЙ ДОМ

   
                     Прекрасный Цветлин – мой мир и мой дом…
                       Из гимна Цветлина
   
   Гости Штефана
   –  Будем  же  честны,  граждане славяне и  итальянцы,  –  громко
произнесла удивительно красивая, светловолосая, идеального сложения
девушка у бывшего римского форума, ровесника христовой эры.
     –  Ведь  если  задуматься о том, что храм  императора  Августа
использовали во времена социализма как зернохранилище, то  разве  в
этом  было  больше кощунства, чем попадать в него авиабомбами,  как
попадали  англо-американские союзники во вторую мировую  войну?!  –
вещала  она, как экскурсовод, особо приставучему парню неславянской
внешности, причем, на русском языке.
     Шедшая  впереди  женщина с двухлетней  девочкой  обернулась  и
засмеялась. Так они тогда и познакомились – Лара и Лена.
     Вместе они прошлись по центральной площади Гардини, при этом к
ним  несколько  раз  приставали местные «чайки» –  профессиональные
ухажеры  по  всему хорватскому побережью Адриатики,  –  и  девушкам
пришлось    заинтересоваться   выставкой   «Разведение    олив    и
виноградарство  в  античную  эпоху»,  сделав  вид,  что  сейчас  же
спустятся в выставочный полуподвал.
   На  самом  деле  они нырнули в крошечное кафе у  старой  ратуши,
заказали  себе  по чашечке кофе, а малышке взбитые  сливки.  Кто-то
опять попытался пристать, но они дружно, по-русски, отмели его.
    – Что ты здесь делаешь, Лара?
    – Еду в Нидерланды, меня везет мой дальний родственник.
    – В Нидерланды? – заинтересовалась Лена.
     И  Лара рассказала свою короткую историю Лене, русской девушке
из Сибири.
     Штефан  через небольшой промежуток времени тоже  знал  историю
будущих  бельгийских иммигрантов, еще не видя Лары, не  подозревая,
что  она  вырвалась побродить по городу, чтобы  прийти  в  себя  от
грубости    и    хамства    певца,   становившегося    все    более
труднопереносимым с тех пор, как они покинули Беслан.
   Поздно  вечером  он  привез  их  в  Вараждин,  где  ни  в  одной
гостинице мест не нашлось, был июльский наплыв туристов.
   Массагетская  царевна мгновенно приникла к  душе  Штефана.  Едва
только  он  взял  ее, как котенка, на руки, чтобы  отнести  в  свою
машину,  она  крепко прижалась к нему своим крошечным телом,  обвив
ручками шею, чего никогда не делала с певцом.
   Мать  Штефана  была  известна  сельчанам  как  самая  добрая   и
сердечная  женщина, особенно с детьми. Тогда еще Цветлин был  густо
населен, детей было много, и все любили тетю Минкицу.
     Она  собирала целебные травы и цветы, как древняя  ведунья,  и
возила  их на продажу в Словению. Продавала также разные деревянные
поделки:  ложки,  лопаточки, половники,  пытаясь  прокормить  двоих
детей после смерти мужа.
   Возвращалась Минкица всегда с полной торбицей за спиной, и  дети
Цветлина  ждали ее с нетерпением, стараясь помочь, а по дороге  жуя
розданные им гостинцы. Многие, кто был еще беднее, находили  еду  и
приют в этом доме.
   Когда  этот  незнакомый измученный ребенок доверчиво прижался  к
Штефану,  и он услышал стук маленького сердца, что-то отозвалось  у
него из самой глубины его души.
   В  конце  концов,  ему ничего не оставалось,  как  поздно  ночью
привезти  их к себе домой и уложить спать, выделив Ларе с  ребенком
спальню,  а  певцу комнату с верхней террасой над  двором.  Как  он
понял, эти двое не были ни супругами, ни любовниками.
      Но  на  следующий  день  все  будущее  благополучие  Лары   в
Нидерландах лопнуло вмиг, и началось то, что не могло присниться ей
в страшном сне ни в Беслане, ни в Москве, ни по приезде в древнюю и
роскошную, как мечта, Пулу.
   С  утра  Штефан  отвез певца к тем, кто мог  переправить  его  с
Ларой  через  границу, сам же вернулся домой,  не  подозревая,  что
певец уже все для себя решил и развернул широкую рекламную кампанию
в  «гостильнице». Он предлагал каждому «настоящую российскую жену»,
добавляя  в  это  понятие,  кроме  чрезмерного  трудолюбия,  еще  и
восточный элемент рабской покорности.
   Обо  всем  этом  Штефан  узнал позднее от  своего  знакомого,  к
которому певец тогда обратился непосредственно.
   В  то  же  время  певец  наметанным глазом уже  оценил  ситуацию
одинокого, но вполне благополучного Штефана, с особняком, усадьбой,
автомобилем,  поймав  однажды его внимательный  взгляд  на  Лару  и
заметив  мгновенно  возникшую  детскую  привязанность  «пираньи»  к
доброму Штефану.
   Сделав  надлежащие  выводы,  еще  через  день,  когда  уже  была
достигнута  какая-то  договоренность  с  теми,  кто  брался  помочь
перейти   в  Словению,  певец  попросил  Штефана  завезти   его   к
парикмахеру,  чтобы  тот привел его в более подходящий  для  Запада
вид.
   Штефан  был  так  ошеломлен, когда увидел преображенного  певца,
словно увидел негра-альбиноса с белой гривой вокруг темного лица  с
широким носом, что остальное он пропустил мимо внимания.
   На  самом  деле  гораздо важнее было то, что певец  передал  для
Лары  350 евро и обещал назавтра появиться, а сейчас он явно спешил
все по тому же пограничному делу.
   Штефан  принес  деньги  Ларе,  и  та  долго  смотрела  на   них,
разгадывая в этом символе гораздо больше, чем Штефан.
   По-видимому,  через какое-то время, оглядываясь назад,  певец  в
результате  своих  нечистых помыслов вдруг  открыл  для  себя,  что
ничего  преступного  ему  вменить нельзя, потому  что  судьба  Лары
неожиданно для него самого складывается удачно.
   Он  не  продал ее подобно сутенеру, не бросил с ребенком в чужой
стране,  он просто оставил ее со всеми проблемами Штефану, судя  по
всему,   приличному  одинокому  мужчине,  что  как   нельзя   лучше
устраивало их всех.
   И  навсегда  исчезнув из Цветлина, он продолжал  названивать  ей
веселым  голосом, демонстрируя родственные чувства и не  остывавшую
заботу  о  ней  и «малышке», которую прежде называл не  иначе,  как
«пираньей».
   Звонил  он  из  Словении, якобы посаженный  в  тюрьму  полицией,
отобравшей все его деньги, затем позвонил из Голландии, еще позднее
он  звонил  уже  из Бельгии, судя по сим-карте, номер  которой  она
знала.
   А  Лара  сидела в доме у Штефана, оглушенная шоком, в  состоянии
думать лишь об одном, не больший ли ужас ждал ее, когда певец готов
был  не  только продать ее любому, кто снимет с его плеч  заботу  о
ней, но еще выпрашивал под свою опеку ее ребенка, которого, похоже,
порой ненавидел?!
   Штефан,  вручив  Ларе крохи от ее средств, посланные  заботливым
родственником, еще не подозревал, кому помог выбраться  из  страны.
Про свои деньги Лара сказала ему не сразу, а только когда пришла  в
себя  и  обратила,  наконец, внимание на хозяина дома,  под  крышей
которого продолжала жить и пользоваться радушным гостеприимством.
   Массагетская  царевна  уже  постоянно  висла  на   нем,   весело
смеялась, принимала подарки от всех, кто заходил проведать Штефана,
и была вполне счастлива в его доме, как долго уже не была счастлива
в своей маленькой жизни, ставшей такой трудной, кочевой.
   
