Ефим ГАММЕР

ТЯПА-ЛЯПА

                                 
                 СКАЗКА НОВОГО ВРЕМЕНИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ
                                 
   
   1
   Жила-была  наколка – рожица кривая на двух ножках, по  прозванью
Тяпа-Ляпа. Жила-была не в районе Бермудского треугольника, где  все
туманно  и  зыбко,  и всякая нечисть бродит по водам,  заманивая  в
глубины.  А  на   курорте, в благословенном Крыму, под  поэтическим
небом  Коктебеля: тут  что ни шаг – поэтесса, что ни взмах  руки  –
поэт, да и вино в бочках. Жила-была, хлеба не ела, воду не пила. Но
смешно  морщилась,  дивно  корчилась на  запястье,  когда  рука   –
хозяйка ее – подносила стакан ко рту. Не ко рту Тяпы-Ляпы, понятно.
А  ко  рту  обладателя наколки, человека вполне зрелого  для  вечно
молодого поэта по псевдониму-имени Катет, который намылился в  ЗАГС
ради женитьбы на  Гипотенузе, подающей творческие надежды, когда не
работает  в  гардеробе местного самодеятельного театра  «Верхом  на
Пегасе».
   Женитьба  его должна была состояться по любви. А любовь  –  зла,
вот  и  потребовала Гипотенуза свести со свету татуировку с  Тяпой-
Ляпой. А то торчит на самом видном месте. Причем на той руке, какой
предназначено расписываться в ЗАГСе.
   Люди увидят, сочинят злые стишки:
   
   Девушку с глазами дикой серны
   Полюбил простой разносчик спермы.
   
   Какая  женщина потерпит соседство с этой зеленоватой, как  Змий-
искуситель, Тяпой-Ляпой, впечатанной по глупости в руку мужчины?  А
что  подумают  соседи и свидетели со стороны  слабого  пола?  Не  в
стихах подумают, типа:
   
   В ночи не сыщешь ярче света,
   Чем от присутствия поэта!
   
   А  подумают  бренной  и настолько  замшелой  прозой,  что  тошно
становится,  когда  мыслишь под них: мол, баловник  Катет  на  заре
туманной  юности  предлагал уже руку некой Тяпе-Ляпе.  В  память  о
первых  поползновениях любви и выгравировал на личной коже,  словно
фирменный знак, ее портрет.
   Фигушки!
   Словом,  Катет,  еще  не доходя до ЗАГСа, влип  по  уши  в  кашу
перловую с подливкой из чужих слез и угрызений собственной совести.
   – Или Тяпа-Ляпа! Или я! – сказала Гипотенуза.
   И сочинила язвительный стишок:
   
   Восторженный козел,
   Девицу увидав,
   Сказал: «Гав-гав!»,
   Держа в уме:
   «Мне-ме-е». 
   
   Катет  не смутился, и не в таких поэтических переделках он бывал
на  Парнасе,  когда его сталкивали к подножию мощным  в  исчислении
лошадиных сил трактором соцреализма, чтобы закопать в землю.
   Без   долгих   колебаний   он  избрал,  конечно,  Гипотенузу   и
отправился к ближайшему косметологу-татуировщику сводить  со  свету
Тяпу-Ляпу.
   В  результате  похода  рука у него стала чистая,  с  глянцем  на
месте наколки.
   Думал:  вот  и  окончилась эта скверная история с непредвиденной
даже в кошмарном сне ревностью.
   
