Тамерлан ТАДТАЕВ

ПОЛИЭТИЛЕНОВЫЙ ГОРОД

                            РАССКАЗЫ
                                 
   
   
   ВЫСОТА-2004

   Облака, заснувшие над вершиной Присской горы, покрыли ее  темно-
синими   пятнами.  Нашей  роте  ополчения,  куда  я  имел  глупость
добровольно записаться пулеметчиком, велено было сняться с  позиций
над Ередом и идти туда на смену присским ребятам.
   –  Они  уже  четвертые сутки в лесу, – вещает  седоусый  комбат,
подергивая ягодицами.
   –  Жалко  их, – гнусавит его очкастый зам, вылезая из новенького
«уазика». – Надо помочь.
   – Ты поможешь, как же. А не хватит с тебя Андрейки? Иуда...
   
   Двенадцать лет прошло с тех пор, а я все еще грызу себя  за  то,
что послушался друга и не пошел с ним...
   Поздней осенью девяносто второго, после войны с ингушами,  героя
абхазской  войны и просто крутого парня Андрейку Козаева  назначили
начальником  цхинвальской таможни. Я был в  числе  первых  служащих
этой  военизированной организации. Тогда мало кто  отваживался  там
работать. Запросто можно было нарваться на пулю оголтелого бандита.
Мы  ведь сопровождали проезжающие транзитом через нашу непризнанную
республику  колонны, а эти головорезы нападали на  фуры.  Отчаянные
были ребята, ничего не скажешь, со многими из них я мерз в засадах.
Но  работа  есть работа, и фронтовое наше товарищество переросло  в
непримиримую вражду. Не раз между нами вспыхивали перестрелки.  Вот
тут-то и появлялся Андрейка на белом «Москвиче»-каблуке. Не обращая
внимания на стрельбу, он шел на грабителя, отнимал у него автомат и
ломал   бандюге  челюсть.  Мы  только  диву  давались,   откуда   в
девятнадцатилетнем  парне  столько силы  духа,  и  гордились  нашим
командиром.
   Нападения на колонны стали реже, дело как будто налаживалось,  и
мы  вздохнули свободней. Штаб-квартира таможни располагалась  тогда
на седьмом этаже дома правительства, и по утрам, бряцая оружием, мы
набивались  в  одну из неотапливаемых комнат. Андрейка распределял,
кому  на  какой  пост идти. Четыре человека ехали в Ванел,  четверо
оставшихся  топали на ТЭК. Дружный коллектив, общее дело,  один  за
всех  и  все против мародеров, уважаемый командир – чего еще нужно?
Живи, таможня!
   Однажды  во  время  очередного  утреннего  сбора  наш  начальник
подозвал  к  себе долговязого очкастого кассира и, хлопнув  его  по
плечу, – чуть душу из хилого тела не выбил тяжелой рукой штангиста,
– сказал:
   –  С этим человеком я был в Абхазии. Ему я доверяю не только эти
деньги, – он вырвал из рук очкарика мешок с баблом и тряхнул им над
курчавой  головой, – но и жизнь свою. Я на х...  послал  Парпата  и
Хубула, когда те пытались засунуть сюда свои грязные лапы. Все, что
мы  зарабатываем, сказал я им, пойдет на покупку оружия.  В  каждом
доме,  где  остались  мужчины, должен быть  гранатомет,  пулемет  и
автомат,  или  следующую войну мы проиграем. Но сначала  я  вооружу
свою  узаконенную  банду. Мирза, ты ведь не  собираешься  обокрасть
нас?
   Очкарик опустил голову и загнусавил клоуном:
   –  Я человек бедный, своих зубов не имею, вот они у меня, все на
