Рустем ВАЛАЕВ

ЮНОСТЬ

                               РАССКАЗ
   
   
   Вам,  славной  украинской  девушке, я посвящаю  этот  рассказ  о
нашем  путешествии по астраханской степи. Вы, вероятно,  помните  о
нем  столько  же, сколько и я. Неизвестным осталось вам  лишь  одно
обстоятельство.  Обстоятельство, из-за которого  ваша  жизнь  могла
тогда  легко  оборваться. К счастью, случаю  угодно  было  пощадить
вас...
   Конечно,  эту тайну я должен был открыть вам если не  тогда  же,
то  давным-давно,  но годы мчались, как всадники,  и  некогда  было
обернуться.  Лишь  теперь,  спустя  полвека,  вспомнилась  мне   до
мельчайших подробностей наша давняя случайная встреча.
   Когда  я  думаю  о  вас,  милая Лида, мне  совершенно  отчетливо
представляется  бескрайний океан золотого песка, оранжевое  солнце,
кутающееся в мохнатую тучу, и веселый калмык, едущий рядом с  нашей
повозкой на низкорослой лошаденке и поющий одну и ту же песенку:
   
   Ах, как низко летит стая гусей!
   Побегу, догоню последнего,
   Вырву перо белое,
   Пошлю весточку любимой...
   
   Когда  калмык  с  трудом  перевел вам  слова  этой  песенки,  вы
заплакали.  Ваши  слезы не удивили меня. Я считал себя  уже  вполне
взрослым  мужчиной (так как я еще в прошлом году  окончил  реальное
училище),  вы же только что оставили дортуар Института  благородных
девиц,  забыв там томик сентиментальных повестей Чарской и навсегда
распрощавшись  со своими милыми наивными подругами.  Ваш  институт,
заброшенный вихрем революции из Полтавы во Владикавказ, должен  был
эвакуироваться в Сербию от большевиков. Вы, конечно, хорошо помните
необычный  разговор  в  тот январский день с  вашей  начальницей  и
случайную  встречу  со  мной. Как могло случиться,  что  вы,  такая
тихая, скромная девушка, с двенадцатью баллами по поведению,  вышли
вдруг  из повиновения и наотрез отказались покинуть родину?! Но  не
будем забегать вперед – начнем все по порядку.
   В  середине  января  1920  года  я  бродил  по  городскому  саду
маленького приветливого Владикавказа. Городок этот расположился  на
обоих  берегах  шумного  Терека,  ворочающего  огромные  валуны   и
несущего  из  Дарьяльского ущелья обломки  скал,  сорванных  мощным
потоком необузданной, вечно пенящейся горной реки.
   На  окраине города, за чугунным мостом, Молоканской слободкой  и
кадетским    корпусом,    начиналась   Военно-Грузинская    дорога,
связывающая  Предкавказье  с  Закавказьем.  Город  Владикавказ  был
построен  в  1784  году на месте осетинского селения  Дзауджикау  и
фактически  являлся  крепостью и форпостом для продвижения  русских
войск вглубь Кавказа.
   В  годы,  когда  я учился в реальном училище, город  Владикавказ
представлял  собой  сплошной зеленый сад:  огромный  трек  с  двумя
прудами  и тополевыми аллеями примыкал к самому Тереку, за  которым
сверкали  ажурные  окна  персидской  мечети,  увенчанной  бирюзовым
куполом. Городской сад с ротондой и летним театром, фруктовые сады,
скверы  и  бульвар  главного проспекта, начинающийся  от  памятника
Архипу Осипову и кончающийся у Осетинской слободки, – все это  было
украшением Владикавказа. Большинство «отцов города» были  отставные
полковники  и  генералы,  а  также  состарившиеся  петербургские  и
московские  чиновники,  накопившие за свою трудную  жизнь  скромные
капиталы  и  удалившиеся  от  суетного  света  в  тихую  предгорную
обитель.   Кроме  небольших  капитальцев,  отставные   генералы   и
чиновники привезли с собой в провинциальный городок дородных Татьян
Кузьминичных  и  Полин  Дормидонтовных с целыми  выводками  Олечек,
Манечек, Лизочек, Володей и Шуриков. Молодое поколение, поступив  в
женские  и  мужские  гимназии и реальные училища,  задавало  тон  в
городе и увлекалось поэзией, театром и Шопенгауэром.
