Нугзар ЦХОВРЕБОВ

ЕЩЕ РАЗ О ГАЙТО ГАЗДАНОВЕ
И МАРСЕЛЕ ПРУСТЕ

 
   
   На  страницах пятого номера журнала «Дарьял» за минувший  год
опубликована  статья  «Гайто Газданов  и  Лев  Толстой»  доктора
филологических наук Сергея Кибальника, в которой роман «Вечер  у
Клэр» прочитывается автором «сквозь призму творчества Толстого».
   Современная  Газданову  критика, как известно,  сходилась  во
мнении,  что  роман «Вечер у Клэр» написан под влиянием  Марселя
Пруста1.
   «Критические отклики на “Вечер у Клэр” сразу после его выхода
в  свет  составили  Газданову  прочную  репутацию  последователя
Пруста»,  – замечает в свою очередь С. Кибальник, – но вместе  с
тем, в констатации петербургского исследователя нетрудно уловить
и  налет  некоего  сомнения,  предостережения:  «...привыкнув  к
мистификациям Набокова, не слишком ли недоверчиво относимся мы к
признанию  Газданова о том, что ко времени  создания  “Вечера  у
Клэр”  Пруста он еще не прочел? Тем более, что оно,  разумеется,
означает:  не читал внимательно, не испытал его влияния,  не  на
него в первую очередь ориентировался» (с. 168).
   Ссылаясь  на отзывы современников Газданова, полагавших,  что
«Вечер  у  Клэр»  написан  под  влиянием  Пруста,  С.  Кибальник
подкрепляет  собственным комментарием: «См., например,  рецензии
на  роман  Н.  Оцупа, Н. Осоргина, Г. Адамовича, В.  Вейдле,  К.
Зайцева.   Это   мнение   имеет  своих   сторонников   и   среди
исследователей.  См.:  Цховребов  Н.Д.  Марсель  Пруст  и  Гайто
Газданов//Русское  зарубежье: приглашение к диалогу.  Сб.  науч.
трудов.  Отв. ред. Л.B. Сыроватко. Калининград, 2004. С.  65-75»
(с. 179).
   Лестно,   конечно,  оказаться  в  ряду  таких   прославленных
литераторов, на которых ссылается С. Кибальник, но  все  дело  в
том,  что в отличие от упомянутых рецензентов, вся моя статья  в
калининградском  сборнике  никак не отвечает  мнению  упомянутых
выше Н. Оцупа, М. Осоргина, Г. Адамовича и др. о том, что «Вечер
у Клэр» написан под влиянием французского писателя, напротив, от
начала и до конца она вся опровергает это мнение. Правда, уже на
стр.  184  С. Кибальник пишет, указывая на важнейший прустовский
прием    «ассоциативной   памяти».   «...Говоря    о    принципе
ассоциативной   памяти,   Н.Д.  Цховребов   полагает   “довольно
иллюзорным”  представление  о  том,  что  “генетически  Газданов
восходит  к  Прусту”  (Цховребов  Н.Д.  Марсель  Пруст  и  Гайто
Газданов. С. 74)» (?!).
   Все  это,  несомненно, свидетельствует о том, что  вопрос  об
отношении  Г.  Газданова к Прусту все еще  для  многих  остается
открытым и нуждается в дополнительном прояснении.
   
   Роман  Газданова «Вечер у Клэр» вышел в 1930 году  в  Париже.
Критики, как это обычно бывает при явлениях неординарных, тут же
попытались подобрать ключи к этой необычной, со своими  «особыми
достоинствами» прозе.
   Истоки   романа  критики  связывали  с  именем   французского
писателя  Марселя  Пруста.  Отсылая  роман  «Вечер  у  Клэр»  М.
Горькому   в   Сорренто,  Михаил  Осоргин  впервые  упомянул   о
«кокетливых прустовских приемах». Все, кто затем писал о романе,
в  той  или  иной степени разделили это мнение, но  вопрос  этот
требует  более пристального внимания и обстоятельного разговора,
так  как уводит нас от подлинных истоков романа Газданова, самой
истории литературы русского зарубежья и процессов, на самом деле
в  ней  происходивших. Это принципиально важно,  тем  более  что
дилемма   Газданов  –  Пруст  так  и  осталась,   по   существу,
неразрешенной и в монографии американского словиста,  профессора
Ласло  Диенеша. «В двадцатые годы, – пишет он, – Пруст,  конечно
же, был именно тем писателем, которого следовало читать, которым
следовало восхищаться и о котором следовало говорить... именно в
эти   годы   Пруста  возносят  на  самую  вершину   французского
литературного пантеона... Это не могло не оказать воздействия на
парижский  русский литературный мир... Тем не менее, в интервью,
данном сорок лет спустя, Газданов говорит, что в то время он еще
не читал Пруста! Хотя позже Газданов, конечно, очень внимательно
прочел  каждый из написанных им томов и, по-видимому, не избежал
в  определенной степени его влияния!» (и это уже после того, как
роман был написан?!).