ладони.  А  посмотрите  на мои ноги. Обувь  в  дырках,  и  пальчики
мерзнут, отсюда и постоянный насморк – фук-фук. Андрейка вчера  мне
ботинки теплые хотел купить, но как можно на общественные средства,
фук-фук... – и далее в том же духе.
   Парень  явно  фальшивил,  но хотел повеселить  нас,  втирался  в
доверие.  Я  был  обкуренный  и смеялся,  как  сумасшедший.  Мирзе,
кажется,  понравился  мой смех, и однажды я почувствовал  на  своей
заднице  его язык. Лесть время от времени просто необходима  героям
войны.
   –  Ты  с  Андрейкой  из  одного района?  –  спросил  он,  блестя
толстыми стеклами очков.
   Я важно кивнул:
   – Да, мы оба с левобережья.
   – Он ужасно тобой гордится. Все время говорит о тебе.
   – А что именно? Обо мне много чего болтают.
   – Тушкан, мол, убьет человека не моргнув глазом.
   – Гм, он не далек от истины.
   – Вообще-то я и раньше слышал о твоих подвигах.
   –  Слушай,  тут такое дело... в общем, мне нужны деньги...  хочу
поехать в Орджо, невесту проведать, у нее день рождения, понимаешь?
   – Конечно, Тушкан... Сколько нужно-то?
   – Штук пять...
   – А что так мало? Я дам тебе шесть!
   – Спасибо, только Андрейке не говори.
   Дружбу  героя  можно  приобрести  пением  дифирамбов  и  толикой
денег, по крайней мере, Мирза отныне мог на меня рассчитывать, хотя
я терпеть не могу кривляк и подлиз.
   В  пасмурные дни я всегда чувствую себя погано, а тут еще мокрый
снег   повалил.  Мы  с  Вовчиком  патрулировали  трассу  на  машине
начальника и поймали на ТЭКе маленького пухленького контрабандиста.
Его  зеленый  «жигуленок»  был битком набит  бутылками  грузинского
вина.
   –  Езжай за нами, – сказал я. – И попробуй куда-нибудь свернуть.
Слушай,  Вова  из  Могилева, – я повернулся к своему  напарнику,  –
давай еще курнем, а то мне тоскливо с утра.
   – А у тебя разве есть? – спросил Вовчик, возясь с зажиганием.
   – Из особых запасов на случай войны. На, запаливай...
   – Кхе-кхе, хорошая дурь, сразу видно.
   – Плохого не держим, кхе-кхе...
   За  столом  при  входе в дом правительства,  где  обычно  скучал
дежурный милиционер, сидел Андрейка.
   Увидев нас, он встал, потянулся и сказал:
   –  Ох  и  устал же я, ребята. Вы даже не представляете, до  чего
мне хочется домой, помыться, лечь в чистую постель и поспать. А это
что за птица?
   – На ТЭКе поймали, – сказал я.
   – Зачем?
   –  У  меня  сын  родился, – запел задержанный. – Хочу  кувд  ему
сделать, понимаете, кувд. Я сам работаю в органах.
   –  Вижу, не слепой, – сдвинул густые брови начальник таможни.  –
Ну-ка садись и покажи документы. Гм, Ле-ван Ми-ла-дзе.
   – Нет, Меладзе.
   – Мать твою, ты грузин?
   –  Осетин  я,  Меладзе  все равно что Дрияевы,  просто  нас  так
записали.
   –  А  может,  он  везет  в Северную Осетию отравленное  вино?  –
предположил Вовчик.
   –  Точно,  –  сказал  я. – Пусть сначала попробует  сам.  Сейчас
принесу пойло.
   Часа  через два на столе рядом с пустыми бутылками храпел пьяный
милиционер  из  Мизура Леван Меладзе. Он здорово  надрался  и  всех