   В  трудные  дни революции город, состоящий из центральных  улиц,
Шалдона,  Осетинской  и Молоканской слободок,  как  упавший  наземь
праздничный пирог, расслоился и распался на куски.
   Пролетарский   Шалдон   и  Осетинская  слободка   всеми   своими
помыслами  и  деяниями примкнули к большевикам, а  центр  города  и
Молоканская   слободка,  которую  населяли  в  основном   владельцы
фруктовых  садов и легковых извозчичьих фаэтонов, оставались  верны
«единой неделимой».
   То,  что  полгорода, где был лишь один медно-цинковый  завод  со
считанным   количеством   рабочих,   безоговорочно   примкнуло    к
большевикам,  являлось  заслугой С.М.  Кострикова  (Кирова)  и  его
русских  и осетинских друзей – убежденных революционеров, живших  в
те годы в тихом заштатном городке Владикавказе и накапливающих силы
для борьбы с самодержавием.
   К  этому  времени  Олечки,  Танечки  и  Лизочки,  закончив  свои
гимназии  и  епархиальные  училища,  повыходили  замуж  –  кто   за
талантливого присяжного поверенного, кто за блестящего  офицера,  а
кто   даже   за   сына  нефтепромышленника,  случайно   посетившего
Владикавказ  как  раз  в пору расцвета Олечек  и  Танечек.  Что  же
касается  Володей  и Шуриков, то они, возмужав,  разошлись  разными
дорогами:  одни  пошли  в  юнкера, другие  к  большевикам.  Прежние
однокашники стали непримиримыми врагами.
   Итак,  я продолжу свое повествование. Гуляя по городскому  саду,
я встретил Костю Гатуева. Мне хорошо было известно, что старший его
брат Николай работал вместе с Кировым в газете «Терек» и что Сергей
Киров часто бывал как в нашем, так и в их доме. Вспоминаю курьезный
случай  из  жизни  этих  двух  журналистов.  Газета  «Терек»   была
либерально-прогрессивной. Издателем и редактором ее был  Казаров  –
малограмотный, но весьма изворотливый делец, обладавший  недюжинным
умом и приличным капиталом.
   Основными  сотрудниками  газеты  «Терек»  были  Сергей  Киров  и
Николай   Гатуев.  Киров  писал  главным  образом  политические   и
экономические статьи, а также литературные и театральные  рецензии.
Николай Гатуев специализировался на очерках и фельетонах. Оплата за
статьи,  очерки и фельетоны была мизерной, и лишь заметки в рубрике
«Убийства и грабежи» оплачивались по повышенному тарифу.
   Интерес  к  этому разделу был на Кавказе велик  еще  со  времени
Зелимхана,   знаменитого  абрека,  терроризировавшего   в   течение
нескольких  лет имущее население Владикавказа, Грозного  и  полицию
аулов  и городов. Этот атаман, принимая в свою шайку новых абреков,
требовал   от   них  клятвы  в  известной  степени   революционного
содержания: «Клянемся, что белое – черное, а черное – белое  и  что
реки  текут не вниз, а вверх». Этой фразой Зелимхан, видимо,  хотел
сказать,   что  построение  существующего  государственного   строя
считает  неправильным  и  что его нужно  перекроить  до  основания.
Зелимхан  совершал  дерзкие  налеты и  однажды  ограбил  Кизлярское
казначейство.  За  его  голову  царское  правительство   предлагало
большие деньги, но абрек был неуловим.
   Позднее,  уже  после  революции, я видел у  Константина  Гатуева
найденную   им  в  одном  из  чеченских  аулов  печать   Зелимхана.
Знаменитый  абрек  был настигнут отрядом подполковника  Кибирова  и
убит в неравной схватке.
   Получив  шесть ранений, абрек продолжал отстреливаться,  и  лишь
седьмая пуля сразила его.
   Позднее   Константин  Гатуев  стал  профессиональным  писателем,
автором  книг  «Гага-аул», «Осада Найората*»,  «Ингуши»  и  др.  Он
написал  и  сценарий  о Зелимхане. Картина, заснятая  «Мосфильмом»,
прошла на экранах с большим успехом.