   Но наряду с этим Л. Диенеш уверяет нас в совершенно обратном:
«...У нас нет оснований сомневаться в том, что “Вечер у Клэр” не
был  написан  под  влиянием  автора “А  la  Recherche  du  temns
perdu”»2.
   И еще: «...С самого же начала Газданов имел свой оригинальный
и  индивидуальный  стиль, свое мировоззрение,  свой  собственный
“способ  видеть и чувствовать тотальное принуждение  и  давление
космоса”,  как  говорит  Уильям Джеймс,  и  вряд  ли  кто-нибудь
возьмется  утверждать,  что он бы не развивался  именно  в  этом
направлении,  даже если бы в современной французской  литературе
не было бы Пруста...» (?!)
   Казалось бы, здесь и поставить точку!
   Однако,  обращаясь к рассказу «Железный лорд», написанному  в
тридцатые  годы, Л. Диенеш вновь поднимает вопрос о  влиянии  на
Газданова   Пруста:  «...Он  (рассказ  –  Н.Ц.)   составлен   из
нескольких  тонко сплетенных мотивов: так запах  роз  на  берегу
Сены  в начале рассказа возвращает рассказчика в то время, когда
он  в  последний  раз  слышал  их  сильный  запах  из  гроба  их
тогдашнего  соседа  Василия Николаевича  Смирнова  (здесь  можно
действительно усмотреть влияние Пруста!)»3.
   В      утверждениях     Диенеша     смущает     двойственная,
непоследовательная позиция исследователя, вопрос влиял ли  Пруст
на Газданова, или же не влиял, так и остался открытым.
   И  все  же  на чем основывалось утверждение о том, что  Пруст
влиял на Газданова?
   В   эпопее   Пруста  у  одного  из  героев  романа,  Марселя,
«бессознательные  воспоминания»  связаны  с  размоченным  в  чае
печеньем «мадлен», и вызваны они вкусовым ощущением.
   Действительно, и в романах, и в рассказах Г. Газданова  можно
найти этот «принцип внешних ассоциаций», вызванный как вкусовыми
ощущениями,   так   и   обонянием,   зрительными   и   слуховыми
впечатлениями.
   Так,  в  «Вечере у Клэр» читаем: «...особенно хорошо я помнил
запах  воска на паркете и вкус котлет с макаронами, и как только
я  слышал что-нибудь напоминающее это, я тотчас представлял себе
громадные темные залы, ночники, дортуар, длинные ноги и утренний
барабан,  Успенского  в  белой рубашке и подполковника,  бывшего
плохим христианином...». Можно привести немало и других примеров
«ассоциативной  памяти», но позволительно ли на основании  этого
приема утверждать о влиянии Пруста на Газданова, и не уводит  ли
он нас от подлинных истоков творчества автора «Вечера у Клэр»?
   Все  дело  в  том,  что  принцип «ассоциативной  памяти»  был
использован  Газдановым  значительно раньше,  еще  до  написания
романа  «Вечер  у Клэр», в самом начале творческого  пути;  речь
идет  о рассказе «Превращение» (1928), где читаем: «...Помнится,
в  плохоньком  меблированном доме большего южного города  России
жили  две  дамы  в одинаковых комнатах, одна над  другой.  Дама,
жившая  наверху,  умирала  от страшной  болезни:  «лимфатические
сосуды»,  – говорили мне, и казалось, что в теле этой бледной  и
толстой  женщины  стоят десятками маленькие стаканчики  с  белой
жидкостью, и вот жидкость темнеет, окрашиваясь в кровавый  цвет,
и дама поэтому умирает. Внизу же другая дама целыми днями играла
на  пианино; и в вечер смерти «лимфатической больной» оттуда все
слышалась  элегия  Массне; а наверху на столе лежал  раздувшийся
труп,  и  белый холст завешивал зеркала; я вспомнил эту  историю
однажды  в  ресторане,  когда граммофон заиграл  такой  знакомый
мотив; я надолго задумался; пластинка перестала вертеться,  а  я
не  начинал есть; белый пар взвивался над супом, и волны  холста
струились по зеркалам».