   
   Иво и Габриэл, цветлинцы
   А   потом   пришел  Иво  со  своей  улыбкой  и   сладостями,   и
массагетская царевна полюбила Иво.
   Братья  Иво  и Габриэл, оба из когорты непримиримых  противников
графини, жили рядом со Штефаном.
     Иво  был с нежным, как у девушки, лицом, с вечной полуулыбкой.
Он  так сторонился всего чужого и чуждого, что отказывался где-либо
работать за пределами дома.
   Еще  была  жива  мать Иво и Габриэла, когда Штефан  взял  его  с
собой  в  Австрию,  где  работа, на взгляд  Штефана,  была  не  бей
лежачего,  но  Иво  вернулся и пожаловался  матери,  что  ему  было
невыносимо трудно.
   Штефан,  со  всей своей ответственностью за все, за что  брался,
не  мог понять его, проще было решить, что тот не хочет работать  и
больше никуда его не тянуть.
   Однако  со  временем стало ясно, что Иво – человек  Цветлина  со
всеми    его    предрассудками,   псевдомужскими    принципами    и
заблуждениями.  Оттого он не мог задержаться  ни  в  Италии,  ни  в
Швейцарии, куда еще дважды кто-то все же его вытаскивал для  хорошо
оплачиваемой работы каменщика.
   Денег  у  братьев  хватало,  когда  их  приносил  старший   брат
Габриэл, работавший в фирме, где шили чехлы для завода автомобилей.
     Иво  пил  тихо и дома, с такими же смирными друзьями;  Габриэл
шумно пил в любом баре, а если в своей «гостильнице», то мог петь с
другом до полуночи.
   Когда  спускались  все  деньги,  пригождался  талант  Иво  вести
домашнее  хозяйство.  У  него  в сарае  всегда  были  осенне-летние
заготовки:  квашеная  капуста, сушеные грибы, картофель,  фасоль  и
прочее. Готовил Иво, как когда-то их мать, фантастически вкусно.
     Друзья  пили виноградное вино, принесенное от Томо или Симона,
имевших лучшие виноградники в бывшем лесу графа Драшковича.
   Иво  не был ленив, наоборот, был способен работать день-деньской
-  он  жил  и делал все, что необходимо для человека в этих  горах,
кроме ловли зайцев капканом и убийства кабанов.
   Друзья  приносили ему мясо убитого в соседнем лесу дикого кабана
или зайца, но уже разделанное, как из магазина.
   Чувствовалось, что Иво – по рождению пацифист, хотя  и  отслужил
в Приштине солдатом в регулярной армии, но то было еще в бескровное
время, до распада.
   Он  не  тронул  ни  одной куницы, которые в благодарность  съели
всех его кур, заведенных еще матерью.
   Иво  сам  стирал  белье – в их доме, который на фоне  остального
Цветлина выглядел бедным бунгало, была необходимая бытовая техника,
в том числе стиральный автомат, убирал в доме, колол дрова. Из года
в  год  он  поддерживал огонь в огромной изразцовой печи  старинной
архитектуры, которая давала тепла больше всех других печей в селе.
   Никто  в  своем  новом особняке не мог повторить эту  уникальную
печь.  Она  обогревала  дом так, что бесполезно  было  пытаться  со
своего балкона угадать, в каком состоянии находятся братья, если  у
них на морозе не вьется дым из трубы и даже настежь открыта входная
дверь.
     «Эта печь настоящих мужчин», – похвалялся Габриэл, ни разу  не
разжегший  огонь  в  ее очаге. Иво готовил на ней  еду  и  приносил
очередное блюдо Штефану.
     Ни  центр,  ни  «гостильницу» он не  посещал,  кофе,  сахар  и
сигареты  привозил  ему Штефан. Однако для массагетской  царевны  в
кармане у него всегда находились конфеты.
   И  всегда на нежном лице Иво, которого все любили за простодушие
и непорочность, играла улыбка, полная природного обаяния.
   Все  знали,  что  Иво чист, как слеза Господа, и  что  весь  его
темперамент забрал Габриэл.
   Как  ни странно, но здесь присутствовала некая гармония,  ибо  в
улыбке  младшего  брата было что-то от высшего, а старший  был  ему
полной противоположностью.
   Габриэл  на  тот  момент положил глаз на девушку,  обслуживавшую
его  с  друзьями-выпивохами в «гостильнице»; девушка,  возможно,  и
ответила  бы  ему взаимностью – Габриэл был красив и  соблазнителен
для женщин.
   Но  когда однажды его приволок в бар один из друзей, и был он  в
пиджаке  и туфлях с носками, но в шортах, очень похожих на семейные
трусы  в  цветочек до колен, и подавать ему векию было  бесполезно,
потому  что  он  и  так уже ничего не соображал,  а  только  мычал,
девушка передумала.
   Сердце Габриэла было снова открыто для любви.
   Женитьба  любого из братьев была бы катастрофой  для  обоих.  Их
дядя,  считавший себя обязанным после смерти родителей позаботиться
о мальчиках, заложил во дворе фундамент нового дома, который теперь
смотрелся   как   археологические  раскопки  еще  одного   римского
амфитеатра.
   Габриэл  не  обращал внимания на ветхость дома, пока однажды  не
проткнул  гитарой  стену.  Тут  он заметил,  что  и  потолок  готов
свалиться ему на голову. С тех пор в свободное от работы время одно
занятие Габриэла – пить вино, сменяло другое – обновлять бунгало.
   Единственной  особой женского пола в обоих  домах  долгое  время
была   Мица,   Мицика,   шестнадцатилетняя   собака   Штефана,    с
великолепными  зубами  и шерстью, помесь ротвеллера  и  эскимосской
самоедской  лайки,  белоснежный цвет  которой  бесследно  утонул  в
черном.  Ничего и от ротвеллера в характере у Мицики не  было,  она
была слишком добра.
   Мицика  жила на два дома, как, впрочем, и кот: если  первое  они
съедали у Иво, то за вторым приходили к Штефану, и наоборот.
   После  перенесенной тяжелой операцию эта мудрая собака  смотрела
на  все, как из вечности, и нисколько не злилась на Лару за то, что
теперь не спит на втором диване в комнате Штефана, что ее не  возят
на заднем сиденьи автомобиля, как прежде, что она уступила все свои
блага чужой женщине и ребенку.
   Мица  умела  радоваться за хозяина, с которым раньше  делила  не
только его еду, но и его одиночество.
   Даже  на ветеринара, который ежегодно делал ей прививки, она  не
обижалась, а всякий раз доверчиво подходила поздороваться, и в  это
время он втыкал ей в шею шприц с очередной прививкой.
   
   
   Марко и Лена
   – Здравствуй, Лара, ты меня помнишь?
   –  Конечно,  ты  Лена!  – хотя Лара и не сразу  узнала  Лену,  а
только когда вгляделась в ее измученное лицо и похудевшую фигурку.
   – Ты изменилась, – невольно вырвалось у нее.
   –  Да,  было  от  чего. Убежала из Ливии, вырвалась  через  наше
посольство  в этой самой Джамахерии, да какие посольства,  если  бы
сын хозяина притона не помог!
     И  она рассказала, как Манукян с Йосей Шифнером переправили ее
туда,  пообещав  большие деньги, как только  завершится  договор  о
работе  манекенщицей,  а  на самом деле продали  ее  в  сексуальные
рабыни.
     Как  в  подвале  день  и  ночь она обслуживала  самых  грязных
феллахов,   от  которых  воняло  потом  хуже  солярки.  Когда   она
воспротивилась,  не  имея больше сил выдерживать  такую  жизнь,  ее
приковали к железной кровати.
   Лена  задыхалась,  подставляя свое тело так,  чтобы  все  скорее
закончилось,  и  мечтала умереть. Она впадала в транс,  и  снова  в
тайге двигался грузовик ее отца, и она ждала его у окна, маленькая,
с  двумя  хвостиками, уже без бантиков, когда они  остались  вдвоем
после смерти мамы, и безработный отец еще не спился.
   –  И  что  ты  намерена  делать, – спросила  Лара,  выслушав  ее
рассказ.
   –  Не знаю. В Россию нельзя, Йося с Манукяном найдут – убьют.  Я
и здесь их боюсь, у них повсюду агенты, такие же подонки и конченая
мразь.  Сейчас  новую  партию  девочек  отлавливают  по  России   и
переправляют  в  разные страны. Наши теперь по всему  миру.  А  где
найдешь защиту?
   –  Давай  к  нам  в Цветлин, пока тебя не хватилась  полиция,  –
решительно сказала Лара. – Тот гуманоид смотрит на нас.
   «Гуманоидом»  был  охранник высокого  роста,  наголо  бритый,  в
черной  форме.  Он  внимательно смотрел, пока они  стояли  в  узкой
улочке, напротив особняка российского посольства.
   –  Сейчас  подъедет  мой  муж, и мы  поедем  к  нам.  Отдохнешь,
придешь в себя, а там решишь.
   Лена подняла брови.
   –  Да, да, муж! По дороге расскажу все. Только уедем поскорее из
Загреба. У меня ведь тоже ничего не получается с документами,  хотя
я теперь хорватская жена.
   Разные  законы:  у них на каждый случай выдают  свидетельство  о
рождении,  а у российского гражданина – один раз и навсегда,  когда
он  родился,  остальное  только копии. И это  только  одна  деталь.
Замучились мы со всем этим!
     Они спустились вниз по улочке к автомобилю Штефана. Тот вышел,
чтобы  познакомиться  с  Леной, вскоре они уже  мчались  по  шоссе,
ведущему на север Хорватии.
   Лара не открылась, что, увозя несчастную Лену, она надеялась  на
чудо, какое произошло с нею. Тогда кто-то из цветлинцев найдет свое
счастье, а Лена – любовь и покой в Цветлине.
     И  едва Лена вышла ранним солнечным утром к Брежанским  горам,
как  спускавшийся по дороге сверху Марко даже зажмурился от видения
–  волосы у нее светились золотым ореолом вокруг синих, как  цветы,
глаз.
   Позднее,  когда  Марко, совсем переставший пить,  сел  за  руль,
чтобы  повезти  ее в Лепоглаву, Лена, увидев первое же  придорожное
распятие  Христа, выбежала из машины, обняла его  подножье  и,  как
простые  славянские женщины, разрыдалась в голос. Ее узкая спина  и
плечи так содрогались, что Марко, не выключая мотора на трассе, где
только  и сновал «Горан-полицай», выскочил за ней, чтобы поднять  с
колен и прижать к своей груди.
   И это была вторая пара обновляющегося Цветлина.
   