   Так   вот,   однажды,  явившись  в  редакцию,  Киров  и   Гатуев
потребовали  у  издателя  увеличения  авторского  гонорара  на  две
копейки  за  строчку. Казаров категорически отказался.  Тогда  наши
юные  газетчики, зная, что если они не напишут статьи и  фельетоны,
то  завтра газета ни при каких обстоятельствах не выйдет,  объявили
забастовку.  Каково же было их удивление, когда на  следующий  день
«Терек»  вышел с прекрасной передовой статьей, отличным фельетоном,
и  даже  «Убийства  и  грабежи» были занимательны.  Забастовщики  с
повинной  вернулись  в  редакцию  на  работу,  и  Казаров,  смеясь,
рассказал  о  том,  что  передовую  он  перепечатал  из  «Самарских
ведомостей», фельетон из саратовской газеты, а «Убийства и грабежи»
выдумал сам.
   Но вернемся к повествованию.
   Константин Гатуев, шатен с бледным лицом, высоким лбом и  ясными
серыми  глазами, был старше меня лет на десять. Подойдя  ко  мне  в
городском саду, он спросил:
   –  Ну,  что  поделываешь и как жить думаешь?  Этот  вопрос  меня
озадачил  – уже несколько месяцев я думал над тем, что же будет  со
мной дальше, что мне предпринять...
   –  Полагаю, в ближайшие дни меня мобилизуют в армию,  –  ответил
я.
   – В Добровольческую армию, так нужно понимать?
   – А в какую же, Костя, если я нахожусь на территории белых?
   –  Пойдешь воевать против своих, за романовское дерево, сгнившее
на корню, и за «единую неделимую»?
   – Не от меня же это зависит. Сам понимаешь, какое сейчас время.
   –  Вот  что,  дружище.  Ты знаешь мои убеждения  или,  возможно,
догадываешься о них. Болезнь не позволяет мне делать то, что должен
делать  большевик.  ТБЦ  сковывает меня. Нужно  махнуть  через  всю
астраханскую степь, а степь эта голая, пустынная, голодная...
   – Ты хочешь, чтобы я?..
   –  Необходимо срочно выполнить одно задание Сергея Мироновича. Я
говорю  с  тобой так откровенно потому, что оба мы осетины,  а  наш
народ  никогда  никого  не предавал... У тебя  в  Саратове  мать  и
младший брат Ростислав, поезжай к ним.
   – Как, через фронт?!
   –  Вот  именно, через фронт. По пути выполнишь поручение  Сергея
Мироновича.   Правда,   для   такого  шага   необходима   некоторая
подготовка...
   – А именно?
   –  Тебе нужна будет попутчица, у которой якобы погиб брат-офицер
за  Георгиевском, где-нибудь в районе Святого Креста. Она  едет  на
могилу  брата. Ты – жених и сопровождаешь свою невесту.  Это  очень
важно – чтобы была девушка. Белые могут тебя обыскать, а женщин без
дела   они  не  трогают.  «Вежливенький»  народ  –  белогвардейские
офицеры.
   В  тот день была решена моя судьба, а на другой – и ваша, милая,
славная Лида.
   Вы  помните,  мы познакомились в городском саду. Вы сидели  одна
на скамейке и тихо плакали. Я поинтересовался, что у вас за горе, и
вы  рассказали мне, что отказались эвакуироваться в Сербию со своим
институтом, а начальница поставила вопрос о вашем исключении.
   –  Куда  же вы хотите ехать? Или думаете остаться здесь, в  этом
городе? – спросил я.
   –  Я  хочу  домой, в Полтаву! Свою родину я не  променяю  ни  на
какие блага, – ответили вы и разрыдались.
   Вечером  мы  опять  встретились. Я предложил вам  идти  со  мной
через  фронт  и пятисоткилометровую степь в Астрахань,  а  затем  в
Саратов,  откуда  вы  уже  сравнительно легко  могли  добраться  до
Полтавы.