смешил.  Даже  лезгинку  сплясал под наше одобрительное  гоготанье,
шатаясь,  лез  ко  всем обниматься. Андрейка, и  тот  развеселился.
Прибывшие  из Ванела ребята тоже продегустировали вино и нашли  его
превосходным. Решено было конфисковать сто бутылок на Новый  год  и
справить  этот  чудесный праздник вместе. Мы одна дружная  команда!
Ура  начальнику! Весь личный состав за него и в огонь и в воду!  За
Андрейку! Пить до дна! Тормозните, не из бокалов же пьем. Все равно
до дна! Пусть все завидуют нам, таможня дает добро!
   Уже  было  темно,  когда пришел Мирза. Я предложил  ему  тяпнуть
«отравленного» винца.
   – Нет, – сказал он, – не до веселья мне, в городе шухер.
   –  Уж  не  война  ли  опять? – спросил  слонявшийся  по  комнате
Большой,  головой  задевая  люстру с единственной  горевшей  в  ней
лампочкой.
   –  Чего  они хотят от нас? – кричал Робе, держа курс  на  выход,
при  этом  кренясь то вправо, то влево. – Я больше не хочу воевать.
Суки, опять роддом будут бомбить, а моя жена там лежит. Щас пойду и
заберу ее оттуда.
   –  На  сегодня отбой, – сказал Андрейка. – Пилот, ты на колесах?
Отвези своего друга домой, пусть проспится.
   –  На  пару  слов,  –  кивнул  кассир  командиру.  Они  вышли  в
вестибюль,  а  я  в  туалет. Выдавил из  себя  несколько  капель  в
писсуар, вот и весь слив. У меня, когда ноги замерзнут, раз сто  на
дню  в туалет бегаю, правда, без толку. Говорят, простатит, и, если
не  лечиться, не будет потомства. Ладно, я еще молодой, все  успею,
но  неприятная  штука: хочется постоянно ссать.  В  дверях  сортира
столкнулся  с Андрейкой. Таким расстроенным я его еще  ни  разу  не
видел.
   –  Мы  с Мирзой кое-куда пойдем, – сказал он, выпуская струю  на
зависть. – Когда же я высплюсь, мать его.
   – А что случилось? – спросил я.
   – Да мальчишке какому-то Пешо ногу прострелил. Ловить его идем.
   – Давай я тоже с вами, а?
   –  Ты здесь побудь, – сказал он, немного подумав. – Я буду через
полчаса. Автомат мой пока у тебя побудет. Да, чуть не забыл, патрон
в стволе.
   – Ладно.
   Входная  дверь вытолкнула Андрейку в промозглую темень, где  его
поджидал Мирза.
   – Куда это они? – спросил осоловевший Большой.
   – Пешо хотят обезвредить, – сказал я.
   –  Я  еще  днем  про  это  слышал, – зевнул  Большой.  –  Пацан,
говорят,  ему  по  роже заехал, а тот в него из  автомата  пальнул.
Хорошо, в ногу попал, чуть выше – и кранты мальчонке.
   Вовчик,  лежащий  на  стульях вдоль стены,  приподнял  голову  в
красной шапочке с бубенчиком:
   –  Ох, не нравится мне все это. Давайте разбудим контрабандиста,
пусть еще попляшет.
   В  Большом  билось доброе сердце, и он не позволил прервать  сон
пленника;  предложил даже поехать в больницу и  проведать  раненого
мальчика:
   –  Может  быть,  пацан  – сирота, и ему понадобятся  деньги  для
операции, вот мы и скинемся.
   Я  поддержал  его,  как  и  вернувшийся  Пилот.  Вовчик  изъявил
желание посторожить задержанного и с улыбкой поглядывал на спящего.
   –  Не  повезло этому Меладзе, – сказал Пилот, заводя свою черную
«Волгу». – Вовчик все равно заставит его танцевать.