   
   2
   А что Тяпа-Ляпа?
   Лежит  себе на дне мусорного ведра, куда ее стряхнули с лоскутка
человеческой кожи, и пошевелиться от ужаса не может. «До чего жизнь
– штука непредсказуемая!» – проносится в ее мыслях.
   И  то:  вела-вела…  В  кино  вела,  в  рестораны…  И  привела  к
банкротству жизненных сил и полной безликости.
   Кем   она   была  прежде?  Не  просто  Тяпой-Ляпой,  а  синеокой
красавицей  «дней  его мятежных, когда встречал  девиц  он  нежных,
лобзал  в уста и говорил подруге: “Поэт! Как много в этом звуке!”».
Она  находилась  на виду и всегда при неотлучном  Катете,  накрытом
столе  и бутылке. И если кто-то приставал к нему, значит, приставал
и к ней. И получал по мордасам. Причем, не без ее помощи.
   Как  там ни толкуй о слабости женского организма, но ведь и она,
прочно   впечатанная  в  руку  Катета,  участвовала  в  мордобойных
схватках   и  делала  кисель  на роже  обидчика.  При  этом  вполне
профессионально  –  ни  разу  не схлопотала  «фонарь»  под  глазом.
Выходит,  не  только ее покровитель, но и она, Тяпа-Ляпа,  способна
была за себя постоять.
   «Способна была за себя постоять!» – с тоской подумала наколка  в
полумертвом  своем  положении.  И от  тоски  душевной  готова  была
разбить голову о железную стенку ведра. Но вместо синяков и  ссадин
народились  стишки – недаром питалась каплями пота  с  тела  своего
возлюбленного.
   
   Любовь отпросилась по малой нужде.
   Ушла и за площадью скрылась.
   А мне – в стенку гвоздь, и висеть на гвозде,
   Роняя из глаз своих сырость.
   
   С  угасанием  творческого порыва и силы  оставили  Тяпу-Ляпу.  А
если нет сил, то и не надейся на избавление из плена. Осознала  это
и – в рыдания, а из рыданий – в истерику, и оттуда еще дальше, пока
не  забилась   в  судорогах. Ибо представила  себе,   как  коварная
Гипотенуза  гладит Катета по той же руке, где раньше находилось  ее
изображение,  и  соблазнительно говорит  в стихах,  иначе  –  тварь
такая!  –  не умеет:
   
   Мой любимый ты, мой хороший,
   Полюбила тебя не за гроши,
   А за ум твой, характер и совесть –
   Вот какая любовная повесть! 
   
   Что  тут ответишь? Надо бы стихами. А как они подвернутся,  если
ты трясешься в судорогах.
     «Не  трясись!»  –   весомо сказала себе  Тяпа-Ляпа  из  левого
полушария мозга в правое, где произрастает не чертополох, а  совсем
hmne  растение,  описанное  Пушкиным в  классическом  стихотворении
«Анчар».
   Как у Пушкина?
   
   И зелень мертвую ветвей
   И корни ядом напоила.
   
   А у нее, и без того от природы зеленой?
   У  нее  не менее ядовитое, и с точным адресом: Коктебель,  улица
Блока – это насчет Катета, и Коктебель, улица Грина  –  в отношении
его невесты.
   
   Был он не прост,
   Хоть судьбою обижен.
   Деньги любил,
   Как бесплатный сыр.
   Вот и ухаживать стал
   За той, что живет поближе,
   Чтобы не тратиться
   На такси. 
   
   
   3
   Вначале  Тяпа-Ляпа, впав в истерику,  даже не заметила, что  уже
бьется головой о стенку мусорного ведра. Потом заметила и прибавила
энергетики ударам – голова не живая: ничего с ней не случится.
   Догадалась  правильно. С  головой ничего худого не произошло,  и
фигуру не испортила.
   Тут мусорное ведро и опрокинулось.
   Тяпа-Ляпа выбралась наружу.
   Теперь  ее не привяжешь ни к какому запястью: сама себе  хозяйка
–  ходи, куда ноги ведут, дерись, с кем пожелаешь.
   Осмотрелась,  куда  попала? Вроде как  медицинский  кабинет.  На
столе   прожекторная лампа, рядом зубоврачебное  кресло  с  кожаной
подушечкой наверху. Стену украшает зеркало, над ним висит плакат  с
пояснительной  для  клиентов этого заведения  надписью:  «Игла  для
татуировки  зовется «пешня», «пчелка», «шпора»  или  «жало»,  тату-
машинка  –  «бормашина» или «швейная машина», тушь – «мазутой»  или
«грязью».  Сама  же  татуировка  называется  «реклама»,  «регалка»,
«расписка», «клеймо» или «портачка».
   –  Фу!  –  скривилась Тяпа-Ляпа. – Чтоб я так жила, какие  имена
придумали! «Регалка», «портачка». На «тату», положим, согласна.   А
на «регалку» или «портачку» ни в коем разе! Кто меня с таким именем
полюбит? С таким именем можно только разлюбить! О, да это идея!
   И Тяпа-Ляпа взобралась на стол, чтобы вооружиться «пчелкой».
   