   В рассказе два вида ассоциативной памяти – это звук – «элегия
Массне», и зрительная – «волны холста струились по зеркалам».
   Нельзя  здесь  же не сказать и о том, что, говоря  о  влиянии
Пруста  на  французских писателей, исследователи его  творчества
Клод  Мориак и историк французской литературы Симон сходятся  во
мнении,   что   при  жизни  он  не  имел,  ни   «учеников»,   ни
«последователей»4.
   Важно  здесь то, что речь идет о самой французской литературе
и о возможных в ней «учениках» и «подражателях» Пруста. (!)
   Отношение  к Марселю Прусту, которого, по словам Л.  Диенеша,
«следовало  читать и которым следовало восхищаться» было  отнюдь
не   столь   однозначным  и  восторженным  в  среде   писателей-
эмигрантов;  по-разному он был воспринят и в  советской  России.
Так,  Горький  говорил о нем: «...Нестерпимо  болтливый  Марсель
Пруст...  Французы  дошли до Пруста, который  писал  о  пустяках
фразами  по  30  строк  без  точек...».  Можно  назвать   немало
высказываний и других видных русских писателей5.
   Тут   же  невольно  приходит  на  память  роман  современника
Газданова,   поэта   и  прозаика  Бориса  Поплавского   «Аполлон
Безобразов»: «...Читала ли она (Тереза – Н.Ц.) книги?  Не  знаю,
ибо я не запомнил ее с книгой. Хотя она все знала, все понимала,
думаю, все предчувствовала с чужих слов, со слов о чужих словах.
Думаю  также,  что  ей  было достаточно  одной  страницы,  чтобы
оценить  книгу,  ибо сразу грубость написанного бросалась  ей  в
глаза,  а  хорошие книги – к чему, действительно  читать  их  до
конца, не весь ли Пруст заключен в одной своей бесконечной фразе
с  множеством придаточных предложений, и не вся ли душа писателя
–  в  известной  перестановке прилагательного в  одном  описании
единого сумрачного утра?»6.
   Иван   Шмелев,  писатель  «первой  волны»,  в  свою  очередь,
утверждал, что говорить «...о решающем влиянии Пруста на русскую
литературу  эмиграции нельзя никак... Чем может насытить  Пруст?
Дух  насытить требовательный, не пустой?.. У нас, русских, есть,
слава  Богу,  насытители,  и долго  они  не  оскудеют.  И  Пруст
пользовался их светом. Толстой оказал влияние в приемах...»7.
   И  в  самом  деле, в отрочестве Марсель Пруст  довольно  рано
«разделил вместе с матерью вкус к романам Толстого»8. И о  том,
что  «свет» Толстого пролился на Марселя Пруста, в разное время,
помимо И. Шмелева, отмечали М. Алданов, а затем и В. Набоков.
   Л.   Толстой,  и  в  самом  деле,  стал  неотъемлемой  частью
духовного  мира Пруста, ему принадлежит место особое.  Сравнивая
Бальзака  и  Толстого.  Пруст  писал:  «Есть  писатели,  которых
любишь,  подчиняясь  им, от Толстого получаешь  истину,  как  от
того,  кто  больше и сильнее, чем ты сам. <... >  Ныне  Бальзака
ставят   выше   Толстого.  Это  безумие.   Творчество   Бальзака
антипатично,   грубо,  полно  смехотворных  вещей.  Человечество
предстает  перед  судом профессионального литератора,  жаждущего
создать  великую  книгу... Бальзаку удается создать  впечатление
значимости,  у  Толстого все естественным образом  значительнее,
как помет слона рядом с пометом козы…»9.
   Утверждать,  опираясь  на принцип ассоциативной  памяти,  что
генетически Газданов восходит к Прусту довольно, как мы  видели,
иллюзорно и лишено основания. Сама по себе ассоциативная  память
глубоко   субъективна   и   едва  ли  могла   быть   механически
позаимствована   у   французского   писателя.   Она    требовала
собственных    жизненных    впечатлений,    ибо    сама    такая
«реальность»...  «предстает  из кусков  тебя  самого  <...>  Ибо
произведение есть нечто такое, что позволяет нам нырнуть в самих
себя  и  тем  самым коммуницировать с действительностью,  а  без
этого ныряния коммуникации нет”»10.
