Джонни РАМОНОВ

ПЕНЕЛОПА, САБИНА И ДЕВУШКА, КОТОРАЯ БОЯЛАСЬ СТАРЫХ ХИТОВ

                              РАССКАЗЫ
                                 
   
   Не  ручаюсь, что все было именно так. Может быть, кадры и  звуки
просто  перемешались в моей памяти и сложились  в  другом  порядке.
Может   быть,   в  этой  истории  полно  домыслов  и   неосознанной
отсебятины.  А  может быть, все от начала до конца  неправда,  и  я
подобен  мальчику, чьи воспоминания о домогательствах физрука  были
замещены  снами о похищении инопланетянами. Так или  иначе,  я  сам
верю в эту историю достаточно сильно, чтобы рассказать ее вам.
   Слушайте.  В  тот день была вечеринка. Правда,  меня  не  звали.
Звали  Сабину. И она бы и рада пойти одна, но ей на голову свалился
я  со своим нытьем. Дело в том, что утром я был отшит Пенелопой (не
могла отложить до вечера) и остаток утра потратил на самобичевание,
которое  завершилось  удалением  всех  ее  контактов,  сообщений  и
фотографий  из памяти всех моих запоминающих устройств.   Проклятый
двадцать  первый  век! Мы лишены возможности  смотреть,  как  пламя
проглатывает  толстую перевязанную атласной лентой стопку  любовных
писем, а потом в порыве внезапного раскаянья доставать ее из камина
голыми руками и после рыдать на полу гостиной – то ли от ожогов, то
ли от того, что письма уже почернели так, что их нельзя перечитать.
   Любое  самобичевание,  меж тем, рано или поздно  превращается  в
самолюбование. В моем случае эволюция заняла всего несколько часов.
Во  второй  половине  дня  я понял, что уничтожение  «травмирующей»
информации  и методичное прослушивание слезных баллад, вроде  «Love
Hurts»  и  «Living  Without You», не могут до  конца  выразить  всю
трагичность  моего  положения.  В поэтическом нарциссизме  своем  я
решил  пройтись  по «местам боли», которые непременно  должны  были
вызвать  в  памяти  мучительные  воспоминания  двух-трех  недельной
давности.  Я отправился в книжный магазин, где мы познакомились,  и
постоял  какое-то  время  у  полок с ее любимыми  авторами  (заодно
приобрел  прекрасное издание «Бойни номер пять»  Воннегута).  После
магазина  я  пошел  бродить по аллее, где  мы  еще  недавно  гуляли
вдвоем.  Я присел на скамейку, на которой мы целовались,  и  провел
ладонью  по  поверхности,  будто деревянные  рейки  все  еще  могли
хранить тепло ее тела. Я сидел так несколько  минут. Потом появился
косматый   бомж  и  стал  клянчить  денег,  так  что  мне  пришлось
ретироваться.  В  конце  концов, меня занесло  к  подножью  чертова
колеса, на котором мы с Пенелопой как-то катались. Конечно же, я не
преминул  в  одиночку  усесться в кабинку в  форме  сердца.  Колесо
вращалось, и я смотрел на горы и реку, на мечеть и пальмы внизу.  Я
наблюдал за парочками  в других кабинках, гадая, не смеются ли  они
надо  мной. К началу второго круга (а всего их было три или четыре)
я открыл только что купленную книгу и стал читать  о том как «Билли
Пилигрим провалился во времени…».
   В  общем,  к  вечеру  стало  ясно,  как  день,  что  терзания  в
одиночестве  бесплодны и половинчаты. Бальтазар не удалялся  бы   в
леса,  не  надеясь,  что Фабиан последует  за  ним.  Я  играл  моно
спектакль  по  собственной пьесе «Растерзанное сердце или  Пенелопа
сука»,  и мне определенно был нужен зритель. Тут-то я и вспомнил  о
вернейшей моей подруге Сабине.
   Сабина жила с бабушкой и матерью в маленьком одноэтажном доме  в
старом  городе.  Она работала продавцом в магазине  электроники  и,
сколько  я ее помнил, училась заочно не то на психолога, не  то  на
журналиста. у неё было доброе и чуткоесердце, которое она, впрочем,
часто    прятала   за   стеной   сарказма. Чистота   нашей   дружбы
поддерживалась  полным взаимным отсутствием сексуального  влечения.
«Крупнолицая,  склонная к полноте коротышка»  (как  называл  ее  я)
заводила меня не больше, чем ее – «кривозубый синюшный задохлик,  с
вечно  сальной  челкой»  (ее ответный  удар).  В  общем,  никто  не
подходил для излития сердечной воды лучше, чем она.
   Рабочий  день уже кончился, и я застал Сабину дома. Она  открыла
мне в длинной почти до колен футболке и с полотенцем вокруг головы.
   –  Боже  мой,  –  сказала она с порога. – Выглядишь  так,  будто
пытался отравиться уксусом.
   –  Ах, вернейшая моя подруга, – ответил я с придыханием. – Я так
к этому близок.
   –  Что  случилось? Очередная мокрощелка захлопнула  перед  тобой
дверь?
   Я  громко  вздохнул,  давая понять,  что  хоть  подобный  тон  и
оскорбляет   мои  чувства,  суть  случившегося  все   же   выражена
правильно.  Сабина  уперлась  руками  в  бока,  покачала   головой,
закатила глаза и, наконец, сказала всепрощающим тоном:
   – Ладно, девушка ты тургеневская, заходи уже, раз пришел.