   
   Ежи и Кира
   Когда-то Ежи захотел попасть в книгу рекордов Гиннеса и  ни  чем
иным, как пятиметровым стеблем конопли. Он вырастил такую коноплю и
попал  в  знаменитую  книгу, а вместе с тем попал  на  три  года  в
хорватскую тюрьму за разведение марихуаны.
   Выйдя  из  тюрьмы, он сразу оказался на войне – то с боснийцами,
то с сербами.
   Навоевавшись, он пил, иногда беспробудно, потому что было  нечто
такое, чего он, как ни старался, забыть не мог.
   Ежи  погибал,  пока полгода назад не вытащил из летней  сутолоки
возле  Церкви  Девы  Марии  –  Киру,  растерянную,  неизвестно  как
попавшую туда и неизвестно куда стремившуюся бежать дальше.
     В  этот вечер они снова заехали в супермаркет под Бедней,  над
крышей которого всегда светился сакраментальный вопрос «ЧТО?».  Ежи
набрал  несколько бутылок пива, светлого и темного, чтобы  пить  до
одурения.
      Пока  он  ставил  машину,  Кира  успела  разжечь  камин,  они
устроились возле него на полу, покрытом ковром, упираясь спинами  в
кресла,  и  пили  бутылку  за бутылкой.  После  пятой  бутылки  Ежи
неожиданно сказал:
    – Все ничего – и гашиш, и тюрьма, ушло и все! Но я убил его!..
   И заплакал, как плачут дети.
   Кира  уставилась на него, пытаясь лучше рассмотреть в  отблесках
каминного  огня. У нее было чувство, что все, что  было  до  этого,
этого  не  было,  а  то,  что  есть  сейчас,  это  продолжение   ее
погибельной жизни последних лет.
   –  Кого  ты убил? – вначале почти беззвучно спросила она,  потом
яснее  осознав  эту  страшную  для нее  новость,  ломавшую  всю  ее
нынешнюю жизнь, стала трясти его, повторяя:
   – Кого ты убил, отвечай, кого ты убил!
   Она  трясла  его,  он  продолжал  рыдать,  пока,  наконец,  смог
ответить:
   –   Маленького  сербского  мальчика,  когда  был  снайпером.  Он
выскочил неожиданно и бросился к отцу. Тот уже лежал убитый.  Я  не
знаю, как это вышло, но я убил и его!
   Через  какое-то время Ежи, наконец, обратил внимание на то,  что
Кира съежилась в кресле, притихла и странно смотрела на него, будто
что-то только что осознала:
   –  Я  ведь  тоже убила… мальчика… в себе… – и разрыдалась.  –  Я
знала,  этот человек обманул меня, а у меня не было даже крыши  над
головой!
   Дед  Киры  был генералом, они жили втроем: дед, мама  и  Кира  в
самом центре Москвы, на Остоженке, напротив того места, где со  дна
водного бассейна вновь поднялся Храм Христа Спасителя.
      В  той  большой  квартире  старинного  двухэтажного  особняка
родились  и  Кира,  и ее мама. В эпоху перестройки  перемены  стали
косить старых фронтовиков, они быстро уходили один за другим.  Умер
и генерал.
   Вскоре  друзья  стали  предупреждать, что на  такие  квартиры  в
центре Москвы – с метровыми стенами, большой площадью – у нуворишей
особый спрос.
   Когда  был  объявлен  капитальный  ремонт  дома,  Киру  с  мамой
выселили  –  «временно, на срок капремонта» – в какие-то хрущевские
трущобы,  куда  нельзя  было вывезти ни всю  мебель,  ни  книги  их
большой библиотеки.
   Мама  Киры  в  это  время была уже тяжело  больна,  ее  пришлось
положить  в  больницу,  откуда она ни в какую  квартиру  больше  не
вышла. С похоронами помогали все друзья семьи.
   И  теперь  испытания продолжались самым жестоким образом.  Когда
ремонт дома закончился, Кире ее квартиру не вернули.
   Генеральскую   квартиру  очень  быстро  продали.   Счастливчиком
оказался   шустрый  телеведущий  одного  из  каналов   Центрального
телевидения, который в своем интервью модному глянцевому журналу не
мог  скрыть  горделивой  радости,  что  стал  владельцем  старинной
московской  квартиры в самом центре столицы. Ко всем удовольствиям,
она досталась ему без проволочек и совсем недорого.
   А  самым  замечательным для него было то, что его  окна  смотрят
прямо на Храм Спасителя, словно это давало перманентное очищение от
всех грехов.
   Его  передачи  затрагивали  самые больные  для  зрителей  страны
темы,  которые цинично можно было считать «модными», если бы не  их
жесточайший реализм.
   Но,  как  в  истинном шоу, к концу передачи всем  всегда  должно
было  становиться  легко  и радостно, как  было  заметно,  легко  и
радостно становилось ему, телевизионному живчику, умевшему  вовремя
все свернуть на нужной волне и так, словно он и вправду решил и эту
проблему, и решит назавтра следующую. Набив на этом руку, он весьма
преуспевал.
   И  ни  разу  не обратил внимания на одинокую фигурку, которая  в
любую  погоду жалась к высокому каменному основанию величественного
Храма и смотрела на его окна.
   Кира  смотрела на окна своего дома, где родились и мама, и  она,
и  где  они были очень счастливы, пока с ними был сильный и  добрый
дед.  И  глядя  на  эти  окна,  как в глубину  прошлой  жизни,  она
научилась беззвучно рыдать.
     Зато  ее  заметил  молодой священник, но  и  он,  как  человек
сопричастный  современным  российским  проблемам  через  страдающую
паству,  не мог ответить, где и как ей жить дальше в родном городе,
если у нее все отнято и попрано все.
   Кира  опять бросилась к друзьям деда, ей попался внук одного  из
них, удачливый бизнесмен, он обещал защиту и помощь. Кончилось  это
тем,  что  Кира осталась беременной, а он внезапно уехал в какую-то
страну.
   Старинные  друзья  семьи,  уже  никакие  в  этой  новой   жизни,
перезваниваясь   по   цепочке,  передали  Киру   старому   опытному
гинекологу, старушка сделала ей аборт у себя на дому.
   За  это  время  ушлые  «менты» того района,  куда  их  выкинули,
продали   ее   временное   жилье,  как   недостаточно   оформленное
документально. Кира попыталась найти правду, но ей пригрозили,  что
посадят в тюрьму за наркотики, которых она никогда не видела.
   Так  внучка  советского генерала стала асоциальным  элементом  в
родной Москве.
   Одна  из  той  старинной  цепочки  друзей,  Марья  Владимировна,
предложила  Кире жить у нее с тем, чтобы квартира осталась  ей,  но
Кира уже знала, что за старыми одинокими москвичами охотились банды
«черных  риэлтеров»,  преступная  вертикаль  которых  восходила   к
чиновничьим инстанциям всех уровней.
     Кира  уже  не верила в возможность снова обрести  кров,  кроме
того, любая попытка прописать, то есть дать юридическое право ей на
владение, могла поставить эту беззащитную старую женщину под удар.
   В  таком  полубезумном состоянии Кира случайно встретила  бывшую
однокурсницу, которая работала в турагентстве, и рассказала ей все.
   Та  хорошо  помнила нежную, благовоспитанную девушку и  искренне
озаботилась ее судьбой.
   –  Тебе  надо  уехать, Кирочка, причем, как можно скорее  –  вот
только куда?
   И  тут  же  принялась отслеживать горящие путевки,  предполагая,
раз  они  на филологическом изучали старославянский язык,  то  Кире
надо  ехать  в  славянскую  страну.  И  когда  попалась  путевка  в
Хорватию,  подруга всеми правдами и неправдами сделала  необходимые
документы, сама же и выкупила эту путевку.
   Они  прощались в аэропорту Домодедово, обе плакали  от  сознания
того,  что  несчастную Киру выбрасывает волной с родины в полнейшую
неизвестность и, возможно, навсегда.
   Так  Кира  оказалась  в  том месте, куда  Бог  уже  направил  ее
любимого.
   А  сейчас  она рыдала, билась в истерике, вернувшись  в  то,  от
чего бежала, повторяя и повторяя:
   –  Я  убила  ребенка!  Он уже шевелился во мне…  не  было  дома…
никаких надежд…
   Теперь  испугался  за  нее  Ежи. Он вдруг  понял,  как  оба  они
одиноки в этом мире и если они не поверят в искренность друг друга,
то окружающий мир поверит им еще меньше.
   Он  отнес  ее  на кровать, лег рядом, обнял, и они  заснули  под
потрескивание в камине сырых дров, тесно прижавшись друг  к  другу,
как наплакавшиеся дети.
   Где-то  глубоко внутри измученных сердец уже поднималась  мягкая
волна успокоения.
   И была это третья пара нового Цветлина.
   