   И, наконец, нельзя, видимо, обойти стороной одну существенную
и  важную сторону романа «Вечер у Клэр», оставшуюся за пределами
внимания  критики: видимо, вовсе не случайно эпиграфом к  своему
первому  роману Г. Газданов выбрал строку из «Евгения  Онегина».
На протяжении всего романа автор-повествователь упоминает имена,
произведения  Г. Державина, В. Тредьяковского, К. Батюшкова,  Л.
Толстого   и  других  писателей;  немало  в  нем  реминисценций,
перифразов из русской классики, но что важно особенно,  так  это
обращение  Г.  Газданова  в  романе  «Вечер  у  Клэр»  к  «Житию
протопопа Аввакума», – «единственно несравненной прозе  русского
лада» (А. Ремизов).
   Впечатления  гимназических лет герой-рассказчик пронес  через
многие годы. Случайно ли упоминание в романе Газданова «Вечер  у
Клэр» «самого замечательного писателя XVIII века»? Скорее всего,
что  нет.  Своеобразная стилистическая манера Аввакума,  крайний
субъективизм  его  сочинений,  –  неразрывно  связаны   с   теми
мучительными  обстоятельствами его личной жизни,  необычайно,  в
свою очередь, близки Газданову.
   
   Лев  Толстой – один из немногих, пожалуй, писателей,  который
продолжал жить в сознании писателей русской эмиграции.  Говорили
так: «Есть все другие писатели – и есть Толстой»11.
   В  бесконечные споры о Толстом вовлечены были  И.  Бунин,  А.
Куприн, М. Алданов, Г. Адамович, Л. Сабанеев и многие другие.
   Иногда  Алданов все же с улыбкой говорил: «Позвольте, как  же
так,  мы  с  вами  еще  не  выяснили, кто  больше,  Толстой  или
Достоевский!»
   Перед  Газдановым,  впрочем, как и перед  Алдановым,  Буниным
такой выбор не стоял: все здесь было однозначно и ясно. «...Есть
в Достоевском что-то плебейское – одновременно с необыкновенными
взлетами  <...>  Думаю, однако <...> что «Смерть  Ивана  Ильича»
страшнее и глубже, чем весь Достоевский12», – писал Газданов Г.
Адамовичу.
   «Значительная  ориентация Гайто Газданова в своем  творчестве
на  Л.Н.  Толстого  –  видна невооруженным глазом.  Может  быть,
именно  поэтому  до настоящего времени настоящей теме  посвящено
лишь несколько работ», – утверждает С. Кибальник (С. 157).
   Позволю себе, однако, заметить, что это не так. Именно на эту
тему  в  журнале «Дарьял» в номере четвертом за  1996  год  была
помещена моя статья «Лев Толстой и Гайто Газданов»13.
   С.   Кибальник  привязывает  целые  главы,  сцены,  отдельные
эпизоды,  как  и  структуру  романа «Вечер  у  Клэр»  к  раннему
творчеству  Толстого:  «Если прочитать  “Вечер  у  Клэр”  сквозь
призму  прозы  Толстого,  складывается  совершенно  определенное
впечатление: вопреки декларированной в упомянутых выше “Заметках
об  Эдгаре По, Гоголе и Мопассане” (<1929>) ориентации  на  этих
писателей  Газданов  пишет свой первый роман,  ровняясь,  прежде
всего, на Толстого14. Во-первых, с сюжетно-повествовательной  и
даже  с  генетической точки зрения “Вечер у  Клэр”  представляет
собой  палимпсест  ранних автобиографических,  а  также  военных
произведений  Толстого. Это исповедальная проза,  написанная  от
лица   вымышленного   героя-рассказчика,   даже   имя   которого
представляет  собой  своего  рода кальку  с  имени  толстовского
героя:  Николай  Соседов  в акцентологическом  отношении  то  же
самое, что и Николай Иртенев...» (С. 158).