   Ее   комната  оказалась  текстильным  адом.  Повсюду  (на  полу,
диване,   трюмо,  журнальном  столике)   валялось  разноцветное   и
разнородное  шмотье, настолько смятое, что было трудно понять,  где
леггинсы,  где кардиган, а где платье. Дверцы платяного шкафа  были
распахнуты, и его внутренности выглядели так, будто шкафный  монстр
только  что  в спешке выселился. В центре комнаты стояла гладильная
доска,  на  которой лежало синее платье без плеч.  Светящийся  утюг
Braun   изрыгал  клубы  пара.  Напротив  доски  помещался   большой
плазменный  телевизор,  который как бы  в  насмешку  над  все  этим
транслировал World Fashion Channel. Я тут же наступил  на  какую-то
черную кружевную тряпочку.
   – О, мои трусы! – воскликнула Сабина – Битый час их ищу.
   Она  выдернула  их  из  под  моей туфли,  встряхнула  и  ничтоже
сумняся надела.
   –  Я  подумала,  что  немного  эксгибиционизма  тебе  сейчас  не
повредит, – пояснила она, заметив, что я несколько опешил. – Теперь
ты точно знаешь, что я натуральная брюнетка.
   Она подошла к гладильной доске и взялась за утюг.
   –  Короче,  я  тут собираюсь на вечеринку, так что у  тебя  есть
полчаса, чтобы рассказать свою историю.
   Необходимость  укладывать целый месяц  отношений  в  прокрустовы
тридцать  минут  было  возмутила меня, но  особого  выбора  мне  не
предоставлялось.  К  тому  же  я надеялся  выиграть  дополнительное
время,   вызвавшись  проводить Сабину к месту  вечеринки.  Итак,  я
вышел  на  авансцену, вдохнул побольше воздуха, прочистил  горло  и
начал  свой монолог. Я рассказал о первой встрече с Пенелопой («она
была  в  белых  леггенсах и держала в руках  “Страх  и  отвращение”
Томпсона),  о  коротком  эпистолярном периоде  нашего  романа  («мы
оставляли записки в книжном магазине, не решаясь назначить  встречу
или  спросить  номера телефонов друг друга»), о  первых  свиданиях,
полных  амурной  экзальтации  с моей  стороны  («порой  я  размыкал
объятия, боясь задохнуться»), и о том роковом дне, когда я зачем-то
привел   ее   на   репетицию  группы  Pregnant  boys   («чудовищная
оплошность, но кто мог знать, что она влюбится в барабанщика?»).  Я
употребил весь свой актерский талант на пользу искусства подлинного
переживания:  то шагал из угла в угол, то вдруг замирал  на  месте;
переходил  с крика на шепот и обратно, выдерживал многозначительные
паузы,  закрывал лицо руками и рвал на себе волосы.  Мне  казалось,
что  сам Марлон Брандо смотрит на меня с небес и умывается слезами.
В общем и целом я уложился в пятнадцать минут.
   –  Лузер,  –  резюмировала Сабина. – Сколько, говоришь,  времени
прошло, как она тебя отшила?
   – Часов десять.
   –  Десять  часов!  И  ты  до сих пор не  напился,  как  подобает
мужчине?
   – А это помогает?
   – Нет, но это было бы не так педерастично.
   Она  сняла полотенце и переложила отглаженное платье с доски  на
диван.
   –  Значит,  вот что. Сейчас я уложу волосы, а потом ты  поможешь
мне  застегнуть это платье, и мы вместе пойдем на вечеринку.  Может
быть,  там  найдется какая-нибудь развратная девица, которая  сядет
тебе на лицо и заставит забыть эту твою ПениСлопу.
   – Ее зовут Пенелопа.
   –  Ой,  надо  же!  И  как я напутала? Перестань  скулить.  Лучше
позвони маме и скажи, что придешь домой поздно.
   – А ты уверена, что я не буду лишним?
   – Ты будешь со мной. Это, считай, что пропуск.
   
   
   *  *  *
   Вечеринку  устраивал  парень  по  имени  Зак.  Мы  были   заочно
знакомы.  Я знал, что у него экономическое образование, но работает
он  мастером тату. И что он живет один в двухкомнатной квартире  на
втором  этаже  старинного дома на улице Джанаева, где  и  принимает
клиентов.  Какое-то  время я завидовал этой его  самостоятельности,
пока  не  узнал,  что  магазин одежды на  первом  этаже  того  дома
принадлежит  его  родителям. Зак носил  очки  и  бороду,  занимался
несколькими  видами спорта и, по слухам, избегал любых контактов  с
наркотиками  и  алкоголем. В тот вечер он встретил  нас  в  костюме
римского центуриона. Расцеловался с Сабиной и пожал мне руку.
   – О, я знаю тебя. Ты парень Пене…
   Сабина толкнула его локтем в бок.
   –  Это  Владикавказ, – поспешно ввернула она. – Здесь  все  всех
знают.
   –  Да,  –  согласился я. – Я тоже видел тебя раньше. А это  что,
костюмированная вечеринка?
   –  Нет.  Костюмирую  только  я, – объяснил  Зак.  –  Хотя,  если
хочешь, у меня есть костюм Супермена.
   – О, нет.
   –  Не  нравится Супермен? Согласен – синее трико  не  для  всех.
Тогда может быть Человек паук?
   – Нет, спасибо.
   –   Уверен?   –   его  маленькие  прищуренные  глаза   испытующе
уставились на меня. –  Есть еще костюм Доктора Манхэттена.
   – Нет.
   – Гусарская форма?