   
   Бранко и Снежана
   Из  сорока  лет,  которые Игнасио провел в  Бразилии,  последние
тринадцать были кошмаром по имени Бранко, его младшего брата. Как и
все  молодые  цветлинцы нового времени, разъехавшиеся  в  ближайшие
страны  –  Австрию,  Германию,  Италию  –  он  отплыл  из  Генуи  в
бразильский порт Сантос за кофе, каучуком, бытовой техникой, мягкой
древесиной и прочим, чем богатая Бразилия снабжала Европу.
   В  том  порту  он  вышел и на судно больше не вернулся.  Вначале
поработал на автомобильном заводе между Сантосом и Сан-Пауло, потом
отправился  рубить для целлюлозного комбината в Монте-Алегри,  штат
Парана,  мягкую древесину фернамбука и ипекакуану. На  заработанные
деньги  Бранко продолжал носиться по всей Бразилии – от  восточного
побережья до западного мыса Педро.
   В  Пернамбуко  он встретил то, что свернуло ему  мозги.  Девушка
была  необычайной  красоты, доставшейся от далекой прабабки-кафусо,
которая  получилась  от  смеси индеанки из племени  чиригуано,  по-
видимому,  с  последним  голландцем,  потому  что  на  тот   момент
португальцы уже изгнали из Пернамбуко их всех до одного.
   Красоты  одной  этой  кафусо хватило  на  триста  пятьдесят  лет
потомства,  среди которого было много шлюх, даривших  свою  красоту
морякам в портах восточного побережья.
   Девушка  спала  с  Бранко, но уехать с  ним  отказалась,  считая
Европу  лоскутным одеялом своей индейской прабабки. А  Цветлина  на
карте она не нашла.
   Огорченный  Бранко хотел забыться в работе, грузил палисандровое
дерево  для  самой  дорогой мебели в Европе,  добывал  с  индейцами
каучук из серинейры в бассейне реки Амазонки.
   Там,  в  амазонском  сельвасе,  он  заблудился.  Племя  индейцев
камаюро, куда он случайно попал, встретило его столь сердечно,  что
он  снял  с себя часы и золотую цепь и подарил одному из  них,  как
оказалось,  вождю племени. Вождь с тех пор заботился о нем,  как  о
сыне.
   Из  молодых  камаюро  на тот момент никого  не  было,  и  Бранко
некому было вывести из селения.
   Если говорить об индейском плене, то это индейцы были в плену  у
буйного  Бранко,  который  трижды  бежал  от  гостеприимных  хозяев
непонятно  куда,  и  каждый раз им приходилось  отлавливать  его  в
непроходимом  сельвасе,  где  он  мог  столкнуться  нос  к  носу  с
незнакомым оцелотом.
     Через  год появилась английская экспедиция, которой нужен  был
носильщик, и племя с радостью отдало Бранко в носильщики. Англичане
вывели  его  к  Трансамазонскому шоссе, откуда он уже  добрался  до
брата, который работал архитектором в городе все того же восточного
побережья.
     Их мать в это время строила в Цветлине большой дом, похожий на
«викенд», на деньги, которые присылал Игнасио.
   У  Бранко,  наконец, кончилось буйство крови и  он  возвратился,
чтобы жить в материнском доме с братом.
   Игнасио,  который издавал в Бразилии на португальском  книги  по
архитектуре,  печатал  свои  стихи,  а  теперь  всерьез   занимался
живописью,  вернувшись, наконец, на родину, постарался купить  себе
дом подальше от Бранко.
     В  это  время  из  Словении  тем же  путем  возвращался  отряд
болгарских женщин, которым когда-то помог Штефан. Это был настоящий
криминальный  роман, в котором Бранко использовал  весь  свой  опыт
амазонского  сельваса,  при  этом взял  в  плен  болгарское  сердце
Снежаны.
   Но  Бранко не скоро выпустил свой дух буйства. Часами  висел  он
высоко  в  небе  на  дельтаплане, как ястреб, обозревая  Брежанские
горы.  Тогда Снежана не находила себе места, зная, что висит  он  и
над  Флорианом,  где всего-то три дома, но где  когда-то  жила  его
первая любовь.
   Он  привил яблоневому дереву семь разных сортов яблок, это новое
цветлинское чудо символизировало нынешнее состояние Бранко,  твердо
осевшего на родной земле.
   И это была четвертая пара, обновившая Цветлин.
   
   
   Давор и Аида
   Когда  юная  Аида  влюбилась  в  Давора,  когда  уже  назад,   в
Казахстан  или  в  Россию, для нее не было хода, когда,  целуя  его
левую  серьгу  в ухе и бриллиантовый пирсинг на волевом  подбородке
римского  цезаря,  она поняла, что любит этого мужчину  безоглядно,
как  взрослая женщина, только тогда она узнала, что ее возлюбленный
гробовщик!
   Аида  всю  жизнь  боялась покойников и смерть  как  таковую.  Ее
родители попали в странную катастрофу, в ней подозревали их лучшего
друга,  с которым ее отец начал свое дело – автомобильный сервис  и
продажу.
   Ее  единственный  брат,  бросивший  из-за  их  с  сестрой  нужды
последний  курс  юридического института,  был  убит  при  не  менее
загадочных обстоятельствах, когда с друзьями перевозил спиртное  из
России в Казахстан через границу. Он был расстрелян в упор вместе с
тремя  остальными  парнями,  а огромная  фура  со  спиртным  словно
растворилась в воздухе.
   Всех  ее  близких хоронил дядя по матери, но Аида не согласилась
перейти  жить  в его семью, а с его же разрешения как единственного
старшего в их сильно поредевшем родстве, перебралась в Россию.  Она
получила   новый   паспорт,   гражданство,   работала   секретарем-
переводчиком  в  небольшой фирме, хорошо зная языки:  английский  и
немецкий, кроме, конечно, русского и казахского.
   Но  из  года  в  год Аида лелеяла одну и ту же  мечту  –  уехать
далеко-далеко от пережитого ужаса туда, где нет смертей, где  можно
увидеть бессмертие воочию, прикоснуться ладонью к теплой от  солнца
вечности.
   И по туристической путевке она вырвалась на Адриатику.
   Давор  встретил  ее на пути из Италии, когда она  переходила  ко
второй части путешествия. Сердце гробовщика дрогнуло от необычайной
свежести  личика Аиды, поразительно живой красоты жизни  –  у  Аиды
была яркая смесь матери-казашки и русского отца.
   Восхищенный  Давор, похитил ее у группы любознательных  туристов
и  сам  не  представлял потом, как ему удалось влюбить в  себя  эту
девушку.
   Несмотря  на  мрачность его профессии, его ценили в Цветлине  за
то,  что  он был незаменим в самый тяжелый час. Высокий, худощавый,
очень  сильный, он знал свое дело, нигде ему не обучившись,  словно
Господь поставил его бессменным часовым на границе жизни.
   Если  у  остальных  цветлинцев были сады и  нивы,  свои  леса  и
участки  гор, то у Давора был необычный сад на склоне горы, который
весь день освещало солнце.
   Он   заготавливал   землякам  маленькие   ладьи   для   большого
путешествия в Вечность, провожая их на свой космодром, откуда у них
был  прямой путь дальше. «Дальше» Давора не касалось, «жизнь  после
жизни»  он не исследовал, мужественно и честно выполняя свою работу
на земле.
   Кроме  основного,  он  засаживал  вечнозеленой  туей  и  цветами
последнее  пристанище  земляков,  следил  за  порядком  и  чистотой
кладбища,  но,  когда выходил за пределы сада мертвых,  был  весьма
жизнерадостным человеком.
   Вечерами он играл с друзьями в карты, причем, в Цветлине  играли
не  на  деньги,  памятуя  о графине Юлиане,  а  строго  на  престиж
победителя, командами по двое игроков.
   Друзья   Круно  и  Бранко  решили  придать  «гробарю»  некоторую
праздничность,  прокололи ему левое ухо и повесили золотую  серьгу.
Не ограничившись этим, они украсили бриллиантовым пирсингом ямку на
его волевом подбородке.
   Украшенный Давор не знал, что так Бранко воплотил свою память  о
пирсинге  на  животе прекрасной бразильянки из порта Пернамбуко.  С
его   чувством   собственного  достоинства  он  попросту   не   мог
подозревать столь легкомысленного коварства Бранко.
   Аида  вначале  была  до  ужаса  потрясена  его  профессией,   но
гробовщик  был  трогательно нежным с возлюбленной, к  тому  же  его
черные  ладьи простаивали закрытыми в сарае – никто в  Цветлине  не
собирался в ту дорогу.
   Давор  все  свое  время отдавал Аиде, и она забыла  об  обратной
стороне  человеческого  бытия,  а позднее  на  смену  мучившему  ее
чувству   пришло  иное  понимание  перехода  из  мира  видимого   в
невидимый.
   Он  научил девушку не только уважать, но даже любить смерть  как
продолжение жизни, рассказывая о многих ее таинствах. Не раз бывало
так,  говорил  он  ей, что именно ему, а не падре,  доставались  те
последние драгоценные мгновения жизни, когда человек стоял  уже  за
порогом, но что-то еще связывало его с жизнью.
   Точно  так  же много мертвецов живет среди живых, одни  помогая,
другие отравляя им жизнь, – объяснял он возлюбленной.
   Со  временем  Давор, стоявший как воин у последней  черты,  стал
казаться юной Аиде самым мужественным и сильным человеком, рядом  с
которым она нашла забвение от своих мучительных воспоминаний.
   И это была седьмая, счастливейшая, пара Цветлина.
   