   И  далее:  «...вся  внешняя канва – кстати сказать,  довольно
значительная  у  Газданова,  как,  впрочем,  и  у  Толстого,   –
совпадает:  детство, юность (причем, уделяется  особое  внимание
отношениям     с    родителями,    родственниками,    домашними,
однокашниками  и  друзьями) и фронтовая  жизнь  (впечатление  от
которой  у Толстого отразилось в его военной прозе). У  Толстого
все эти воспоминания разбиты по темам в соответствии с тематикой
(“Учитель Карл Иванович”, “Maman”, “Папа”, “Классы”, “Юродивый”,
“Приготовления к охоте”, “Охота”, “Игры”, “Что-то  вроде  первой
любви”,  “Что за человек был мой отец?”, “Занятия в  кабинете  и
гостиной”,  “Гриша”, “Наталья Савишна”» и т.д. и т.п.  и,  таким
образом,  довольно  пространно  и  скрупулезно  расписана  целая
страница.
   При  чтении  статьи  С. Кибальника меня не  покидало  чувство
недоумения:  а  где же, собственно, сам Газданов и  осталось  ли
вообще что-либо от него самого?
   Все  «разграфлено» по клеточкам, чего так,  кстати,  опасался
Блок,  ибо  писатель, того и гляди, перескочит  через  несколько
граф  и  «займет  место,  которое разграфлявший  бумажку  критик
тщательно охранял от его вторжения».
   Читатель, наверное, уже догадался, что я не сторонник  такого
рода  препарирования художественного текста,  тем  более,  когда
исследователь   апеллирует  к  таким  понятиям,  как   «калька»,
«палимпсест» и т.п.
   Речь   идет   ведь   о  творчестве,  акте  индивидуальном   и
многосложном,  едва ли сводимом к «кальке», иначе  следовало  бы
говорить об эпигонстве, и не в лучшем смысле этого значения.
   Главное,  как  мне представляется, не в отдельных  аналогиях,
совпадениях  и т.п., хотя они и наличествуют в романе  «Вечер  у
Клэр»,    а   в   самой   толстовской   религиозно-нравственной,
христианской   доктрине,  положенной  в  основу  таких   романов
Газданова, как «Пилигримы», «Пробуждение», «Полет» и др.
   Для  начала напомним роман «Пилигримы», название которого уже
само  по себе показательно – «паломник, – или странник по святым
местам» (В. Даль), и помимо этого, эпиграф-молитва, определяющая
тональность, направленность произведения: «Возлюбленный Господь,
дай  нам  силу  принимать  со  спокойствием  те  обстоятельства,
которые   нельзя   изменить.  Дай  нам  мужество   изменить   те
обстоятельства, которые могут и должны быть изменены. И дай  нам
мудрость отличать первые от вторых».
   Герой романа Газданова «Пилигримы» Фред, отбыв срок тюремного
наказания,  направляется к священнику  Роже,  который,  как  ему
сказал  Андре  Дюбар,  сотоварищ  по  тюремной  камере,  хотя  и
занимается  малолетними преступниками, «все знает  и  все  может
сделать».  К  сожалению,  образ Роже, несущий  основную  идейную
нагрузку романа, очерчен Газдановым весьма условно и схематично;
он  скорее выполняет функцию дидактическую, являясь рупором идей
самого  автора. Между тем, именно в нем заключается нравственное
зерно  романа,  которое  ведет Фреда  к  духовному  воскресению.
Беседы  Роже  с  Фредом убеждают, что человек по  своей  природе
добр,  и  что  только условия жизни калечат людей, достигают,  в
конце концов, своей цели.
   Беседы Роже с Фредом, это, прежде всего, уроки гуманности,  в
которых,    быть   может,   и   заключен   смысл   человеческого
существования.   Фред   с  жадностью  впитывает   каждое   слово
священника.
   «Меня  спрашивали:  зачем это делать?  или  почему  надо  так
поступать?  Мне как-то сказали: вы говорите так потому,  что  вы
христианин,  и  потому, что вы верите в Бога. Но  я  знал  людей
неверующих;  знал других, которые едва слышали о христианстве  и
которые поступали именно так. Самое замечательное в этом то, что
такая   деятельность  не  нуждается  ни  в  оправдании,   ни   в
доказательстве  своей  пользы. Я верю в Бога,  но,  вероятно,  я
плохой  христианин,  потому что есть люди, которых  я  презираю.
Если  бы  я  сказал,  что это не так, я  бы  солгал.  Правда,  я
замечал, что презираю не тех, кого обычно презирают другие, и не
за   то,   за  что  людей  чаще  всего  презирают.  Но  огромное
большинство людей надо жалеть. На этом должен строиться мир».