   – Нет.
   – Блестящий черный латекс?
   –  Нет,  нет, нет, – протестовал я. –  Прости, я не настроен  на
переодевания.
   –  Как хочешь, – сдался Зак. – Главное, чтобы ты был настроен на
раздевание.
   Я  посмотрел  на  Сабину,  силясь всей  своей  мимикой  выразить
вопрос «Что он несет?».
   – Понятия не имею, – ответила Сабина вслух. –  О чем ты, Зак?
   –  Да  это  я  так.  Дурачусь  просто.  Не  обращайте  внимания.
Проходите, пожалуйста.
   
   
   *  *  *
   Основное  действие вечеринки разворачивалось в комнате,  которая
служила  кабинетом татуировщика. Из нее, определенно, была  удалена
вся  лишняя мебель. Присутствовали только больничная кушетка и стол
под компьютер с колонками. Дверные проемы были завешаны мишурой,  и
с потолка свисали ленты от воздушных шаров. Свет в самой комнате не
горел,  и  она освещалась лишь за счет прихожей и соседней комнаты.
Человек  шесть танцевали под Danny California. Еще трое  сидели  на
кушетке  и курили. Сквозь завесу было видно, что в соседней комнате
находится  стол с напитками и закусками и кто-то в черном смешивает
коктейли.
   –  Похоже,  это  одна  из тех вечеринок, – заключила  Сабина,  –
которые  начинаются с виски с колой, а заканчиваются тем,  что  все
засыпают  друг на друге в одной большой постели без единого  намека
на сексуальность.
     У  меня было не слишком много опыта в подобных вещах, и  я  не
мог  ни поспорить, ни согласиться с ней. Впрочем, что-либо говорить
от меня уже не требовалось, так как наше появление тут же оказалось
замечено.  От  танцующих  отделилась стриженная  наголо  девушка  с
серьгами в форме дискоболов и приблизилась к нам.
   –  Сабина!  Как  я  рада, что ты пришла! Какое классное  платье!
Откуда оно?
   –  Я  тоже рада тебя видеть, дорогая! Классные серьги. А  что  с
твоими волосами?
   Обе  они  замерли, парализованные вопросами друг друга.  Каждой,
явно,  не терпелось ответить, но ни одна не решалась начать первой.
Сияющие  приветливые  улыбки как будто  приклеились  к  лицам.  Это
состязание в тактичности длилось несколько мучительных секунд, и  я
уже   думал   решить  его  исход  считалочкой,  как  Сабина   вдруг
капитулировала и заговорила.
   –  Я  купила его в Москве. Это Zara. Кое-кто воротит нос от этой
марки, но мне она нравится. По-моему, у них очень хорошие вещи, при
том,  что  они   как бы не дорогие. Думаю, если бы в  нашем  городе
открылся магазин Zara, дела  у него пошли бы более чем хорошо. А  у
нас  из этой категории вещей продают только Mexx, который не всегда
прилично выглядит, и отдельные шмотки H&M, подобранные, кажется, на
самом  дне  стоков. Для меня всегда бывает проблема  найти  платье,
которое  бы было не «ничего, сойдет» а «о да, я хочу его!». Поэтому
из  Москвы я приехала с чемоданом платьев. Боже, знать бы еще, ради
кого все это.
   –  Ах,  оставь,  Сабина. Мы одеваемся только для самих  себя.  Я
давно  это поняла. Вот Гарри, – она кивнула в сторону парня, голова
которого была скрыта белым облаком дыма – никогда не замечает  моих
новых шмоток. Единственной вещью, которую он заметил, была майка  с
логотипом  Ramones. Так что, не забивай голову ерундой. Ты  классно
выглядишь. Особенно сиськи.
   Последнее слово как будто  пробудило меня от тысячелетнего  сна.
Я  взглянул на декольте Сабины и не без удивления обнаружил наличие
пресловутых  округлостей, и более того – нашел их  вполне  даже  на
уровне.  Позже,  когда  я более или менее рассмотрел  весь  женский
состав  вечеринки, я отметил также, что они с определенным  успехом
могли  бы выступать на локальном конкурсе округлостей, реши  хозяин
вечеринки  подобный конкурс провести.
   –  Спасибо,  дорогая! – воскликнула Сабина. – Я жутко  польщена.
Ну, так что с волосами?
   –  Ах, я хожу с этой стрижкой уже два дня, и два дня меня только
об  этом  и  спрашивают.  Теперь я,  кажется,  знаю,  как  избежать
расспросов  о чем-то более важном – достаточно радикально  изменить
имидж. Так как же случилось, что у меня такая стрижка? Ты, надеюсь,
помнишь  все  эти мои эксперименты с краской. Сколько же  цветов  я
сменила.  Красный,  розовый, зеленый, бордовый,  черный,  несколько
оттенков  синего...  Была даже пепельной блондинкой  целую  неделю.
Конечно,  я  не исчерпала палитру, но волосы от всего  этого  стали
какие-то сухие и тонкие.
   – Еще бы. Частое окрашивание еще никому не шло на пользу.
   –   Ну,  так,  никто же меня не останавливал. Я  все  красилась,
красилась. Под конец уже не получалось добиться нужного оттенка.  А
волосы   все  секлись  и  ломались.  Честно  говоря,  я  уже   сама
запуталась,  какой  цвет хочу. Так что я зашла в первую  попавшуюся
парикмахерскую  и  велела состричь все к чертям. Оказалось,  что  у
меня довольно красивый череп. Вчера я была в Инфинити, представь, и
один дядька, такой солидный, лет за сорок, подошел ко мне и сказал,
что  я  похожа  на  молодую  Шанид  О’Коннор.  Я  поняла,  что  это
комплимент, а сама, когда пришла домой, посмотрела в Интернете, кто
это такая. Так что теперь у меня в плеере все ее альбомы.