   –  Кто  бы сомневался, – улыбнулся Большой. – Смерть как  курить
хочу. Ну-ка признавайтесь, у кого сигареты?
   Минут  через  двадцать  мы  были в  приемном  покое  больницы  и
спрашивали молоденькую медсестру о раненом мальчике.
   –  Пацан чувствует себя прекрасно, – сказала она. – А почему  вы
все трое в одинаковой форме?
   –  Потому  что мы одна организация, – опередил меня  Большой.  А
хитрюга Пилот снял с пальца обручальное кольцо.
   – Если не секрет, какая?
   – Таможенная, – встрял я в разговор.
   –  О, как здорово, – сказала медсестра, не спуская жгучих глаз с
Большого. – Я слышала, вы хорошо зарабатываете. Это правда?
   – Мы не жалуемся, – пожал плечищами Большой.
   – А вы холостые, мальчики?
   – Мы как раз в поисках невест...
   Ох,  как мне хотелось снять с нее белый халатик и потрогать ниже
живота, но, увы, я был не в ее вкусе. Ну, так обломайся, сука, и  я
начал торопить ребят:
   –  Поехали-поехали, пока Вовчик не замучил контрабандиста, да  и
Андрейка, должно быть, уже нас ищет.
   В   дверях  появился  Мирза.  Он  пытался  плакать,  но   как-то
ненатурально, и я жутко встревожился:
   – В чем дело? – спросил я.
   – Андрейка застрелился, – всхлипнул Мирза.
   – Не смешная шутка.
   –   Вот   из  этого  пистолета,  –  он  протянул  завернутый   в
окровавленную тряпку пистолет Макарова. Руки у него тоже  по  самые
локти  были  в  крови.  –  Поднес ствол к виску,  –  исходил  Мирза
крокодильими слезами. – Мы кричим: что ты делаешь, он же заряжен! А
он: сейчас проверим, и выстрелил.
   – Где он?
   – Там, в машине.
   Я  выбежал из больницы. За машиной Пилота стояла еще одна черная
«Волга».  Рванул  переднюю дверцу, в салоне  включился  свет,  и  я
увидел  Андрейку. Он сидел на переднем сиденье и,  казалось,  спал,
опустив  голову на грудь. Должно быть, ему снился хороший сон,  раз
он  так  улыбался. Но тут я заметил, что глаза его были  открыты  и
смотрели  вниз,  на резиновый коврик с разлитым  красным  вином.  Я
осторожно взял его за воротник афганки и потянул на себя:
   –  Эй,  не  шути  так, ладно? А с пацаном все в порядке,  пойдем
посмотрим..
   А  потом  я услышал свой собственный крик и никак не мог закрыть
рта,  хотя  все звуки вылетели из меня вслед за душой моего  брата,
кровного, потому что я побратался с ним над трупом врага...
   Комбат  построил  нашу роту и, не переставая  играть  ягодицами,
сказал:
   –  Идти  на эту высоту долг каждого, но, может, кто-то не  хочет
или не может...
   Ополченцы зашумели:
   –  Поехали,  поехали,  а  то  уже солнце  садится  –  пока  туда
доберемся. Кто не в курсе: три километра надо будет пройти пешочком
в гору...
   Меня  передернуло,  ходок  из меня  плохой,  да  еще  пулемет  с
боеприпасами  в нагрузку, и уже скоро сороковняк, наверное,  сдохну
по  дороге, но отступать не хотелось. Я посмотрел на комбата  и  на
его зама, очковую змею. Меня тошнило от них. Хотелось плюнуть им  в
рожу  и  послать, но вместо этого я залез в кузов «ГАЗ-66», дабы  в
очередной  войне  доказать самому себе, что  я  тот  самый  Тушкан,
которым так гордился Андрейка.
   