   Эту  ночь мы провели в уютной квартире Кости Гатуева. И пока  вы
спали,  жена  Константина  зашила в ваше пальто  план  расположений
войск  на  территории белых и доклад о военно-политических событиях
на  Северном Кавказе. Вот о чем я хотел рассказать вам, дорогая моя
сообщница.  В  то  время, милая Лида, вы оказали революции  немалую
услугу!  Мне в Астрахани, в политотделе 11-й армии, выдали тогда  о
моих заслугах официальную бумагу за подписями Кирова и Квиркелия, а
о  вас  забыли.  Это,  конечно, несправедливо.  Ведь  если  бы  вас
обыскали  в  Георгиевске,  где на станции курсировал  бронированный
вагон-штаб  генерала  Эрдели, или же тот  офицер,  выскочивший  без
шапки   из  окопа  под  Воронцово-Александровском,  заподозрил   бы
неладное,   то   на  первой  же  березке  или  яблоне...   Но   нам
посчастливилось  благополучно пересечь линию  фронта  и  попасть  в
объятия златокудрого Хаджи-Мурата Мугуева.
   Вспоминаю  наш  ночной  переход  через  линию  фронта  у  старой
мельницы: помните, мы дождались, когда луна зашла за тучку, и пошли
по  шаткому скользкому мостику, у которого не было даже  перил.  Вы
шли впереди со своей шкатулочкой, в которой хранили свои сокровища:
письма  от гимназиста Васи Голубева и две секретки, переданные  вам
на балу кадетом Алмахситом Хуцистовым. Странная память – она хранит
такие  мелочи:  письма были перевязаны розовой, а секретки  голубой
ленточкой.
   Неожиданно  луна  вышла  из-за облачка,  с  бугра  нас  заметили
казаки  и  открыли  по  движущимся  через  мостик  мишеням  сначала
ружейный,  а  потом пулеметный огонь. Пули, просвистев  над  нашими
головами,  с  хрустом врезались в тонкую ледяную корку, покрывавшую
речонку.  Но  вы  шли гордо со своей драгоценной ношей-шкатулкой  и
даже не попытались вернуться под защиту старой мельницы. Наконец мы
перешли  мостик  и перебежали мимо штабелей бревен в  улочку  села,
занятого красными. Нас окликнули часовые и повели в штаб. И вот тут-
то  нас  встретил  Хаджи-Мурат Мугуев. Он, как и я,  был  уроженцем
станицы  Черноярской.  Этот  веселый коренастый  человек  с  копной
золотых волос на голове и в очках держал тогда в своих руках  пульс
всей  астраханской степи, Кизляра, Георгиевска и других пунктов  по
линии   фронта.  Были  у  него  люди,  работавшие  и  за  пределами
Одиннадцатой  армии,  в  тихих казачьих  станицах  и  хуторах.  Все
сведения  стекались  к  нему,  как ручьи  в  полноводную  речку,  и
маленькая карта, лежавшая у Мугуева на столе, была, пожалуй,  самой
точной  и  верной.  От Мугуева мы узнали, что 19  января  передовые
части Одиннадцатой армии заняли Святой Крест и что находившийся там
отряд  под командованием полковника Панченко разгромлен,  и  теперь
путь на Георгиевск для Красной Армии открыт.
   Позднее  Хаджи-Мурат  Мугуев, как и Константин  (Дзахо)  Гатуев,
стал  писателем  и  в одной из своих книг описал  это  наступление.
Встретил  нас  Хаджи-Мурат  радушно, я  бы  даже  сказал,  ласково.
Вероятно, он уже знал о цели нашего путешествия, поэтому ни  о  чем
меня   не  расспрашивал.  Сказал  лишь,  что  насчет  подводы   уже
распорядился  и  что  на каждом этапе нам будут  менять  лошадей  и
верблюдов.
   Но  прошел час, другой, а обещанной Хаджи-Муратом подводы все не
было.  Вы,  милая Лида, за это время успели подружиться с хозяйской
дочерью   и,   сбросив  пальто,  пошли  с   ней   в   ее   комнату.
Воспользовавшись  удобным моментом, я распорол  по  шву  подкладку,
вынул  заветный  пакет  и  переложил его  в  свой  боковой  карман.