   –  О  да. Шанид крута. Ты действительно чем-то на нее похожа.  В
смысле, не только прической.
   – Да. Теперь я уже знаю.
   Тут, наконец, выговорившись, девушка обратила внимание на меня.
   –  Ой, простите, мы, кажется, не знакомы, – она  протянула руку.
–  Я Люси. Ну, как Люси в небесах с алмазами.
   – О, круто, – ответил я. – А я сегодня Рокки Енот.
   Люси  улыбнулась,  и я заметил, что эта мягкая улыбка  несколько
контрастирует с ее по-мужски крепким рукопожатием.
   –  Вы  многих здесь знаете, Рокки? – спросила она. В  это  время
Danny California сменилась на Smack My Bitch Up.
   – Есть знакомые лица, – сказал я.
   –  Это  уже  неплохо. Вы танцуете? Или вы из тех, кто  ходит  на
вечеринки, чтобы выпить?
   –  Вообще-то  я пришел сюда в поисках девушки, которая  бы  села
мне на лицо.
   – Что?!
   – Я говорю, я пришел сюда в поисках…
   –  Не слушай его, – перебила меня Сабина. – Забыла предупредить:
он не очень вежливый.
   –  Да нет проблем, – Люси поправила рукой несуществующие волосы.
–  Буду  считать, что ничего не слышала. Думаю, тебя  ждут  внутри.
Потом  вылезай  к  нам  танцевать. У  нас  тут  полная  музыкальная
демократия. Каждый имеет право поставить что хочет.
   – Хорошо.
   Люси  прошла  мимо  танцующих  к кушетке,  где  сидел  Гарри,  и
положила руки ему на плечи. Их лица исчезли в дыму.
   – Она милая, – сказал я Сабине.
   –  Милая. Только она забыла одну аксиому: чем короче волосы, тем
больше кажется задница.
   – Думаешь? А, по-моему, неплохо.
   –  Гарри  тоже  так  считает, – усмехнулась  Сабина.  –  А  тебе
следует  претворять мои пожелания в жизнь, а не озвучивать их.  Тем
более, при чужих девушках.
   –  Я  понял, – сказал я, хотя вовсе не собирался претворять что-
либо в жизнь.
   
   
   *  *  *
   Другая   комната,   куда  мы  с  Сабиной  направились,   напрочь
игнорируя  танцующих,  наверное,  была  для  Зака  одновременно   и
спальней  и  гостиной. Теперь, впрочем, в апартаментах  трезвенника
развернулся экспресс-бар, некоторых из посетителей которого  я даже
знал.  Смуглянку в черном платье и черных бусах, которая  принялась
обнимать  нас, как только мы вошли, звали Индирой. Род  ее  занятий
был  схож  с  сабининым – работа в розничной  торговле  и  какая-то
туманная  гуманитарная заочная учеба. Лысый  тип  в  бейсболке  был
Нодар – ее парень, о котором я знал только то, что он ее парень.  А
вот  высокую  девушку с розовыми волосами я видел впервые.  На  ней
были  джинсовые  шорты,  простой белый топ  и  шапка  с  медвежьими
ушками. Она поспешила представиться.
   –  Я  Мина, – сказала она мне и повторила то же самое Сабине,  а
затем  вылила  на нас поток комплиментов и признаний в  радости  от
встречи.  При  этом ее интонации, выражение лица  и  движения  были
такими,  будто она пришла на эту вечеринку исключительно для  того,
чтобы познакомится с нами. Она привстала на цыпочки, когда пожимала
руку  Сабине,  хотя  учитывая  разницу  в  росте,  вернее  было  бы
присесть.  А когда я назвал свое имя улыбнулась от всей  диафрагмы,
жеманно  повела плечами и потом трясла мою руку так долго и сильно,
что  будь  я пьян или сыт до отвала, мог бы запросто блевануть.  На
наше спасение Индира быстро положила конец этому шоу аффектации.
   –  Оцените  коктейль вечера, – сказала она и  протянула  нам  по
бокалу  мутно-желтой жидкости. – Мы только что изобрели его и  пока
еще не придумали название.
   – Вообще-то у нас есть один вариант, – поправил ее Нодар.
   – Твое название не годится.
   – Разве «Страх и отвращение во Владикавказе» так уж плохо?
   – Оно слишком длинное.
   – Ну, ты так вообще ничего не предложила.
   –   Что   за   дрянь  вы  там  намешали?–  спросила  Сабина.   –
Апельсиновый сок, коньяк и стиральный порошок?
   –  Я не раскрываю секретов производства, – отвертелась Индира. –
Ты будешь пить или нет?
   –  Черт  с  тобой,  –  сказала Сабина и одним  махом  опустошила
бокал.
   В  следующие мгновения ее лицо изменилось так, будто в  коктейле
был живой глубоководный моллюск, который, оказавшись у нее в горле,
решил  расправить  щупальца.  Щеки  ее  сначала  ввалились,  как  у
мунковского  «Крика»,  затем раздулись, как у  Зефира  с  «Рождения
Венеры» Боттичелли. Зрачки ужались до размеров точки, и белки  глаз
покраснели. Она сделала два неуверенных шага и опустилась в кресло.