   
   
   ПОЛИЭТИЛЕНОВЫЙ ГОРОД

   
                     Как это прекрасно,
                     что  все  так  прозрачно и ясно  что  все  так
                     светло,
                     что  можно  вот  так поглядеть сквозь  крупицы
                     песка,
                     сквозь большое стекло...
                                                         Жак Превер
   
   Конечно,  продавать другу оружие свинство, но я  не  просил  его
покупать у меня пистолет. Маир первым заговорил о деньгах.
   – У тебя же есть ствол, – говорю. – Зачем тебе два?
   – Коллекционирую, – отвечает. – Отдашь за четыреста баксов?
   – Я бы и так подарил тебе эту игрушку.
   – Дарить ничего не надо, но звякни, если надумаешь продавать.
   – Это будет не по-дружески.
   – В самый раз будет, брат...
   Мужской  разговор, ничего не скажешь, но все  дело  в  том,  что
Маир знал, откуда у меня пистолет.
   
   Восьмого августа из местной тюрьмы бежали заключенные,  в  числе
которых  был  и  сосед  Маира – вор-рецидивист  Каха.  Мы  как  раз
выбрались  из подвала девятиэтажки, куда нырнули во время обстрела,
и  тут белая «шестерка» завернула во двор и тормознула в сантиметре
от  меня, из машины вылез Каха в рваных резиновых шлепанцах на босу
ногу.  Поздоровавшись,  он почесал впалый  живот,  осмотрел  тачку,
протер  затемненное лобовое стекло и, заглянув  под  бампер,  начал
выгружаться.  Я  и  глазом  не  успел моргнуть,  как  возле  машины
оказались  три  телевизора, компьютер и меховая шуба с  симпатичной
шерсткой.  Кроме  нас с Маиром никто особого внимания  на  Каху  не
обратил,  жильцы корпуса, воспользовавшись затишьем,  перетаскивали
из  своих бесстекольных квартир в подвал матрасы, одеяла и подушки.
По  большому  счету  мне тоже было насрать на  рецидивиста,  но,  с
другой  стороны, было любопытно, как такой дохляк перетащит в  свою
берлогу на восьмом этаже всю эту хрень. Маир молча подошел к  Кахе,
взял его за плечо и отвел в сторону низеньких деревянных сараев.  Я
не  слышал,  о  чем  они  толковали там, но  друг  мой  возвратился
довольный, поигрывая пистолетом.
   –  Не знаю, откуда у этого козла пушки, – зашептал он мне в ухо,
– но у него их шесть штук, возьми себе тоже.
   Легко  сказать  возьми. А вдруг Каха возьмет да  и  пошлет  меня
куда   подальше  или  врежет?  Придется  тогда  застрелить  его   в
собственном  дворе  – такой ход событий мне не нравился,  однако  я
подошел  к нему и мягко взял за локоть. Каха чуть яйцо не  снес  от
неожиданности, захлопал общипанными крыльями и закудахтал:
   – В чем дело, тебе чего?
   Я    подмигиваю   ему   обоими   глазами,   снимаю   автомат   с
предохранителя и умоляющим голосом прошу:
   –  На хер тебе столько пушек, дай и мне одну, ты же чуть не сбил
меня.
   Каха  обчесал  себя  от грязных пяток до  лысины  на  макушке  и
сказал:
   –  Хорошо,  я дам тебе пистолет, но за это ты донесешь телевизор
в мою квартиру.
   – Ладно, давай.
   Проклятый  наркоман  выбрал самый тяжелый телек,  и  я  чуть  не
сдох,  поднимаясь по лестнице с этакой ношей, но все-таки взобрался
на  восьмой  этаж,  положил долбаный самсунг возле  выбитых  дверей
квартиры  Кахи  и  получил от него новенький макаров,  правда,  без
обоймы...
   