   Происходит  опрощение Фреда, в излюбленном толстовском  духе:
поселившись сторожем на даче, он выполняет физическую  работу  –
рубит  дрова,  топит печь и т д. Вместе с этим он погружается  в
тот  непростой  духовный мир, который открывают ему  книги  и  к
которым  он обратился по внушению Роже. И как следствие всего  –
внутренняя перестройка, перерождение Фреда в «другого человека».
«Появился другой человек, которого звали Френсис, и который жил,
окруженный тревожной пустотой, где медленно возникал новый  мир,
не имеющий ничего общего с тем, откуда он пришел. Фред сам забыл
о  своем  прошлом, и ему не нужно было для этого усилия.  Но  те
слова,  которые  говорил  ему  Роже,  с  каждым  днем  для  него
наполнялись  все  большим смыслом. Он неоднократно  повторял  их
себе и чувствовал при этом восторженное исступление. «Этим людям
надо   помочь.   Для  меня  лично  в  этом  смысл   человеческой
деятельности.  Огромное большинство людей надо жалеть.  На  этом
должен  строиться мир». Фред был готов отдать все свои  силы  на
то,   чтобы  оказаться  достойным  доверия  Роже.  В  этом  было
определение  всего,  и  в  этом он  видел  теперь  смысл  своего
существования».
   Роман Г. Газданова «Пробуждение», наиболее, пожалуй, ясный  и
классический,  как  по  сюжету, так и по своему  композиционному
построению,  и в тоже время наиболее целенаправленный  по  идее.
Постановка,    решение    целого   ряда   вопросов    несомненно
свидетельствуют о связи «Пробуждения» с творчеством Л. Толстого,
особенно  же  с таким его романом, как «Семейное счастье»,  Этой
повестью   Толстой  мечтал  воскресить  утраченную  литературную
славу,  и ему чудилось, что он затмит «Дворянское гнездо» своего
соперника Тургенева.
   Герой  романа  «Пробуждение»  Пьер  Форе,  простой  парижский
служащий,  на время отпуска едет погостить в деревню  к  бывшему
лицейскому  товарищу.  В  первый же день  пребывания  в  деревне
внимание  его  обратила  на себя женщина  довольно  странная  по
своему внешнему виду. Из рассказа Франсуа, своего приятеля, Форе
узнает,  что  он  подобрал ее без чувств  на  дороге  –  события
относятся к началу военных действий сороковых годов, – и  привез
ее  домой. Когда, наконец, удалось привести ее в чувство, то так
и  не  сумели  от нее добиться, кто она такая, и как  ее  зовут.
«...Она ничего не отвечала и смотрела на всех испуганными дикими
глазами. Ела она с жадностью. Ее уложили спать, надеясь,  что  к
srps она придет в себя <...> У нее оказались другие особенности,
гораздо  более  неприятные,  о  которых  Франсуа  предпочел   не
упоминать.
   – Говори уж, – сказал Пьер.
   И  тогда  Франсуа объяснил, что Мари никогда  не  моется,  не
причесывается  и  что некоторые функции ее организма  происходят
непроизвольно.  Кроме  того, часть пищи, которую  ей  дают,  она
прячет под тюфяк и это, конечно, там гниет…».
   При  посещении  лесной сторожки, где в невыносимом  смраде  и
зловонии  обитает  Мари – так прозвали ее  окружающие,  не  зная
имени  этой женщины, у Пьера Форе возникает мысль вызволить  это
«несчастное  больное животное» из тьмы безумия.  Не  в  этом  ли
предназначение его, Пьера Форе? «Он был всецело погружен  в  эти
мысли  и, когда вспоминал о своей парижской квартире и  о  своей
службе,  это показалось ему необыкновенно далеким. И  стало  еще
очевиднее, чем когда бы то ни было в жизни, что если можно найти
какое-то оправдание жизни, то самое, о котором он думал в  лесу,
–  то  это оправдание не могло быть найдено в том существовании,
которое он вел все эти годы после смерти матери».
   Ценой подвижничества Пьеру Форе все же удалось вернуть Мари –
выясняется,  что настоящее ее имя Анна Дюмон, –  к  сознательной
жизни. Когда Франсуа рассказал знакомому психиатру о том,  ценой
какого  самоотречения и усилий удалось Форе вернуть к нормальной
жизни  Анну,  последний с профессиональной  бесстрастностью  так
классифицирует этот «тип среднего француза»: «Он должен жить  не
для  себя,  а  для  кого-то другого – и в этом находит  глубокое
удовлетворение»,  очевидно  и не подозревая,  какой  глубокий  и
гуманный смысл кроется в этих словах. В самом деле, для Пьера не
существовало альтернативы: «Все было ясно, все было естественно,
и  если  даже  в этом было то, что лишало его собственную  жизнь
всякого  смысла,  это ничего не меняло, и это  возвращение  Анны
было  несравненно  важнее,  несравненно  значительнее,  чем  его
существование или прекращение его существования».