Мне  казалось,  что  ситуация тебует от нас каких-нибудь  действий,
будь  то  вызов  скорой помощи или поднесение  ведра  с  водой.  Но
Индира,   Нодар,   как,   впрочем,  и  Мина  хранили   спокойствие,
свидетельствовавшее о том, что каждый из них уже  испытал  действие
коктейля на себе, и опасаться здесь нечего. И действтительно, менее
чем через минуту Сабина почти вернулась в прежнее состояние.
   –  Первосортная  дрянь, – сказала она. –  Предлагаю  назвать  ее
«Страшный сон Буковского».
   – Отличное название! – поддержал ее Нодар.
   Индира не согласилась:
   –  Нет,  нет.  Это никак не может быть страшным сном Буковского.
Такого  человека,  как Буковский, нельзя было  напугать  коктейлем,
даже если бы в его состав входил напалм.
   Всегда найдешь к чему придраться.
   –  Да,  ты  права, – признала Сабина. – Мое название  никуда  не
годится. Остался только один человек, который сможет придумать что-
то толковое.
   Воцарилась  тишина…  Стоп!  Какая еще  тишина,  там  же  звучала
музыка?  Увы,  я  не могу подобрать нужных слов, чтобы  описать  то
молчаливое, требовательоне ожидание, которое заполнило пространство
между  мной  и  другими в этот момент. Так что, будем считать,  что
воцарилась тишина.
   –  А  чего  вы на меня так смотрите? – спросил я и,  не  получив
ответа  добавил: – Может быть, я сразу предложу вам название  и  не
буду пить?
   Нодар  покачал  головой.  Мина положила  руку  мне  на  плечо  и
шепнула  на  ухо:  «Не бойся. Я поймаю тебя, если  ты  упадешь».  Я
посмотрел на бокал в моей руке…
   
   
   *  *  *
   С  моей  стороны  было  наивно  полагать,  будто,  ограничившись
«чисто  дегустационным  глотком», я смогу  избежать  того  эффекта,
который  наблюдал  на  Сабине. Дело  было  не  столько  в  крепости
коктейля  (ибо, как известно, крепость любого коктейля  оказывается
ниже  крепости  самого  крепкого из его  ингредиентов),  сколько  в
мерзостном вкусе, напомнившем мне сразу все антибиотики, растаявшие
у меня во рту в детстве.
   Благо  ощущение  полной  оральной  беспомощности,  смешанное   с
желанием  высыпать в рот ведро снега,  длилось  недолго,  и  я,  со
слезами на глазах, смог вскоре предложить свою версию названия.
   –  Раз  уж  так получилось, – начал я, обрадованный возвращением
дара  речи.  –  Раз  уж так получилось, что все предложенные  здесь
названия  имеют  определенный литературный налет, мне  не  остается
ничего иного, как предложить назвать коктейль «Бунин-Лингус».
   –  Да!  Отлично!  – воскликнула Мина. – Сделайте  мне  еще  один
«Бунин-Лингус».
   – Можешь взять мой, – сказал я и отдал ей бокал.
   – Почему Бунин? – спросила Сабина.
   – А почему бы и нет? Согласись, «Чехов-Лингус» звучит нелепо.
   –  Хорошо, – провозгласила Индира. – Название утверждено. Бунин-
Лингус, так Бунин-Лингус. Тем не менее, мне больше  не хочется пить
эту  гадость.  Еще  меньше мне хочется переводить  на  нее  остатки
бурбона.
   – Простите, – встряла вдруг Мина. – А что написал Бунин?
   Я   повернулся  к  ней,  прикидывая  план  предназначавшейся  ей
лекции. Я намеревался сказать пару слов про «черные, кипящие смолой
глаза»  и  руки  «длиннее обыкновенного», а затем, если  получится,
пересесть  на  диван  и  перейти к чисто бунинскому  поцелую  через
шелковый  платок (и плевать, что с такими платками больше никто  не
ходит).  Мина,  выглядела так, будто и вправду была готова  слушать
меня.  Но,  прежде,  чем я успел начать, она  опрокинула  последний
«Бунин-Лингус»  и  тут  же,  прикрыла рот  ладонью  и  выбежала  из
комнаты.
   
   
   *  *  *
   В  дверях  Мина  едва не столкнулась с двумя девушками.  Одну  –
мускулистую,  коротко  стриженную,  но,  несмотря  на  это,   очень
женственную,  в  платье  в стиле 1950-х годов,  звали  Беллой.  Имя
другой  –  тонкой, кучерявой, с длинным лицом в духе Сары  Джеcсики
Паркер  –  было  Алена.  Но представились они  позже.  Прежде  всем
присутствовавшим пришлось выслушать хаотичный рассказ  о  том,  как
они добрались до Зака. Начала Алена.
   –  Ужас! Больше я на такое не подпишусь. Думала, заеду к  Белле,
спокойно  накрашусь,  помогу ей выбрать, что надеть,  и  мы  поедем
сюда.  Ведь  от нее совсем недалеко. Но это оказался  самый  долгий
путь на вечеринку в моей жизни.
   – Ну, да, конечно, – буркнула Белла.
   –  Хорошо, пусть не самый долгий, но самый странный, это  точно.
Слушайте,  выхожу  я, значит, из дому. На улице  уже  стоит  такси,
которое  я  вызвала.  Нет, даже хуже того: я уже  села  в  такси  и
доехала до Танка. А живу я на Конях.
   – Да уж, от Коней до Танка световые годы.