   Про  себя я, конечно, обрадовался предложению Маира, ибо мне  не
терпелось  убраться из города, где на окнах оставшихся домов  ветер
по-прежнему трепал полиэтилен – хлоп-хлоп, – хотя со дня  окончания
войны  прошло  больше года. Народ от всех этих  войн  и  потрясений
потихоньку  сходил  с  ума и ударился в пьянство.  Я  как  непьющий
чувствовал себя изгоем, а тут еще мода пошла стрелять друг в друга.
   У  Киры сегодня был выходной, и после обеда мы поднялись  в  лес
Чито,  ей захотелось трахнуться на лоне увядающей природы,  но  при
виде  кладбища, потеснившего лес и поле, у меня все отвисло.  Черт,
сколько  знакомых лиц я увидел на могильных плитах!  Вон  с  тем  я
работал  в таможне и знал, что у него денег куры не клюют, до  того
он  бойко  обделывал  свои делишки. Бывало,  он  и  мне  подкидывал
тысчонку-другую.  Совсем  недавно я хотел  пойти  к  нему  домой  и
попросить деньжат, а парень уже год как сюда переселился... У  меня
закапали слезы, а Кира расстегнула мне ширинку…
   –  Зря стараешься, – вздохнул я, гладя мелированные волосы Киры.
– Лучше постреляем, пока светло. Хочешь?
   – Хочу, – говорит она. – Только куда, в банки?
   – Ну не в могильные же плиты...
   После  пальбы, разгоряченные, спускаемся в парк и пробираемся  в
сумерках  к нашему дереву возле обрыва над Лиахвой, но под плакучей
ивой  уже сплелась парочка, и мы осторожно ступаем к выходу. Пройдя
мост, Кира опять затянула волынку:
   –  Я так больше не могу, мне надоел этот дурацкий парк, квартира
твоего  брата  и  пещера, в которой ты живешь  со  своей  полоумной
матерью...
   – Ты полегче с матерью, – говорю.
   – Что полегче? Мы встречаемся три года – и никакого толку.
   – Тебе что, плохо со мной?
   –   Да  при  чем  тут  это,  я  хочу  детей,  собственный  угол,
понимаешь? Все знакомые смеются надо мной и правильно делают...  Ну
послушай,  ты  уже старый и скоро на хрен никому не  будешь  нужен.
Забыл,  как  на коленях умолял меня стать твоей женой? Я-то,  дура,
поверила, но после этого ты замолчал и больше не хочешь жениться...
   Ну  и  так  далее.  Насилу  отвязался  от  нее,  психопатки,   и
потащился  обратно домой, отбиваясь от собак. Звякнула эсэмэска.  Я
вынул  телефон  и  обрадовался сообщению  Анны:  «Привет,  любимый.
Почему  не  пишешь?  У тебя все в порядке? Я ужасно  беспокоюсь  за
тебя. Приезжай скорей, я покажу тебе осенний Киев. Целую».
   В  ответ я послал какие-то пошлые стихи, написанные моим младшим
братом. Он у нас поэт. Публикуется. Лауреат какой-то премии, сейчас
в  Москву перебрался, учится там в Литинституте... Впрочем, мне его
верлибры  – язык сломаешь – совсем не нравятся, но Анна в  восторге
от  них.  И  познакомились мы в интернете благодаря стишкам  брата,
которые я бессовестно выдавал за свои.
   Опять  эсэмэска  от  Анны,  никак не  угомонится  моя  панночка:
«Когда  обниму тебя, любимый? Ты уже целый год обещаешь приехать  и
не  едешь. Может, дуришь меня? Если у тебя нет денег, я вышлю.  Жду
ответа».
   Я  задумался: Анна на фото была просто отпад! Такая телка по мне
сохнет, а я сижу тут как пень. Помнится, она писала, что у нее есть
свой бизнес и дела, мол, идут весьма успешно! Еще пани вывесила  на
своей  страничке  фотографию,  где она  сидит  за  рулем  роскошной
иномарки.  Круто: днем я буду кататься на ее тачке,  а  ночью  Анна
будет  скакать  на  мне.  Черт,  до  чего  заманчиво!  Ну  а   если
обманывает, и на самом деле золушка? Тогда вернусь обратно,  женюсь
на   Кире,  да  еще  дельце  одно  есть  –  с  соседом  надо  будет
разобраться.
   Этот  рассукин  сын,  когда переберет,  становится  опасным  для
общества.  Он  набросился  на меня с кулаками  прямо  на  похоронах
одноклассника. Я схватил полено и довольно умело оборонялся, даже в
контратаку бросался, нанося противнику сумасшедшие удары по голове.
Думал, вырублю гада, но не тут-то было, он оказался намного крепче,
и  я  пожалел,  что не захватил с собой пушку. Я кричал:  «Где  ты,
такой  сильный,  был восьмого, а?! Не в подвале ли  прятался,  мать
твою? Надо было пришить тебя там, но ты сидел в углу такой смирный,
что,  ткни  я тебе х... в рыло, облизал бы!» Сосед после этих  слов
совсем  озверел  и  попер  на  меня  с  разделочным  ножом.  Я  уже
приготовился дать стрекача, но тут появилась моя матушка и с криком
«тебе  чего  нужно от моего сына, смотри-ка лучше за своей  шлюшкой
женой»  влезла между нами. Вечно она сует нос не в свои  дела!  Так
этот  подонок поднял ее и швырнул, как тряпичную куклу. Мать только
ойкнула и, перелетев через большой черный котел с варившимся в  нем
мясом,  упала на накрытый поминальным угощением стол.  Слава  богу,
нас  растащили.  Сосед с тех пор не попадался мне  на  глаза,  а  я
сделал вид, будто проглотил обиду. Брата тоже решил не впутывать  в
это  дело,  и мать, выйдя из больницы, согласилась со мной,  только
попросила научить ее стрелять из ружья...
   