   
   И все любители «belot»
   Цветлинские  матери,  вырастившие своих сыновей,  чаще  всего  в
бедности, теперь получали от них со всего света не только деньги на
еду, ремонт или достройку домов, но и дорогие подарки.
   Мариан  прислал неграмотной матери Любице часы, да не  какие-то,
а   швейцарские,  и  теперь  все  цветлинцы  считали  своим  долгом
постоянно  спрашивать ее о времени. Любица, однако,   быстро  нашла
выход  –  она  протягивала  вперед руку  и  с  легкой  небрежностью
произносила: «Посмотри сам!».
   У  цветлинцев были открыты не только души, но все входные  двери
были  со  стеклом  и  редко  у кого закрывались  на  ключ.  Никогда
воровство не заглядывало в Цветлин.
   Перед  Рождеством  падре  обходил  свои  владения,  кто  не  мог
дожидаться  его в доме, оставляли двери открытыми, и на  внутренней
стороне   двери  появлялась  очередная  наклейка   с   образами   и
библейскими сценами.
   Кто  сколько  мог,  оставлял на видном месте свое  пожертвование
храму; католический бог, посещавший своих овец через падре, судя по
отсутствию   катаклизмов  в  Цветлине,  был   вполне   доволен   их
набожностью.
   Всех   цветлинских  мужчин  можно  было  увидеть  вместе,  когда
выпадал  обильный  снег, тогда они выходили  на  свою  единственную
дорогу,  ведущую  резко  вверх от начала села  до  дома  Штефана  и
дальше, в сторону еще меньшего села за горой.
   Туда,   как   замечали   новые  жительницы   Цветлина,   изредка
поднимались   роскошные  автомобили,  которых  ничем,   кроме   как
генетической  памятью, нельзя было связать с  черными,  обрушенными
временем,  деревянными постройками. И одинокий пес, верный  кому-то
одному или всему селу, был исчерпывающей фауной уже несуществующего
села.  Ночами  сквозь вой ветра прорывался его  тоскующий  зов,  на
который отзывалась сострадательная Мицика.
     Цветлинца  можно было встретить в любой стране мира,  где  ему
подходила  работа. Но сердце цветлинского мужчины можно было  найти
только в Цветлине.
   Так  устроил  сам  Господь, и он вполне нес  ответственность  за
этот порядок и за судьбы своих подопечных.
     Из  Испании домой вернулся Милан с уругвайской женой  Эстер  и
трехлетней дочерью, которая неожиданно заговорила на хорватском, да
так  чисто, что все диву давались. А так как у Хорватии с  Уругваем
не  было  визового соглашения, то они выезжали в Словению, получали
там визу, в соответствии с которой жили в Цветлине.
    И это была по счету пятая новая пара Цветлина.
    Шестой парой были Звонко, Звонимир, и Оксана-украинка.
     Время  от  времени наезжал «Горан-полицай»,  проверявший  срок
годности  виз, но даже Лене дружное цветлинское сообщество  помогло
не иметь проблем.
     Еще  оставались одинокими Матей, Франьо, Бруно, Фабиан, Даниэл
и… обособленный Игнасио, однако, не менее, чем другие, цветлинец.
   Кроме дома Иво и Габриэла, было еще одно общежитие строптивых  –
трое  братьев в большом двухэтажном доме, с балконами и  удобствами
«викенда»,  которых издалека поддерживали средствами  две  замужние
сестры  и четвертый брат, пожертвовавший собой для женитьбы,  чтобы
не иссяк их род по мужской линии.
   В   уютном   холле   этого  сугубо  мужского   дома   собирались
цветлинские холостяки на ежевечерние турниры по игре в «belot».  Не
обходилось, конечно, без векии, чтобы снимать напряжение игроков  и
болельщиков  от большой игры. Иногда, расчувствовавшись,  они  пели
гимн,  который когда-то написал влюбленный профессор, изгнанный  из
этих мест – влюблен он был в жену мэра.
   Но гимн остался, и любители «belot» вдохновенно пели:
    «Прекрасный Цветлин – мой мир и мой дом…»
   
   
   ЧАСТЬ III. ЗИМОЙ В ГОРАХ

                                 Лучше зажечь одну маленькую свечу,
                                                чем клясть темноту.
                                          Конфуций, V в. до н.э.
   
   Возвращение в Цветлин
     В  тот год Лара отбыла с певцом в Бельгию в июле, а в сентябре
снова  появилась  у меня в Москве с ребенком на руках,  в  странной
одежде  –  мужских  джинсах, мужской куртке и  с  чужим  баулом,  в
котором  лежало  «гарантное письмо» от какого-то  хорвата,  который
заверенной подписью обещал жениться на ней.
     Но  для  этого, вероятно, как в русской народной  сказке,  она
должна была пройти все препятствия на своем пути – в консульстве, в
его родной полиции незнакомого мне Загорья и еще Бог знает где.
   Оказалось,  что  в Москву она приехала, по сути,  зря,  исполняя
закон, по которому после трех месяцев нужно пересечь границу, можно
сразу туда и обратно.
   Законопослушный  хорват не догадался или  не  захотел  рисковать
Ларой  и  ребенком, чтобы пересечь ее за гораздо меньшие затраты  в
километре от себя – в Словению.
   Нельзя  было не заметить, что Лара постоянно говорила о хорвате,
приютившем  ее.  И  еще я узнала об ее истории  с  певцом,  тут  мы
сошлись  во  мнении,  что  Лара была в большой  опасности,  которой
избежала благодаря Богу. И хорвату, имя которого Штефан.
   Она  пробыла  две недели, и улетела, но теперь  уже  явно  не  в
неизвестность. Вскоре она сообщила мне, что они поженились.
   Но  не  прошло  и  двух  месяцев, как  Лара  вновь  появилась  с
ребенком на руках, в ужасном состоянии ума, которым никак не  могла
понять,  за  что  ее  выслала полиция, если  она  уже  стала  женой
хорвата.  Из-за  их  женитьбы  она пробыла  там  вместо  трех,  как
положено по визе, четыре месяца, но визы у нее все равно не было.
   Для  новой  поездки в Москву ее хорват продал  свой  автомобиль.
Это было невероятное благородство, если сравнивать с певцом.
   И   начались   мытарства   с   консульством.   Лара   со   своим
гиперактивным ребенком на руках, в предзимнюю слякоть, из  Ближнего
Подмосковья  –  пешком до электрички, в метро до  улицы  Остоженки,
пешком до хорватского консульства в Коробейниковом переулке!
   Она  словно отупела от всего и ничего не могла понять, что нужно
и  кому  нужно  то, что они требуют. И как она может делать  заново
российский  паспорт  с  новой хорватской  фамилией,  если  ее  брак
узаконен  лишь одной страной? И где брать новые справки,  если  она
уже отовсюду выбыла, но никуда не прибыла?
   Последние  деньги  мы  отдали переводчику, уютно  устроенному  в
своем  доме  где-то  в  Филях  в полном  согласии  с  консульством,
посылающим к нему на дом весь поток переводимых.
   А  темнеет  в  ноябре-декабре в Московии быстро –  опять  метро,
электричка, пешком по бывшему дачному поселку, ставшему коттеджным,
где  по улицам уже не ходят, а летают на иномарках, и никаких  тебе
тротуаров.
   Сотрудники  консульства подавляли ее своим  высокомерием,  глядя
на вынужденное отупение загнанных людей, как на природное.
   Консульство  обрекло  ее  на сидение в России  в  течение  почти
четырех месяцев – без средств, без крыши над головой, с ребенком на
руках!  Жестокость  и  равнодушие  чиновников  убивали  ее.  Мы-то,
россияне, привыкли к этому, но и по всему бывшему соцлагерю  законы
все те же – лагерные?!
   А  я  поняла, что Ларе нужен этот хорват. Еще я чувствовала, что
Лара уже коснулась где-то далеко, в каких-то горах, чего-то ИНОГО и
страдает, не имея возможности вернуться туда.
   И  это  ЧТО-ТО  совсем  другого свойства, не  имеющего  никакого
отношения ни к государствам, ни к их законам, ни к их исполнителям.
   Тогда  я  написала  письмо послу Хорватии в  России,  в  котором
просила   о  помощи,  выражала  мнение,  что  у  полиции   какие-то
бесчеловечные законы, наводила на мысль – уж не имеют  ли  они  под
собой  на самом деле беззаконие, мешая этим людям воссоединиться  и
мучая их?
   Выезд  без  промедления разрешили. Денег мы наскребли только  на
дорогу  поездом,  самым дешевым, номер пятнадцать до  Будапешта,  в
прицепном  вагоне до Загреба, потому что понимали, у  мужественного
хорвата денег нет совсем. У нас, впрочем, тоже…
   Но  тут  в Венгрии начали бастовать железнодорожники, и пришлось
сидеть  еще  месяц. И мы уже совсем нелогично подозревали  во  всем
хорвата  Штефана,  что  это его нежелание и привычка  к  свободе  и
одиночеству.
   А  Штефан тем временем обходил все инстанции, защищая свое право
иметь именно эту жену и этого ребенка. Кроме международных проблем,
он имел еще одну – у него уже не было денег.
   Но  тут молодой парень по имени Младен, из партии одиноких,  как
раз  приехал  из  Италии, где работал в той же фирме,  где  работал
когда-то Штефан, и застал Цветлин в процессе гадания – вернется или
нет штефанова «русскиня».
     Он  собрал  своих  верных друзей, четверых и  всех  до  одного
женатых: Младо, Дражена, Ежи и Ивицу, – и они пришли тем же вечером
к Штефану, с вином и деньгами.
     И  уже назавтра Штефан прислал на мой электронный адрес билеты
на  самолет.  Лара  с массагетской царевной, которой  в  это  время
исполнилось три года, улетели.
      Потом   Лара  рассказала,  как,  встретившись  в   загребском
аэропорту, они втроем плакали. Кто-то из цветлинцев вез их в  горы,
потому  что своего автомобиля у Штефана уже не было, и они  сидели,
тесно  прижавшись  друг  к  другу, а  массагетская  царевна  крепко
обнимала Штефана за шею, пока не уснула у него на руках.
   