   
   4
   Свадьба пела и плясала.
   Гипотенуза пела: «Ля-ля-ля, ля-ля-ля, полюбила кобеля!»
   Катет  плясал  возле нее. Гости танцевали тоже, но  вокруг  них.
Водили  хоровод, водили, пока не украли невесту. Почему? Да потому,
что  таков стародавний обычай: самое милое дело, напоить невесту  и
спрятать  куда подальше, чтобы жених потом раскошеливался во  благо
ее возвращения.
   Очнулся  Катет  от  веселой пляски, глядь, а  Гипотенузы  нет  в
наличии.  Ни за столом, ни под столом.  Гости кричат ему,  будто  в
насмешку: «Горько! Горько!»  Действительно, горько: с кем,  скажите
на милость, целоваться, когда суженая неведомо где?
   Целоваться  Катету  и впрямь было не с кем.  Не  с  наколкой  же
своей  –  Тяпой-Ляпой. А ведь как раз с ней и мог, если бы различил
ее, полупрозрачную, зеленоватого отлива, возле стула невесты.
   Тяпу-Ляпу  так  и  не  приметил. А она, тайком  пробравшаяся  на
свадьбу, засекала все, что ей было нужно.
   И  как  наливалась  шампанским Гипотенуза,  и  как  похитили  ее
бородатые люди, обманув бдительность жениха.
   И   как  повели  в  соседнюю  комнату,  которая  называется   по
народному «спальня»,  а на псевдонародном наречии «Конюшня Пегаса».
   И  как там произошло форменное преступление, когда эти бородатые
люди, чтобы произвести впечатление, загалдели наперебой в рифму.
   В результате…
   
   Пегас скончался от восторга,
   Вкусив под хохот стог стихов.
   Теперь не вытащить из морга
   Его недавних седоков. 
   
   Тяпа-Ляпа  выведала все, что надо и не надо, включая оперативный
материал для криминальной хроники, и притаилась в ожидании: что еще
будет?  Похитители невесты, умаявшись от стихотворной речи, разлили
водку и стали уговаривать Гипотенузу выпить рюмку, выпить две, чтоб
кружилось в голове.
   Наколка   знала  из  опыта  посещений  ресторана   на   запястье
попивающего  не  только  сырую  воду  Катета,  что  при  смешивании
шампанского  с молочком из-под бешеной коровки получается  коктейль
по  прозванью  «Белый  медведь», и он, этот коктейль,  так  туманит
нетренированные алкоголем мозги, что наутро девушка не помнит,  что
вытворяла ночью.
   Но  с  охмелевшей Гипотенузой выходила история и  того  похлеще.
Она  уже  не  помнила, что делала даже минуту  назад.  И  слыша  за
стенкой  крики  «Горько!  Горько!» лезла  целоваться  с  бородатыми
дядями, укравшими ее ради выкупа.
   Поцеловалась  с  одним, поцеловалась с другим и сладко  зевнула:
«А теперь спать!» И бряк  с ног – прямиком в кровать.
   –  Спящая  красавица!  –  удовлетворенно сказал  один  бородатый
мужчина и почмокал языком, выпив с удовольствием водки.
   –  Настоящее сокровище! – сказал второй бородатый мужчина и тоже
почмокал языком, выпив с удовольствием водки.
   Так  они  говорили и пили, говорили и пили, пока это занятие  им
не  надоело.  И  тогда они пошли в гостиную,  где  свадьба  пела  и
плясала, чтобы поторопить Катета с денежной выплатой.
   Тяпа-Ляпа воспользовалась их оплошностью, допущенной при  охране
невесты  от  посягательств посторонних личностей, и  взобралась  на
похрапывающую новобрачную со своей «пчелкой».
   –  Тик-тик-тик!  – тихонько заработал ее хитроумный  инструмент,
украшая  лоб спящей соперницы татуировкой.  – Тик-тик-тик! Тик-тик-
тик!
   