   –  Не  перебивай меня, когда я рассказываю! Еду я,  значит,  вся
готовая повеселиться. И вот, когда я уже проехала Танк, звонит  мне
эта курица и говорит. Как ты сказала, дословно?
   – Я сказала: «Алена, спрячь куда-нибудь бутылку. Папа дома».
   –  Это она о той  бутылке текилы, которую я везла с собой.  Ведь
я же собиралась к Заку, а у него, все это знают, в шкафу нет ничего
крепче   какао.  Он  даже  антисептики  в  своем  кабинете   держит
безалкогольные.  Вот  и  сижу я в такси, в  руке  пакет,  в  пакете
бутылка,  а  она звонит и говорит: «Спрячь куда-нибудь  бутылку»  и
сразу отключается.
   –  Папа  подошел. Я не могла продолжать. Я тебе  еще  за  десять
минут до этого сообщение написала, овца.
   –  Я овца, да?! Да, я овца! Потому, что вообще согласилась зайти
за  тобой. Представьте, на мне сумочка, в которую помещаются только
помада,  тушь и телефон. И она хочет, чтобы я куда-нибудь  спрятала
бутылку. Я равзворачиваю такси. Возвращаюсь домой. Говорю таксисту,
чтобы  подождал.  Поднимаюсь  к себе  и  вытаскиваю  из  шкафа  эту
огромную, никак не сочетающуюся с моим платьем сумищу, которую  уже
два года как не ношу. Окей. Переложила туда бутылку и все, что было
в  моей  сумочке. Еще запихала всякого тряпья, чтобы бутылка стояла
вертикально, а не лежала плашмя. Нехватало еще, чтобы  она  у  меня
булькнула при Беллином отце. В общем, поклажа получилась такая, что
меня стало немного заносить вбок, когда я повесила ее на плечо. И в
таком  виде  я  спускаюсь к таксисту, который уже начал  курить  от
нервного  ожидания.  И вот он видит меня, выбрасывает  недокуренную
сигарету, заводит мотор, и, не успеваю я сесть в машину, как снова,
что бы вы думали? Звонит Белла. И говорит мне. Нет, сама скажи.
   –  Я звоню ей и говорю: «Надеюсь на тебе не тот блядский наряд с
чулками? Папа заругает, если увидит».
   Тут  Алена скинула болеро, стянула джинсы, и все смогли увидеть,
что  ее  топ вовсе не топ, а крайне короткое светло-серое платье  и
что   на  ней  совершенно  неуместные  (как  отмечала  впоследствии
Сабина) черные чулки.
   –  Ну, да, – сказала она. – Наряд немного вызывающий. Но это  же
вечеринка.  Не  в  свитере  же мне идти. А  из-за  этой  телефонной
истерики,  я  снова,  как дура, поднялась домой.  Только  и  успела
сказать  таксисту: «Я все оплачу, только дождитесь». Ну и  напялила
эти джинсы, заправила в них платье и на всякий случай завернулась в
болеро, чтоб ее отца не смутили мои плечи и ключицы.
   –    А   пока   она   отчаянно   пыталась   придать   себе   вид
благовоспитанной  барышни,  папа устроил  мне  настоящий  допрос  с
пристрастием: «Кто этот парень?», «А как его фамилия?», «А что,  он
живет  один?», «А чем он занимается?». Пришлось сказать,  что  Зак…
Стоп! Не Зак, а Алан. Да, я по этому случаю  вспомнила, что его  на
самом  деле  зовут Алан. И вот я сказала, что Алан только  закончил
экфак и пока не работает. В Осетии менее позорно быть бездельником,
чем  татуировщиком. Полный бред. Потом я наврала, что это не просто
вечеринка  без  повода, а день рождения, и родители его  уехали  на
весь  вечер  на другую квартиру. Мне даже пришлось  взять  с  полки
книгу «Меньше чем ноль» и завернуть в подарочную бумагу.
   –  Хорошо,  что  она додумалась написать мне  сообщение  с  этой
легендой.  Потому,  что когда я явилась (в платье,  заправленном  в
штаны, дурацком душном болеро и с волосами, собранными в хвост)  ее
отец  задал  мне те же самые вопросы. А потом, вы не  поверите,  он
решил пойти с нами. Проводил  до самого подъезда. Я, говорит,  хочу
знать,  где моя дочь будет до ночи. И заставил меня пообещать,  что
никуда  из этой квартиры мы выходить не будем – как все закончится,
вызовем  такси и по домам. Да, еще спросил, будут ли там  пить.  Ну
что  это  за  вечеринка, где не пьют? Я сказала,  что  без  бутылки
шампанского, конечно, не обойдется, но больше алкоголя не будет.  А
сама придерживаю сумку, чтоб не раскачивалась при ходьбе.
   –  Черт,  он  даже  хотел подняться с нами и  заглянуть  внутрь.
Представляю, что было бы, если бы Зак открыл ему дверь в этом своем
костюме спартанского царя.
   –  Это  костюм римского центуриона, – поправил ее Зак, въехавший
в комнату на скейт-борде.