   
   В поисках утраченного…
   После  вылета  Лары я тоже не осталась в Москве, а вернулась  на
нашу  с  ней родину, в Северную Осетию-Аланию. В нашей южной части,
за  Большим Кавказским Хребтом, началось новое испытание кровью  во
имя независимости.
   И  опять  все мы с болью смотрели в сторону гор и круглосуточную
программу московских телевизионных «Вестей» о разрушениях Цхинвала,
страданиях и смерти.
   Мой  дальний родственник стал окончательно седым, пережив  нечто
невероятное:   весь   цхинвальский  городской   район,   прозванный
«шанхаем»,  был уже разрушен до основания, оставался  целым  только
один  дом, где внутри стоял он, хозяин дома, и смотрел, как солдаты
грузинского  президента Саакашвили наводят на  него  орудие.  Через
мгновение все будет кончено.
   Он  закрыл  глаза, ибо уже ничего нельзя было сделать,  он  был,
как капитан своего корабля, только вместо затопления его корабля  –
всепожирающий  огонь обрушит дом, придавит хозяина  тяжестью  своих
стен, балок, крыши. И даже выбежать во двор не было ни времени,  ни
смысла.
   Единственное,  о  чем он подумал, хорошо, что за  день  до  этой
войны  он  отправил свою дочь с тремя маленькими внуками к  нам  на
север, во Владикавказ. И все.
   Но  через  мгновение убийственной тишины в ушах Иван  Николаевич
не  выдержал, открыл глаза и увидел потрясающую картину. Он говорил
потом, когда уже мог смеяться, что из своего чудом уцелевшего  дома
наблюдал, как грузинские «НАТО-швили» удирали, бросая танки и  даже
личное оружие, потому что уже «шли русские». И что в этот момент он
наблюдал позор одновременно двух государств – Америки и Грузии.
   В  тысячный раз каждый из нас задавал себе вопрос – куда ушло то
время,  когда  мы  все  любили друг друга,  и  неужели  так  быстро
становятся другими?!
   Неужели  то,  о  чем  спросил себя  не  в  нашей  эре  Периандр,
правитель Коринфа: «Что причина всего?» и сам же ответил:  «Время!»
– именно оно разбросало нас и погребло все лучшее, что было в нас?!
   Югославия  была моей первой зарубежной страной. Но  прежде  трое
бдительных стариков из парткома снимали интеллектуальный допрос:  а
каким советским орденом был награжден югославский король Михаил?
   Я  понятия не имела, мы все в СССР знали про Броз Тито,  что  он
сам  по себе, что умел выбрать золотую середину, заключил со  всеми
странами  договоры, никого не держал в железной клетке, и  югославы
были   значительно  благополучнее  нас.  На  зарплату   они   могли
одеваться, покупать мебель, автомобили, а когда не хватало денег  в
стране, ездили на заработки по всему миру.
   А  наши  люди,  запуская ракеты в Космос, на всей  шестой  части
суши  едва  дотягивали от получки до получки, брали в долг  друг  у
друга, играли на работе в «черные кассы», куда сами же и вкладывали
свои крохи – игра, она и есть игра.
   И  потому  нас  в  Югославию выпускали так же  неохотно,  как  в
капиталистические страны, чтобы не сравнивали… То есть, если ты еще
нигде не был, в Югославию тебе не попасть, только в следующий  раз,
когда   съездишь   куда-нибудь:  на  золотые  пески   Болгарии,   в
Чехословакию, Венгрию, Румынию, ГДР…
   Старики  простили  мне  незнание –  слишком  невинный  вид  –  и
выпустили.
   Я  и  диссиденткой не была, мне не довелось знать  настоящих  из
них, а те, кого видела, были не чище карьерных комсомольцев, только
смотрели в разные стороны.
   В  Далмации я впервые увидела Европу, и даже не современную, а в
ретроспективе  –  с  узкими старинными улочками римскую  провинцию,
исчезнувшую Византию, коралловые острова в лазурном море.
   За  моей  спиной  с длинными волосами постоянно вились  «чайки»,
словно  я  была  продолжением моря, и мне  хотелось  писать  о  них
повесть  «Далматинская чайка». А еще мне казалось, что когда-нибудь
я обязательно вернусь на Адриатику.
   Но  я  вернулась  уже не в Югославию, а в отдельно  существующую
Хорватию, и не на юг, а на север, называемый Загорье.
   Потому  что  хотела  прикоснуться к  тому,  что  Лара  не  могла
объяснить, но уже дала мне почувствовать.
   Уж не то ли, что МЫ УТРАТИЛИ на данный исторический момент?
   И   я,  независимая  от  всяких  кланов  и  продажных  услужений
журналистка, как перед Богом была открыта сердцем перед  всем  тем,
что происходило с моей крошечной и с моей необъятной родиной. И уже
жизненно необходимо было для меня прикоснуться сердцем к тому,  что
не принесет больше никакой боли, а даст и мне покой!
   Одни  и  те же обстоятельства в разные моменты бывают обставлены
абсолютно  по-разному. Памятуя весь кошмар с Ларой,  я  откладывала
отношения  с хорватским консульством. Да и российский  ОВИР  с  его
вечными очередями не побуждал к действию.
   Однако  мой  паспорт  неожиданно для меня  сделан  в  срок,  мне
достался последний  билет на поезд, хорваты в  консульстве  –  сама
любезность, виза за полчаса – с улыбкой, потому что я еду, чтобы  с
друзьями отпраздновать католическое Рождество, а потом, конечно,  и
православное. И еду не как иждивенка, а на свои рубли-доллары.
   Что-то  изменилось в нашей жизни или кажущаяся  эволюция  нашего
строя   без  названия  и  определения?  Но  теперь  можно  медленно
продвигаться вперед, чтобы за окном мелькали города и страны, как в
детстве, когда ехала с родителями. Я хотела видеть старинный Львов,
я  хотела  ехать по своей прежней великой и могучей стране,  стране
воспоминаний.
   Но   венгры   опять  начали  бастовать,  прерывая  международное
сообщение,  все  поезда неделями простаивали на  границе.  Пришлось
сдать билет и лететь самолетом.
   Через  два  с  лишним  часа в загребском  аэропорту  я  обнимала
массагетскую  царевну и Лару, знакомилась со  Штефаном,  шла  к  их
новому автомобилю, рассматривала горы, «викенды» на вершинах гор  и
в узких расщелинах, эстакады и тоннели новой дороги в Словению, под
Крапино   –   аншлаги   с  портретом  неизвестного   неандертальца,
обнаруженного у них в пятидесятых годах прошлого столетия.
   Мы  мчались  на  север, в глубокие горы, куда Бог  воткнул  этот
самый Цветлин точкой, которой нет на карте.
   Автомобиль  Штефана летел по Старой «autoсeste», тем  не  менее,
совершенно гладкой, без привычных российских колдобин.
   
   
   Кредит, силки и чашка кофе
   Когда  Лара  вернулась  из Москвы, она не  стала  делать  пустых
признаний  благородству Штефана, а быстро устроилась  в  «Boxmark»,
фирму  пошива чехлов для немецкого завода автомобилей.  На  работу,
которая  требовала  большого  мужества  и  сил  –  вставать  в  три
пятнадцать утра, всю смену, не разгибаясь, строчить кожу, дважды по
десять  минут  перекур,  в любой момент могут  без  всякой  причины
выкинуть,  чтобы  набрать новых работников, за что  основная  фирма
платит.
   И  сразу  же  кинулась с головой в омут – взяла в банке  кредит.
Самое интересное, что заинтригованный клерк уже приехал к ним в дом
с 30 тысячами кунов в барсетке, а потом, глядя в ее самый настоящий
российский  паспорт, да еще без всякого намека на страну  Хорватию,
стал  звонить  шефу  –  можно  ли давать  хорватский  кредит  чужой
гражданке?
   Шеф  ответил,  можно, раз черт уже принес его в такую  дыру,  из
которой и с деньгами не выберешься.
   Тот  вручил  их  Ларе,  она купила Штефану  «Peugеot».  На  этом
красивая  истории  с  кредитом  закончилась,  и  началось   суровое
сосуществование с «Загребачкабанка», его итальянским филиалом.
   Вначале  аннулировали кредитную карту, и  всякий  раз  с  начала
месяца,  хотя Лара получала зарплату в середине, банк  присылал  ей
угрозы в роскошных конвертах, и все чаще угрозы судом, причем,  все
это за счет Лары. Зарплату свою она больше никогда не видела.
   Зато  на  автомобиле  Штефан  мог вывозить  ее  в  полицию,  для
которой  у Лары всегда не хватало какой-либо одной бумаги, встречал
с  работы,  и поначалу со всеми своими «мастер» и «маэстро-картами»
они заезжали в супермаркеты, но потом все реже и реже.
   К  моему  приезду взаимоотношения с банком достигли высшей  фазы
враждебности. Мои друзья сидели «в минусах», без кофе и бензина,  а
со  мной уже перешли целиком на содержание цветлинского милосердия,
после  того, как мы слегка попировали на привезенные мною  доллары.
Доллар  у  них, в отличие от моей страны, не котировался  –  только
евро  и  собственная валюта в виде куны, которая  взбита  непомерно
высоко, как яичный белок в «бизэ».
   Если  вначале  мы  повсюду  заходили  в  бары,  за  чашкой  кофе
любовались  каминами, рождественской и новогодней иллюминацией,  то
теперь они оба получали мешки конвертов и сверялись, у кого «минус»
меньше   для  погашения,  выстраивая  хитроумные  комбинации,   как
перебить  эти  кредиты  новым,  если  уже  аннулированы  даже   все
банковские карты – и «мастер», и «маэстро».
   Лара   часто   медитировала,  чтобы  выиграть  в  лотерею   семь
миллионов  кунов,  и  навсегда  разделаться  с  «Загребачкабанком»,
который  уже  грозил ей и во сне по ночам, но на  лотерейный  билет
денег не было.
   Штефана цветлинцы снова стали вытаскивать каждый вечер играть  в
«belot» – истинно хорватская игра в карты, откуда он приносил  что-
либо съедобное.
   Приносили,  кто что мог: солонину, грибы, вино; брат  гробовщика
приволок  на  спине  огромный  мешок картошки,  мы  нажарили  ее  с
хрустящей  корочкой,  и  массагетская царевна  сыто  отвалилась  от
стола, поглаживая свой животик.
   Когда  мы шли по улице, открывались стеклянные двери, и  малышку
угощали  пакетами  с яблоками и апельсинами. По  понедельникам  нам
часто   дарили  кофе  в  золотистом  килограммовом  пакете,   когда
работавшие в Австрии цветлинцы приезжали домой на выходные.
   Штефану  каждый отдал для дела свой лес, и он повсюду  расставил
капканы  на  зайцев,  а  потом  регулярно  ходил  проверять  их   и
докладывал  нам  о положении дел в лесу: в эти капканы  попадал  то
дикий  кабан  мордой, разрывая рабочий инвентарь, то серна  ножкой,
тоже не оставляя ни ножки, ни капкана.
   И  мы  расстраивались то за пораненную ногу серны, да и за морду
кабана – даже представить неприятно, не то, что испытать.
   И зайцев было жаль, но они-то как раз и не попадались.
   Мы  могли стать вегетарианцами, но нас совращал Иво, он ходил  к
сестре за гору и приносил домашние мясные деликатесы.
   Габриэл  тоже  состоял в деловой связи с «Загребачкабанком»,  но
на  свой  кредит  купил не автомобиль, а… свинью  в  готовом  виде:
колбасы, ветчина и прочие изделия – закуску на всю зиму.
   Он  пил в баре, как правило, не закусывая, зато мы часто в  обед
питались  его  кредитом. Таким образом, нам не прямо,  но  косвенно
доставалось  и  что-то  положительное  от  «Загребачкабанка»,   его
итальянского филиала.
   