   Ответ  я послал Анне такой: «Завтра выезжаю. До встречи.  Кохаю,
цилуваю».
   Потом позвонил Маиру.
   – Але, – говорю. – Как ты?
   – Ничего, – отвечает. – Заходи...
   – Уже иду.
   Было   довольно  темно,  и  мне  пришлось  включить  фонарик   в
телефоне, а то сломал бы себе ноги, столько было ямок и колдобин на
мостовой. Но меня больше разозлил водитель иномарки. Не отскочи я в
сторону,  он проехался бы по мне, как по бездомной собаке. Мерзавец
еще притормозил и грозился оторвать мне яйца. Я выстрелил в него не
целясь, и машина, забуксовав, исчезла за поворотом.
   Наконец  я  добрался до квартиры Маира. Он провел  меня  в  свою
комнату,  набитую  боеприпасами и оружием. Для него  война  еще  не
кончилась, и он покупал все, что могло взрываться и стрелять. Я сел
в   кресло  возле  полиэтиленового  окна,  потянулся  за  журналом,
валявшимся  на диване, посмотрел новинки оружия и, зевнув,  положил
обратно. Маир предложил мне чай, но в прошлый раз он заварил  такой
крепкий, что после двух глотков у меня началась тахикардия.
   – Спасибо, – говорю. – Не хочется.
   Тогда он смотался на кухню и принес шоколадные конфеты.
   – Угощайся, – сказал он.
   – Ого, чернослив в шоколаде, спасибо.
   Маир сел на диван и начал играть пистолетом
   – Что слышно в городе? – спросил он, нажимая на спуск.
   –  Ничего особенного, – говорю. – Вчера убили этого, блин, забыл
как его звали, ну да черт с ним... Завтра хочу уехать.
   – В Киев?
   –  Ну  да, к Анне. Мне, конечно, неудобно продавать тебе  пушку,
друзья как-никак и воевали вместе... Но в кармане ни гроша...
   – Все нормально, утром придешь и получишь бабки.
   Вот  уж  от  кого не ждал подлости! Значит, деньги он  отдаст  в
лучшем  случае через неделю! Анна тоже расстроится или найдет  себе
другого. Черт, до чего ж неприятно. Если уж на то пошло, на  черном
рынке  меньше чем за тысячу баксов он пушку не купит.  Я  бы  давно
продал,  да  пока найдешь клиента на ствол, то да се, пройдет  черт
знает  сколько времени. Постой-ка, я знаю одного барыгу, завтра  же
смотаюсь к нему...
   –  Ладно,  –  хриплю  и проталкиваю пальцем застрявший  в  горле
чернослив. – Утром так утром, пойду я...
   –  Посиди,  куда  так торопишься, поболтаем. А насчет  денег  не
беспокойся, завтра рассчитаюсь с тобой... Да, ты правильно делаешь,
что  уезжаешь,  –  сказал  он, немного  помолчав.  –  Здесь  ничего
хорошего   не  будет.  Посмотри,  что  творится  вокруг:  пьянство,
воровство,  ложь,  убийства. Народ ни во что больше  не  верит,  мы
обречены на вымирание. Нас спасет только одно: принять ислам! Мулла
сплотит   нас,  мы  построим  мечети,  будем  молиться   аллаху   и
возродимся...
   Маир  еще  долго  говорил, но мне, крещеному, слушать  его  речи
было  не  больно-то  приятно. К тому же по  сути  своей  я  человек
светский,  ибо  люблю  волочиться за девками,  пить  хорошее  вино,
курить  дорогие сигареты, носить модные шмотки, смотреть порнуху  и
мечтать о групповом сексе...
   