   «Какая  тут  борьба  против судьбы?  –  возражает  он  своему
приятелю Франсуа. – Ты просто в меру своих возможностей  кому-то
помогаешь,  и больше ничего. В одном я с тобой согласен:  судьба
часто  бывает  несправедлива, – если можно  как-то  связать  эти
понятия,  судьба и справедливость. И вот, если ты можешь  что-то
сделать, то это, конечно, дает тебе известное удовлетворение...
   …Франсуа  внимательно  посмотрел на Пьера.  Потом  он  сказал
очень медленно:
   – А если она теперь уйдет, и ты ее потеряешь?
   –  Для  меня это было бы катастрофой, – сказал Пьер. –  Мы  с
тобой  об этом уже говорили. Но это ни в какой степени не  будет
значить, что я действовал неправильно».
   Отношение Пьера к Анне – женщине, как выясняется, современной
и физически притягательной, остается платоническим, свободным от
каких   бы  то  ни  было  плотских  вожделений.  Опуская  другие
подробности романа, скажем лишь, что все это – и подвижничество,
и  жизнь  во  имя ближнего, и проблема любви и брака –  решается
Газдановым  в  духе  именно  толстовских  идей.  «Главная   цель
человеческой  жизни,  –  писал Толстой, –  побуждение  ее,  есть
стремление к благу. Жизнью для тела благо не достигается,  жизнь
для  тела  доставляет  страдания. Благо достигается  жизнью  для
духа»15.
   В  своих дневниковых записях Л. Толстой неизменно возвращался
к этой мысли; отразилась она и в ряде его произведений. Особенно
приближен   к   толстовским   воззрениям   финал   газдановского
«Пробуждения»: Пьер Форе, подобно Оленину в «Казаках»,  приходит
к  «открытию» того, что секрет счастья заключается не в эгоизме,
а в любви, самоотвержении, в том, чтобы жить ради других.
   Но,   пожалуй,  наибольшая  близость  романа  Газданова,   не
исключая  и текстологическую, просматривается с романом Толстого
«Семейное  счастье». Героиня этого романа Маша так размышляет  о
Сергее  Михайловиче, своем женихе: «...Только теперь я понимала,
почему  он  говорил, что счастье только в том,  чтобы  жить  для
другого, и я теперь совершенно согласна с ним. Мне казалось, что
мы  вдвоем  будем  так бесконечно и спокойно  счастливы.  И  мне
представляются  не  поездки за границу, не  свет,  не  блеск,  а
совсем   другая,  тихая  семейная  жизнь  в  деревне,  с  вечным
самопожертвованием,  с  вечной любовью друг  к  другу  и  вечным
сознанием во всем кроткого и помогающего провидения».
   Анна  Дюмон, как и Маша из «Семейного счастья», пройдя  через
разочарования  и крушения жизненных иллюзий, приходит  к  мысли,
что подлинное счастье можно обрести лишь в жизни для другого – в
этом  залог семейной гармонии и счастья. Еще до замужества аббат
Симон постоянно внушал Анне, что «христианство – это победа  над
чувственным   миром»,   и   «семья  –  выполнение   христианских
обязанностей». Но ведь прежде чем прийти к этому тайному  смыслу
жизни,  каждый должен пройти через собственную Сциллу и Харибду.
«Самыми  печальными днями и неделями в жизни  Анны  были  дни  и
недели  ее  медового месяца и свадебного путешествия по  Италии.
Оставаясь  одна в комнате гостиницы, она плакала иногда  часами,
потому  что  все  ее  ожидания были жестоко  обмануты.  То,  что
происходило,  не  имело  ничего  общего  с  тем,  что  она  себе
представляла  и чего она хотела <...> За то время, которое  Анна
прожила  со  своим  мужем, у нее было несколько  любовников,  но
каждый  раз,  через  короткое  время,  это  кончалось  разрывом,
слезами  и  припадком глубокой печали. Сначала Анна думала,  что
какой-то   ее  собственный  недостаток,  душевный  и  физический
одновременно,   лишает  ее  возможности  испытать   то   чувство
ослепительного,  всеобъемлющего  счастья,  которого  она   ждала
долгие  годы, еще с того времени, когда девчонкой смутно  о  нем
мечтала... Потом она почти потеряла надежду, что это может когда-
нибудь  произойти,  и  решила,  что  надо  найти  в  себе   силы
примириться с этим и искать смысл своего существования в  чем-то
другом,  а  не  в нелепой и детской, в конце концов,  романтике,
ценность которой так упорно отрицал ее отец».