   
   Массагетская царевна
   В  пути  по  извилистой  горной дороге колеблется,  словно  тихо
бьется,  сердце  из  красного бархата с золотыми  буквами  «Я  тебя
люблю», подвешенное на шнурке возле лобового стекла.
   Это   все,  что  есть  у  Лары,  кроме  воспоминаний,  от   отца
массагетской царевны. А та и вовсе не помнит его, он умер, когда ей
не было и года.
   Однажды,  в  свои первые три месяца жизни, когда она  не  смогла
достать  ручкой  выпавшую игрушку, она взяла ее  обеими  ножками  и
подтянула  к груди. Наблюдавший отец был изумлен и сказал,  что  не
зря  назвал  ее именем древней массагетской царевны – Тамирис,  что
его дочь совсем не простая девочка.
   Теперь  эту малышку, пока Лара бывала на работе, Штефан  повсюду
брал  с собой, говорил с ней на хорватском, готовился дать ей  свою
фамилию, как только Лара получит гражданство. И не скрывать от  нее
правды об отце, но позднее.
   А  сейчас они жили душа в душу – «тата» и проступившая из  мрака
одиночества  крошечная  девочка, с сияющими  зеленоватыми  глазами,
требовавшая ежеминутного внимания из-за буйного характера, сильная,
фантастически выносливая.
   Эта  абсолютно бесстрашная девочка, делавшая в первый год  жизни
сальто  в колыбели, теперь в свои четыре года делала его на мостике
над  речкой!  Штефану,  если не успел перехватить  ее,  впору  было
зажмуривать глаза от ее подвигов.
   Неизменно  веселая, она начала говорить поздно, но исключительно
на   хорватском.   Из   русского  произносила   только   «спасибо»,
старательно, уже как иностранка, хотя мать с ней говорила сразу  на
трех языках – русском, хорватском и осетинском.
   Как-то    раз   появились   цыгане   на   грузовике,    собирали
металлический  лом.  Штефан отдал им старую  газовую  плиту.  Чтобы
поставить  плиту  в кузов, им пришлось выгрузить роскошный  детский
велосипед,  голубой,  с колесами из белой резины,  а  когда  хотели
положить  его  обратно, массагетская царевна  вцепилась  в  него  и
подняла  такой  крик, что испуганные цыгане умчались,  бросив  свое
имущество.
   И  теперь она, как гонщица из телевизора, в очках для подводного
плаванья,   в  коротких  штанишках,  кудрявая  и  неустающая,   как
perpetuum  mobile,  носилась  на нем  по  коридору,  потому  что  в
Цветлине, не дай Бог разогнаться на велосипеде по отвесно спадающей
вниз улице.
   В  декабре всей компанией мы носились на автомобилях по  дорогам
Загорья.  В  нарядных  городах  на  всех  дверях  –  рождественские
веночки,  на  все балконы по веревочной лестнице уже  поднимался  с
мешком за спиной Святой Никола, наш родной Дед Мороз.
   Напротив дома Штефана, во дворе у Симона глиняный американец,  в
полметра  ростом, с бутылкой рома в руке, по уши в  снегу,  как  на
Клондайке  в  золотую лихорадку. А от излюбленных  хорватами  белых
лебедей  с  туловищем-цветочницей  торчали  только  красные  клювы,
потому  что  самого  Симона  нет,  он  с  женой-словенкой  живет  в
Словении.
     Однако  каждую весну его привозит жена на своем форде-«fokus»,
и  он  с  радостью вливается в холостяцкую жизнь с игрой в «belot»,
вечерними  бдениями с векией и гимном. Но каждой осенью  –  у  него
неизменная  тысяча  литров лучшего вина  в  Цветлине,  красного,  с
чудным   ароматом  «изабеллы».  И  этот  «фокус»  похлеще   «форда»
словенской жены!
     В  предрождественское время в Цветлине, как по всему  Загорью,
на  каждом  балконе, в окнах, домах и барах сверкающие  праздничные
гирлянды.
     «Сретан  Божич!».  Вокруг – снег и вечная зелень,  не  знающая
осеннего увядания, и радость от скорого Рождества Христова, которое
мы,  россияне,  заново  научились чувствовать,  как  и  все  другие
христиане.
     Однажды по пути мы завернули в сказочно разукрашенный, манящий
ароматом горячего кофе и теплом камина бар.
     Этот  человек задумчиво сидел один, с трубкой в руке, в  самом
углу  за  столиком с мягкими диванами на высоком подиуме.  Нам  был
виден его кофе и большой бокал.
    Штефан пояснил, что это Игнасио-«бразилец».
    – Тот самый, брат Бранко?
    – Да, – и повел нас к нему.
     Массагетская  царевна,  как  всегда,  производила  среди  всех
столов  большой  шум и уже пыталась пробовать напиток  «бразильца»,
судя  по  всему,  векию,  и он, смеясь, заказывал  ей  сок,  а  нам
капуччино и коньяк.
     Игнасио  от  долгой  жизни  среди креолов,  мулатов,  индейцев
совсем иной – таинство иного материка, индейского преображения.
     В  его  небольшой картинке маслом на стене в  доме  Штефана  –
пейзаж,  которого,  как  он  сказал, нет  в  Бразилии,  как  нет  в
Цветлине. И нет самого Цветлина, нет ничего другого – все есть где-
то  в том легком предчувствовании, которое никогда не воплотится  в
действительность.
     Мы с Игнасио прощаемся, избегая смотреть друг другу в глаза  –
у  каждого  своя страна, и реальная, и нереальная, каждому  из  нас
никто  не  нужен, кроме всех сразу, вероятно, того, что  называется
человечеством.
   