   Маир  не  умолкал,  и  мне вспомнился Аслан, осетин-ваххабит,  с
которым я воевал в одной роте летом 2004-го. Родом он, кажется, был
из Панкиси и пробрался в Цхинвал пешком через горы. У него, как и у
Паниковского, не было документов, но, в отличие от сына  лейтенанта
Шмидта,  Аслан  был  молод, силен и отважен. Еще  он  называл  себя
моджахедом и говорил, что был в отряде самого Гелаева. Может  быть,
поэтому  ему  не  нравилось сидеть в окопе, и, когда  он  предложил
нашим спуститься с горы, к траншеям противника, и перерезать глотки
неверным  собакам, ребята, чтоб скрыть свою трусость, обозвали  его
сумасшедшим.  Однажды во время сильнейшей бомбежки Аслан  вылез  из
окопа  и  сказал,  что  сорок хороших моджахедов  сдержали  бы  всю
грузинскую армию.
   –  Ложись!  – крикнул командир. – Или я выгоню тебя  из  роты  к
чертовой матери!
   Аслан только усмехнулся и сказал:
   –  Напугал.  Да  я  сам  собрался уходить. Просто  объясни  мне:
почему мы каждый раз поднимаемся на эту высоту?
   – Как зачем? Будем стоять тут до утра, пока не придет смена...
   –  Посмотри,  сколько тут деревьев, они тоже стоят и  ничего  не
делают.  Зачем  ты  мне  дал этот пулемет, зачем  нам  гранатометы,
минометы?  Надо  отвечать противнику, гасить их  огневые  точки!  Я
пришел  сюда воевать, а не прятаться! Нет, это не моя война, поеду-
ка лучше в Ирак мочить америкосов!
   Не  знаю  почему,  но  я  проникся к  Аслану  симпатией  и  даже
спустился с ним вниз, где грузины рубили лес, но мы никого  там  не
застали.  Подложив мины под свежесрубленные бревна,  мы  потихоньку
убрались.
   После  войны  я встретился с ним во Владике, он уговаривал  меня
перейти  в  ислам. Даже в мечеть меня повел, но,  выйдя  оттуда,  я
спросил его:
   –  Вот  ты,  мусульманин, принял бы из-за  меня,  своего  друга,
христианство?
   Он только улыбнулся и сказал:
   – Ладно, но запомни: скоро весь Кавказ будет мусульманским.
   Я  пожал  плечами, и мы разошлись. С тех пор я не видел  Аслана.
Может, он и в самом деле подался в Ирак и стал воином аллаха...
   
   Я посмотрел на часы: ого, уже полночь.
   –  Ну,  мне  пора,  –  говорю, – а то мать  будет  беспокоиться,
удивительно, что она еще не позвонила.
   Маир  не  стал  меня удерживать и проводил до  дверей.  Я  снова
включил фонарик в телефоне, спустился по лестнице и осторожно, чтоб
не  привлекать к себе внимания выпивающих во дворе парней в  форме,
выскользнул из пахнущего мочой подъезда и быстрым шагом  направился
в сторону своего района. В конце улицы мне попался пьяный, который,
пошатываясь,  отливал на забор. Я было прошел мимо, но остановился,
услышав  грязную ругань: по голосу я узнал соседа. Вот  так  удача!
Развернувшись,  я приблизился к нему и направил  на  его  лицо  луч
фонарика.  Он  поднял руку, как будто хотел ладонью  защититься  от
света. Я дважды выстрелил ему в голову и зашагал в сторону вокзала.
К содержанию || На главную страницу