   Когда раскаянье придет,
   Ты скажешь мне: «нет-нет, послушай…»
   А я: «Ты съела бутерброд,
   Который я хотела скушать.
   
   
   5
   А свадьба продолжала веселиться.
   – Эх! Ах! Та-ра-рах!
   – Мы покажем скок и мах!
   – Все сегодня для души!
   – Спляшем, братцы? Все пляши!
   – Эй, жених! Теперь уместно
    Дать нам выкуп за невесту.
   – Выкуп вам я дать готов
   Хоть в две сотни добрых слов!
   – Нам слова твои до феньки.
   Вместо слов мы просим деньги!
   Хмельная толпа  загудела:
   – Деньги! Деньги! Деньги на бочку!
   Бочки поблизости не оказалось. Ее заменил пиршественный стол.
   Катет  с барской щедростью и легким сердцем выложил на скатерку,
между  салатом  «Оливье» и баночкой килек  в  пряном  посоле,  кучу
денежных  знаков.  И  соврал, не моргнув  глазом,   что  это  якобы
гонорар  за  книгу стихов, принятую к изданию в Москве пятитысячным
тиражом в расчете на последующие допечатки.
   – Получайте выкуп мой.
   Жду невесту я домой.
   Хмельная толпа свадебных гостей подхватила его призыв:
   – Невеста! Тили-тили-тесто! На выход!
   От  непрекращающихся  воплей  Гипотенуза  немножко  отрезвела  и
очнулась.  А  затем чихнула так сильно, что сдула с себя  невесомую
Тяпу-Ляпу вместе с ее безотказной «пчелкой».
   После  этого  девушка  поднялась с кровати и,  немного  шатаясь,
двинулась из спальни на призывные крики «Горько! Горько!» В  дверях
растерянно остановилась, увидев, как внезапно вытянулись физиономии
у всех собравшихся ее поздравить с законным браком.
   А   физиономии   у   гостей  вытянулись  по   причине   всеобщей
грамотности. Каждый из них, будь у него даже начальное образование,
что  необходимо не только поэту, имел возможность прочитать на  лбу
невесты такую татуировку: «РЕГАЛКА, она же ПОРТАЧКА».
   Хмельным людям тут же почему-то захотелось еще выпить. И  совсем
расхотелось кричать: «Горько! Горько!»
   А  Катету с той же скоростью расхотелось целоваться, хотя  он  и
вышел навстречу Гипотенузе с распростертыми объятиями.
   Так и стоял, застыв, как и поднялся из-за стола: рот раскрыт,  а
слова  –  «люблю!»  –  не  слышно, будто  проглотил  его  заодно  с
последней порцией выпивки.
   Тяпа-Ляпа  злорадно корчила рожицу, наблюдая со смехом  за  этой
немой сценой.
   –  Ха-ха! Худенькие да прозрачненькие тебе не нравились  –  живи
теперь  с  длинной, как экватор, Гипотенузой. Так тебе  и  надо!  –
произнесла весомо, но достаточно тихо, чтобы ее никто не услышал. А
то ведь и побить могли.
К содержанию || На главную страницу