Аккуратно,  насколько  это мне удалось, я  зашил  подкладку  вашего
пальто и пошел в штаб к Мугуеву узнать насчет подводы. Где-то вдали
гремели одиночные выстрелы, иногда переходившие в недружные  залпы.
Вдоль  заборов  и  хат  гуськом бежали красноармейцы  с  винтовками
наперевес.  Положение было серьезное: еще в Нинах мы с вами  знали,
что  Святой  Крест неоднократно переходил от белых к красным  и  от
красных к белым.
   Но  вот  и штаб. Воспользовавшись отсутствием часового, вхожу  в
сени  и  попадаю в просторную комнату, похожую на зал. За одним  из
столиков сидит машинистка и стрекочет кузнечиком. У второго, спиной
ко  мне, стоит огромный детина в поддевке и с маузером в деревянной
кобуре.
   Мельком  я взглянул на стены и замер: прямо напротив меня  висит
портрет  генерала  Май-Маевского,  слева  –  Корнилова,  справа   –
Каледина.  Я  машинально  хватаюсь за боковой  карман  и  нащупываю
пакет. Мысли несутся с невероятной быстротой. Ведь если только этот
человек обернется – обыск, а там и виселица неминуемы.
   Под  портретами генералов какие-то надписи. Я напрягаю зрение  и
читаю: «Генерал Май-Маевский – чистый вес двенадцать пудов...»  Что
это: бред, сумасшествие? Смотрю на портрет Корнилова: «Хоть и Лавр,
а  погиб бесславно». Под Калединым тем же каллиграфическим почерком
выведено: «Хоть и генерал, а молодец: сам застрелился!»
   – Сволочи-юмористы! – шепчу я, вытирая со лба пот.
   –   Что   вы   сказали?   –  спрашивает   огромный   человек   и
поворачивается ко мне всем корпусом. Теперь я ясно вижу, что он без
погон.
   – Мне нужен Мугуев,– говорю я.
   – Хаджи-Мурат в той комнате.
   Я  исчезаю  за  дверью, а через час мы с вами, милая  Лида,  уже
едем  по  бескрайней  степи  и слушаем заунывную,  монотонную,  как
здешний ветер, песню калмыка-возчика.
   Сначала  мы  ехали лошадьми, а потом наши брички  и  арбы  везли
верблюды  через  какие-то села со странными названиями:  Олениково,
Яндыки, Басы...
   Что  за странные животные, эти верблюды! Они идут по степи  пять
километров в час и ни шагом больше, независимо от того, бьют их или
нет,  кормят  или  морят  голодом. И на всем  пути  по  этой  рыжей
безводной  пустыне  из барханов то тут, то там  выглядывают  белые,
омытые  песками  черепа  людей  и  лошадей  –  следы  прошлогоднего
отступления  той же 11-й армии из-под Кизляра. А теперь  эта  армия
опрокинула полчища белогвардейцев и победоносно вышла на  Кубань  и
Северный Кавказ.
   На  первом  кумачовом  плакате, который  я  тогда  увидел,  меня
поразила   надпись:   «Прочь   с  дороги,   глушители   революции!»
Сознайтесь, Хаджи-Мурат, это вы придумали столь пафосный  клич?  Вы
тогда были молоды и, вероятно, мечтали стать поэтом.
   Почти  всю  астраханскую  степь мы  проехали  при  благоприятной
погоде, и только где-то уже под Яндыками нас захватил самум.
   Небо  внезапно  потускнело. Солнце, похожее на  огромный  медный
таз, нырнуло в черно-бурую тучу, и сразу же по пескам побежали серо-
лиловые  тени.  Откуда-то издалека долетели  резкие  порывы  ветра,
крутящие  гигантские столбы больно хлещущего песка, и  вся  пустыня
погрузилась  в рыжую мглу... Но так же неожиданно, как  и  налетел,
смерч   вдруг  стих.  Исчез  оранжевый  занавес  песка,  и   совсем
неожиданно из тучи выплыл медный таз.
   И  только новые серповидные барханы свидетельствовали о  недавно
пронесшейся буре.
   Но  вот, наконец, и Астрахань. Я, уже заболев тифом, но  еще  не
зная  об  этом,  пошатываясь,  вхожу в  кабинет  Кирова  и  передаю
заветный пакет.