   
   
   *  *  *
   Спустя  примерно  час  я почти полностью слился  с  компанией  и
начал  принимать  участие в общем веселье. В  частности,  я  принял
участие в массовом мужском танце под Y.M.C.A., где, судя по каске у
меня   на   голове,   изображал  строителя;   управлял   игрушечным
вертолетом, который в конце концов разбился, под «Полет валькирий»;
по  просьбе  Зака  поджигал  десятирублевые  банкноты,  которые  он
вставлял себе в задницу; взял поверхностный урок ча-ча-ча  у  Люси;
играл  в  твистер,  где  меня  уделал какой-то  чувак,  похожий  на
молодого  Киану Ривза, и насладился  медленным танцем с Беллой  под
«74-75»,  в  течение  которого она, впрочем,  избегала  смотреть  в
глаза.   Когда  «74-75» доиграла до конца, кто-то поставил  Mothers
Little  Helper, и Белла ушла «чего-нибудь глотнуть».  Я  отошел   к
стене   и  присел  на кушетку. Тут я заметил, что девушка  в  белом
платье,  с  которой  меня  не  успели познакомить,  тоже  перестала
танцевать  и теперь брела вдоль противоположной стены.  Вскоре  она
обошла комнату по периметру и присела рядом со мной.
   –  Как они могут танцевать под это? – спросила она, не обращаясь
ни к кому конкретно.
   –  Да,  меня  тоже  не  заводит, –  согласился  я.  –  Лучше  бы
поставили «Start Me Up», раз уж на то пошло.
   Она  повернула голову в мою сторону и посмотрела  на  меня  так,
будто  ее удивило как само мое присутствие, так и обнаружившаяся  у
меня способность говорить.
   –  Дело  не в музыке, – сказала она. – Ты что, не знаешь  о  чем
эта песня?
   – О домохозяйке, сидящей на транквилизаторах. Так ведь?
   –  Это  песня  о  женщине, несчастной в браке. У нее  есть  муж,
который, приходя с работы, только и знает, что требовать ужин. Дети
–  изверги,  которые не ценят все ее усилия по уходу за домом.  Это
все не то, о чем она мечтала, выходя замуж. И, конечно, она находит
успокоение только в препаратах, которые, в конце концов, сводят  ее
в могилу.
   –  Думаю,  ты  сгущаешь краски. В 60е наркотики  принимали  все.
Роллинги в этой песне иронизируют над бытовой наркоманией. Послушай
внимательно.  Эта  женщина  не убивается  домашними  заботами.  Она
покупает  готовый торт и замороженный стейк, который даже не  может
разогреть, чтобы не сжечь. Ни черта она не жертва никакая.
   – Ладно. Но разве от этого она менее несчастна?
   Она  посмортрела  прямо  на меня, и  в  тенях  под  ее  голубыми
глазами,  и  в  складке  между черных бровей  я  как  будто  увидел
настоящую грусть.
   –  Сегодня  мой парень сделал мне предложение, – сказала  она  и
снова отвернулась.
   – О, так мы сегодня празднуем помолвку? Где счастливчик?
   –  Его  здесь  нет. И помолвки тоже нет. Мудак, сказал  мне  это
утром. Не мог придумать лучшего способа испортить мне день? Мы были
в  горах  вместе и сегодня утром выдвинулись обратно. По дороге  он
остановил  у  пропасти  и  сказал, что  хочет  напоследок  еще  раз
полюбоваться  местным  пейзажем.  Я   тоже  вышла  из  машины.  Там
действительно было очень красиво. Ты видел когда-нибудь, как  бегут
по долине тени облаков? А как парит орел? Это великолепно. Там, над
пропастью,  был  каменный уступ, на котором росло какое-то  дерево:
дикая  груша  или что-то типа того, я не разбираюсь. Дерево  цвело.
Такие  мелкие беые цветочки. И вот он, придурок, стал на этот уступ
и  нарвал  мне  этих  цветов.  А там внизу  –  километр  свободного
падения,  не  меньше.  Я  стала кричать,  чтобы  он  скорее  оттуда
убирался.  Он вроде как послушал меня. Подошел ко мне,  и  когда  я
взяла цветы, поднял меня на руки и затащил на этот чертов уступ. От
страха  я  даже  кричать не могла. Он поставил  меня  на  ноги,  не
выпуская  из  объятий, и стал нести какую-то  чушь,  что  я  ничего
никогда   не  должна бояться. А я вся дрожала, хотя эта  глыба  под
нами  действительно казалась надежной. Мы стояли так какое-то время
под  этим деревом и обнимались. А потом он сказал: «Выходи за  меня
замуж». Тут я высвободилась из его объятий  и молча пошла к машине,
хотя  за  минуту до этого думала, что не посмею тут и шага  ступить
самостоятельно. Я сказала ему, что это неожиданно для  меня  и  мне
нужно все обдумать. А он, кажется, и не сомневается, что я хочу  за
него  замуж.  Думает,  что просто у девушек принято  говорить  «мне
нужно  подумать».  Всю  дорогу до города  он  рассказывал  о  своих
планах. О том, куда мы поедем в свадебное путешествие. О том, какую
квартиру  он  присмотрел для нас в городе. А  я  ничего  больше  не
сказала.  Меня  только тошнило несколько раз, и мы останавливались,
чтобы я поблевала. Ему двадцать три. Он год назад закончил универ и
сейчас  нашел  хорошую работу. Мы уже два года  встречаемся,  и  он
решил, что теперь можно и пожениться. Но я не хочу брака! Мне всего
девятнадцать, понимаешь?
   – Ты артистка балета, гимнастка или что-то в этом роде?
   –  Нет.  Ничего  такого. Но у меня же есть  еще  целая  жизнь  в
запасе. Зачем так рано ставить на ней крест?
   –  Ну,  я  думаю, что если ты с этим чуваком уже  два  года,  то
можно и замуж выйти.
   – А может быть, он просто не тот?
   – А зачем  два года встречаться не с тем?
   – Ты действительно считаешь, этот вопрос адекватным?