   
   Выстрел в спину
   Это  полоснуло по сердцу Цветлина, показав, что Бог  создал  его
таким  же,  как  создал  все остальное,  где  счастье  и  несчастье
составляют одно целое – называемое жизнью.
   Под  Новый  год  в горах выпал еще больший снег, и  все  мужчины
вышли чистить дорогу.
   Женщины  стояли  у  окон и ждали. У Лары  уже  были  готовы  три
пирога с сыром, над которыми вначале следует произнести молитву,  и
цветлинцы уже знали обычай древнего народа, прошедшего свой путь от
скифо-сармато-алан через весь Восток и всю Европу в Кавказские горы
–  для  полного забвения и одиночества на долгие века.  Это  аланы-
осетины,  сохранившие  в высоких горах свое сердце,  те  самые,  от
которых произошли мы с Ларой.
   Цветлинские  мужчины  научились торжественно  стоять  и  слушать
обращение к Богу этой женщины на незнакомом, древнем ираноязычии  –
с  молитвой о них, обо всех. И, уходя, всегда спрашивали, когда она
будет готовить в следующий раз «священные колачи».
   Лара  поначалу  кормила и Марко, и Славко,  и  Круно,  и  других
одиноких, у кого обед чаще всего состоял из одной только векии. Они
с  видимым смущением приносили продукты и наивно мечтали вслух, ЧТО
им больше всего хотелось съесть.
   Теперь  у  многих  был свой очаг. У Киры, ко всему  прочему,  на
столе  стояло большое блюдо свежесваренных креветок к  пиву  –  для
того, кто зайдет с Ежи.
   Лена  замерла  у окна, посматривая иногда, как печется  пирог  с
рыбой.  Она  ждет,  и ей снова кажется, что сейчас  из  смертельных
объятий  сибирской  тайги,  с  ее  снежным  бездорожьем,  вырвется,
наконец, грузовик отца.
   Он  войдет  и  поднимет ее высоко-высоко на вытянутых  руках,  а
мама ласково скажет:
   – Иди скорее, отец, мой руки, все стынет на столе.
   Они  сядут своей маленькой и счастливой семьей за стол, и  Лена,
как  завороженная, будет смотреть в синие-синие,  всегда  смеющиеся
глаза отца.
   И  она  заплакала от невозвратности той жизни и той страны,  где
они были так счастливы.
   Среди  всех,  кто  готовился к встрече с зимней дороги  любимого
мужчины, не было Аиды…
   Год  назад  в  один  из  летних дней Лена  с  Аидой  отправились
прогуляться по дороге, ведущей в высь от дома Штефана.  Лене  нужно
было сказать Аиде что-то очень важное.
   Она  уже  прошла  вперед,  когда Аида  увидела  во  дворе  Лару,
которая  вешала белье, и остановилась, чтобы ответить  на  пару  ее
вопросов.
   Отставшая  на  минуту-две Аида, едва ступив за поворот,  увидела
невероятную  картину: Лена с чрезвычайной быстротой мелькала  между
деревьями  в  лесу Штефана, явно стремясь наверх,  а  на  дороге  у
синего  «ауди» сидел на корточках человек и прицеливался в  нее  из
пистолета.
   Аиду он не видел.
   Давор  научил ее не бояться смерти, она и не думала о ней, когда
прыгнула  на того человека, и ее, оглушенную как взрывом, отбросило
в  сторону.  Она лежала, уткнувшись лицом в землю,  и  приходила  в
себя,  не  смея  пошевелиться. Но была тишина, она подняла  лицо  и
медленно  повернула  в сторону человека. Он сидел  с  окровавленной
грудью и остекленевшим взглядом.
   Она  вскочила  вся в крови, в его крови, и закричала  Лене,  она
звала  ее,  и  сама побежала к ней в лес, карабкаясь  так  же,  как
прежде Лена.
   И   обе   услышали  выстрел.  Человек  с  развороченным  нутром,
улыбаясь, выстрелил Аиде в спину.
   Давор  был  страшен.  Он  сорвал  серьгу  с  уха  и  вырвал   из
подбородка, как зверь, когтями, амстердамский бриллиант  Бранко,  и
оттого  был  весь  в  крови. Цветлинцы шарахались  от  него,  Давор
впервые был столь устрашающ в своей прямой связи с вопросом смерти.
     Аиду  он оставил на цветлинских женщин, в дом больше не входил
и  во  двор  не  выходил.  Он закрылся  в  сарае,  где  стояли  его
заготовки.
     Несколько  раз  в  сарай  пытался  проникнуть  падре,  но  тот
захлопнул перед его носом дверь.
     Давор  лежал  в  своей ладье и беседовал  с  Господом.  Он  не
упрекал и даже не протестовал, он теперь боялся смерти – не  своей,
а ЕЕ смерти!
     Прошли  три дня, и люди не знали, что делать – Аида оставалась
в доме, а Давор закрылся в сарае.
     Круно  и  Бранко уже давно выкопали могилу,  но  не  там,  где
диктовал  порядок, заведенный Давором, а в самом  центре,  напротив
входа,  причем, оба, не сговариваясь, сразу направились с заступами
к тому месту.
     Лена  почернела  лицом, у нее открылось  кровотечение,  и  все
узнали, что она, оказывается, была беременна.
   Когда   перед  мужчинами  встал  вопрос,  куда  деть  автомашину
мертвого  киллера, кто-то предложил перебить номера, перекрасить  и
наградить единственных, кто не имел своего автомобиля в Цветлине. В
остальных семьях их было по два, по три и больше.
     Но  братья решительно отказались, и не потому, что Иво  никуда
не  ездил, а потому что не любил крови, и Габриэл тоже… предпочитал
всему векию.
     И  когда уже зарыли киллера где-то далеко в ничейном лесу,  да
так  глубоко, чтобы дикий кабан не вернул его ни в каком виде снова
в этот мир, вопрос об автомобиле еще не был решен.
     Решили  его с подачи «Горана-полицая», который вне службы  был
человеком, различавшим добро и зло, но это осталось государственной
тайной Цветлина.
   
   
   Открой свое сердце
   Снег  шел  все  дни,  и уже бесполезно было с  ним  бороться.  В
последний раз мы оставили автомобиль внизу, у подножья села, потому
что ни на какой скорости наверх подняться ему было не под силу.  Мы
вышли,  чтобы идти пешком, а, оглянувшись, его не увидели – накрыло
снегом. Внутри осталось одинокое сердце…
   Мы  поднимались вверх, это было настоящее восхождение  на  гору,
но  на  вершине нас ждал пылающий поленьями камин, который растопил
неожиданный гость. Это был Игнасио.
   Его  лицо смеялось в отблеске огня – в такую погоду, когда  снег
и сильный ветер, провода не выдерживают, гаснет свет.
   Мы  сели  поближе,  поставили  на  стол  вино  из  виноградников
Цветлина. Пришел Иво с жареной рыбой, покрытой дольками лимона.
   Дым  из  нашей  трубы позвал остальных, пришли  все,  нас  стало
много, стол оказался вмиг накрытым для встречи Нового Года.
   А  рядом  спала  массагетская царевна, подрагивая  во  сне,  как
щенок, набегавшийся за день.
   Она  была  единственным ребенком в цветлинском обществе.  Каждый
принес  ей  всякую мелочь и положил под елку – конфеты,  шоколадки,
колечко  от  ключей  с  сердечком, пустую газовую  зажигалку,  перо
ястреба  и  еще  массу бесполезных во взрослом мире вещей,  которые
утром должны были сделать ее самой счастливой и богатой на свете.
   Давным-давно  мудрый  Конфуций  сказал,  что  величайшая   слава
человека  в  том, чтобы уметь подняться всякий раз, когда  падаешь.
Здесь  были  все,  изменившие себя любовью к  ближнему  и  к  миру,
открывшие новый Цветлин.
   Если  Бог  создал такое место, в котором мы могли залечить  свои
раны  в  сердцах и сознании, забыть свои унижения в  той  или  иной
стране,  то это Он собрал нас здесь. Каждый, глядя себе вовнутрь  и
друг на друга, знал, через что прошел и он, и другой.
   Эта  зима в горах временами отрезала нас от мира, вероятно,  для
того,  чтобы мы лучше ощутили самих себя. Впереди было то, чего  мы
не могли знать.
   Когда  весной я буду улетать, высоко в небе встану и  направлюсь
в хвост самолета.
    И буду знать, кого там найду.
    – Ты бежишь от своего счастья, – скажу я.
     –  Никто никогда до конца не знает, что оно такое, счастье,  и
где оно ждет человека, – с тяжелой печалью ответит Лена.
   Ни  одна таможня не смогла бы остановить ее за то, что она тайно
увезет  под сердцем, упорно стремясь найти утраченные черты прежней
жизни там, где их уже не могло быть и не было.
   Но  ей  всегда казалось, что ее счастье достижимо только на  той
земле, куда она устремится, бросив Марко и Цветлин. Ибо опыт  того,
что  дано изначально от Бога, со страной, с родителями, детством  и
юностью,  в  большинстве  из нас сильнее всего  –  и  страха  перед
подонками,  и благополучного существования на чужой земле,  даже  с
любимым человеком.
   Но  однажды Лена позвонит мне в Москву. Она будет не одна, с ней
будут малыш и… Марко.
   Он  будет  долго  искать их по всей Сибири,  а  когда,  наконец,
найдет, скажет только одно: «Пойдем в Цветлин!»
     Я  буду  провожать их в аэропорту Шереметьево, слушая от  Лены
обо  всем,  что  ей  опять пришлось хлебнуть  от  беззакония  наших
изощренно жестоких и безнравственных чиновников за это время, и что
она, наконец, поняла – счастье неповторимо, но оно имеет много форм
и свои временные периоды.
   В последний момент Марко подойдет ко мне и скажет:
   –  Я  знаю одного старого бродягу-бразилеро, он иногда  сидит  в
гостильнице, молча дымит своей трубкой и кого-то ждет…
   Когда  Бог создал больше одной души, то, казалось бы, он  посеял
хаос,  ибо столько стран, городов, островов и материков, откуда  не
всякая душа может пробиться к другой.
   И  тогда  он создал Цветлин, и стали прибиваться туда души  тех,
кто несмотря ни на что сохранил в себе нечто ценное в глазах Бога.
   Нам кажется, что самое совершенное из творений Господа – это  те
места, где нет войн, лжи и воровства, есть доброта и милосердие. Но
для Него, вероятно, самое главное то, что несмотря ни на что каждый
из  нас  сумел  победить  себя  и встать  после  всех  страданий  и
унижений, после своего падения.
   В  эту новогоднюю ночь мы зажгли свечи – в память о нежной Аиде,
возлюбленной Давора, и с чувством надежды на будущее, и просто  как
свет, чтобы видеть друг друга в темноте. Мы пили вина загорских лоз
за тот Цветлин, который снял с себя все проклятья и комплексы, боль
и  обиды и зажил простой человеческой любовью, которая есть  основа
всей жизни.
   Мы  сидели в глубине гор, защищенные от неспокойного мира с  его
войнами,  террором, глобальным экономическим кризисом,  –  под  вой
ветра  в  штефановом лесу и согревающее душу потрескивание  дров  в
камине  – в Цветлине, которого нет на карте, но всегда есть близкий
и родной фантом в необъятной Вселенной.
   Январь-февраль 2009 г.
   Хорватия, Загорье
К содержанию || На главную страницу