   Сергей Миронович разрывает конверт, быстро скользит взглядом  по
четко  исписанным  листам, затем вместе  с  Квиркелия  переходит  к
противоположной   стене,  к  огромной  карте,  унизанной   красными
флажками,  и делает какие-то записи в своем блокноте. Я  смотрю  на
Кирова:  обожженное  ледяными ветрами лицо,  утомленные  бессонными
ночами  глаза...  Вспоминаю Владикавказ.  Это  уже  не  тот  Сергей
Миронович,  от  которого  в детстве получал  я  в  подарок  цветные
карандаши и переводные картинки.
   Точно   такие  же  карандаши  и  картинки  дарил  мне  и  другой
замечательный человек – Евгений Багратионович Вахтангов.
   Женя,  как называли его мои родители, в свои юные годы увлекался
идеей создания «Радужного» театра.
   Киров  бывал на спектаклях Владикавказской любительской  труппы,
созданной  Вахтанговым в 1907 году. Это были пробные  шаги  Евгения
Багратионовича. В его «театре» шли инсценировки маленьких рассказов
Чехова.  Уже  тогда  Сергей Миронович предвещал Вахтангову  большую
театральную будущность.
   Лишь  через  двенадцать лет в Москве Вахтангов  осуществил  свою
мечту.
   У  отца  Евгения  Багратионовича в центре города была  маленькая
табачная  фабрика,  и когда у «блудного сына»  в  Москве  случались
материальные  затруднения,  он  слал  во  Владикавказ  стереотипные
телеграммы: «Хожу лаковых вышли сто Женя». Отец понимал,  что  если
сын ходит в лаковых ботинках, предназначенных для сцены, то дела  и
впрямь плохи, и скрепя сердце посылал Жене половину просимой суммы.
   Вспоминаю  о  Кострикове еще один эпизод. О нем  рассказала  мне
тетя  Саша  –  сестра  моего  отца. В  начале  своей  журналистской
деятельности  пришел к нам как-то на огонек Сергей Миронович  и  за
чашкой  чаю  стал  советоваться  с  моими  родными  о  литературном
псевдониме.
   Моя  мать  оторвала  от календаря листок  и,  прочитав  в  числе
святых имя Кир, сказала:
   – Подписывайтесь Киров.
   Сергею   Мироновичу  псевдоним  понравился,  и   он   стал   под
рецензиями и статьями подписываться: С. Киров.
   ...Наконец  Сергей  Миронович  отошел  от  карты  и,  задав  мне
несколько незначительных вопросов, сказал:
   – Иди отдыхай. Паек тебе и твоей спутнице доставят на дом.
   Вечером  я  почувствовал озноб, а ночью уже бредил и метался  по
постели.  Киров  дважды приезжал к нам с врачом, присылал  какие-то
редкие  медикаменты,  но вся тяжесть моей  болезни  легла  на  ваши
хрупкие  плечи, милая Лида. Сколько бессонных ночей  провели  вы  у
моей постели! Если бы не вы, вероятнее всего, я бы остался навсегда
в   Астрахани  или  погиб  под  Георгиевском,  где  меня  обыскивал
белогвардейский  офицер, а вы лепетали какие-то французские  фразы,
желая  показать,  что  у  нас  не  может  быть  ничего   общего   с
большевиками.
   Помню,   как  этот  контрразведчик  с  наманикюренными  ногтями,
расшаркавшись перед вами, сказал:
   –   Оревуар,  мадемуазель!  –  и,  прекратив  обыск,  вышел   из
теплушки...
   Но не будем вспоминать трудные минуты нашего путешествия.
   Из  Астрахани до Саратова мы ехали, если помните, две недели. На
больших станциях пассажиры выходили из теплушек и пилили дрова  для
паровоза и для своих «буржуек». Солнце светило уже по-весеннему,  в
кустах чирикали воробьи, и все вспоминалась знакомая песенка:
   
   Ах, как низко летит стая гусей!
   Побегу, догоню последнего,
   Вырву перо белое,
   Пошлю весточку любимой...
   
   Если вы живы, милая, славная Лида, отзовитесь!
   1965 г.
   
   
   * Так у Валаева.
К содержанию || На главную страницу