   В  романе  «Пробуждение» наиболее ясно проступает религиозно-
нравственное   христианское  начало,   воплотившееся   в   «Анне
Карениной»,  «Крейцеровой  сонате»,  «Отце  Сергии»,   «Семейном
счастье»  и  др.  Дневниковая  запись  Толстого  от  1899   года
позволяет  глубже понять связь Газданова с творчеством  великого
писателя:  «…Еще  важная  радостная мысль,  хотя  и  старая,  но
которая пришла как новая, и радует меня очень, а именно: Главная
причина  семейных несчастий та, что люди воспитаны в мысли,  что
брак   дает  счастье.  К  браку  приманивает  половое  влечение,
принимающее  вид  обещания,  надежды  на  то  счастье,   которое
поддерживает общественное мнение и литература, но брак  есть  не
только  счастье,  но  всегда  страдание…  Главная  причина  этих
страданий  та, что ожидается то, чего не бывает, а не  ожидается
того, что всегда бывает»16.
   Лев  Толстой  так  и  остался до конца  дней  для  Газданова,
впрочем,  как и Бунина, в отличие от Достоевского – не  все  они
принимают  в  его  творчестве,  –  авторитетом  единственным   и
непререкаемым.
   
   
    ПРИМЕЧАНИЯ

    1  См. об этом: Газданов Г. Собр. соч. в 5 томах. Т. 5. М.,
2009. – С.366-438.
    2 «В поисках утраченного времени» (фр.).
    3  Диенеш  Ласло.  Гайто Газданов. Жизнь  и  творчество.  –
Владикавказ. С. 105, 106, 136.
    4 Мориак К. Пруст. – М., 1968. – С. 7. Simon P. Histoire de
la literature fracaise au XX e siecle. V.I. – P., 1958. – P.153.
    5 См. об этом: Кушнер А. Наш Пруст//Новый мир. 2001, №8.
    6  Поплавский  Б.  Домой с небес. Романы. СПб.-Дюссельдорф,
1993. – С.132.
    7 Шмелев И. Собр. соч. т.7. М.: 1999. – С.483.
    8 Моруа А. В поисках Пруста. М., 2000. – С. 38.
    9 Proust M. Contre Saine-Beave. P., 1971. – P. 657.
    10   Мамардашвили  М.  Лекции  о  Прусте  (психологическая
топология пути). М., 1995. – С.23.
    11  Алданов М. Памяти А.И. Куприна//Литературное обозрение.
1994, №№7-8.
    12 Возвращение Гайто Газданова. М., 2000. С. 296.
    13 См. об этом: Газданов Г. Собр. соч. в 5 томах. Т. 5. М.,
2009.  Библиография.  С. 635; помимо этой статьи  и  значительно
раньше,   чем  работы  С.Р.  Федякина  и  А.И.  Чагина,  которые
упоминает   и  на  которые  ссылается  С.  Кибальник,   тема   о
толстовском начале в творчестве Г. Газданова в моих монографиях:
Гайто Газданов. Очерк жизни и творчества. Владикавказ: Ир, 1998,
172  с.;  Гайто  Газданов. Жизнь и творчество. Владикавказ.  Ир,
2003, 272 с.
    14  Конечно,  влияние  Толстого  на  Газданова  неизмеримо
значительнее, чем кого бы то ни было, но это вовсе не  исключает
его генетической связи с европейскими писателями, в частности, с
Мопассаном. См. об этом: Н. Цховребов. Гайто Газданов.  Жизнь  и
творчество.  Владикавказ, 2003. Спектр интересов и  литературных
связей  Газданова  довольно значителен и широк.  См.;  например,
сборник «Газданов и мировая культура». Калининград, 2000.
    15 Булгаков В. Л.Н. Толстой в последние годы его жизни. М.,
1989. – С.184.
    16 Толстой Л. Собр.соч. в 20 томах. Т. 20. М.: 1965. –
С.118.
К содержанию || На главную страницу