   Я  ничего  не ответил. Mothers Little Helper давно отзвучала,  и
теперь перед нами кружился хоровод под «Dig Up Her Bones».
   –  Пойдем,  –  вдруг сказала девушка. И я последовал  за  ней  в
спальню-гостинную-бар, где уже никого не было. Она закрыла дверь на
задвижку и толкнула меня на диван.
   – Выпьешь? – просила она.
   – Думаю, мне хватит.
   – Хорошо. А я выпью.
   Она  взяла  со  стола  сначала бутылку  бурбона,  затем  бутылку
текилы. Обе оказались пусты.
   –  Ну,  что  за  день!  – воскликнула она.  –  Ладно,  я  и  так
достаточно пьяна.
   Я  полулежал  на  диване, и она оседалала меня. Через  несколько
минут  поцелуев  и  обжиманий в одежде, она,  видимо,  окончательно
осмелев, расстегнула мне ширинку и засунула руку в штаны.
   *  *  *
   Есть  в  умирающем  языке моего народа выражение  «Лёх  ахёрёгау
фёцис»,  которое приблизительно можно перевести как  «Будто  дерьма
отведал(а)».  Так  говорят о людях, находящихся в состоянии  острой
фрустрации, вызванной мгновенным и внезапным крушением их планов  и
ожиданий. Именно это выражение лучше всего подходит для того, чтобы
описать, как выглядела та девушка, когда ее рука оказалась у меня в
штанах.  Она  несколько  раз сжала и разжала  ладонь  и  пошевелила
пальцами, дабы убедиться, действительно ли дело так безнадежно, как
ей показалось в первые мгновенья. Наконец, совершенно разбитая, она
слезла с меня и села рядом, упершись локтями в колени.
   – Ты педик? – спросила она.
   – Еще утром не был.
   – Тогда, значит, дело во мне?
   – Да нет, что ты. Не в этом дело.
   – А в чем?
   Ее   вопрос   растаял  в  молчании.  Мы  сидели   безмолвные   и
неподвижные, как насекомые в янтаре. Я смотрел на ее согнутую спину
и   ладони,  закрывающие  лицо  и  чувствовал,  что  должен  как-то
поддержать эту девушку, пережившую слишком многое за один  день.  Я
искал  слова, которые бы могли приободрить ее, но не находил их.  В
отчаянье   я   стал   оглядывать  комнату:  сноуборд,   секейтборд,
устройство  для  игры  в Guitar Hero, набор джойстиков,  плазменная
панель,  игровая приставка, штанга, скакалка, боксерские  перчатки,
разноцветные  гантели, полка с целой коллекцией очков RayBan;  бюст
Сталина, раскрашенный флуоресцентной краской; шлем Дарта Вейдера. И
тут,  мне показалось, я нашел нужные слова. Я присел к ней, положил
руку на плечо и сочувственным голосом сказал:
   –  Знаешь,  мне кажется, в этой комнате вполне может  отыскаться
дилдо.
   – Что? – переспросила она, подняв лицо от ладоней.
   –  У  меня  такое ощущение, – продолжил я, пока еще не  понимая,
что  она возмущена, – что где-то в этой комнате обязательно  должен
быть  дилдо.  А учитывая, что здесь тату-салон, то и с дезинфекцией
проблем не будет.
   Девушка вскочила с дивана.
   –  Ты  что, совсем идиот? Думаешь я… думаешь… – ей едва  хватало
дыхания, – думаешь, мне все равно, что в себя засовывать?
   Я  хотел сказать что-то в свое оправдание, но она уже перешла на
крик.
   –  Ты,  мудозвон! Задрот чертов! Будьте вы прокляты, мужчины!  С
вами  вообще  нельзя связываться. Вы так любите решать  за  других.
Считаете,  что только вы знаете, как лучше. Ну и денек! Один  зовет
замуж, другой предлагает мне пластмассовый член. Я, кажется,  схожу
с ума. К черту вечеринку. Я сваливаю.
   Она   открыла   дверь   и  оставила  меня  одного.   Я   пытался
представить, что с ней будет дальше. Уйдет ли она от того  парня  и
если  так, то что ее ждет с новым. Еще я думал, что шататься  одной
по  ночным улицам небезопасно, а такси сейчас не поймать, и  что  в
таком  легком  платье  ей может быть холодно.  Возникла  даже  идея
одолжить  у Зака какую-нибудь куртку и побежать за ней. Но  прежде,
чем я успел на что-либо решиться, в комнату заглянула Индира.
   –   Что  ты  с  ней  сделал?  –  спросила  она,  глядя  на   мою
расстегнутую ширинку. – Она выбежала так, будто за ней текла лава.
   – Ничего. Как ее зовут?
   –  Понятия  не  имею.  Первый раз ее вижу.  Застегивай  штаны  и
пойдем танцевать.
   Я  поднялся, застегнулся. Подошел к окну и увидел лишь пустынный
перекресток.  Вслед за Индирой я присоединился к танцующим.  Играла
Thriller Майкла Джексона. Все повторяли движения зомби из клипа,  и
я чувствовал, что становлюсь одним из них.
   Я  вернулся  домой часа в два ночи. Осторожно пробрался  в  свою
комнату,  разделся  и  разложил диван. Спать, совсем  не  хотелось,
поэтому я включил ночник и снова раскрыл «Бойню номер пять».  Билли
Пилигрим  был похищен Тральфомадорцами и выставлен на  обозрение  в
межгалктическом зоопарке.
К содержанию || На главную страницу