Виктор ЧИГИР

ОБРАТНАЯ СТОРОНА ГОРДОСТИ

   
   Анька  была гордой девушкой, настолько гордой, что подруг у  нее
было чуть меньше, чем пальцев на руке. Но она была дерзко красивой,
этакой  недоступной  стройной  ланью,  и  все  ее  недостатки  –  в
частности скверный характер – в расчет никогда не ставились. А если
и  ставились,  то  рано  или поздно люди об этом  жалели,  так  как
красоте должно многое прощаться.
   И  вот  к  девятнадцати годам, уловив за собой такой казус,  она
вдруг  на удивление своим немногочисленным подругам стала еще более
гордой и дерзкой, чем была. Подруг у нее, естественно, поубавилось,
однако  же опять, в проигрыше остались разве что сами подруги  –  и
те,  кто  ушли, и те, кто остались. А Анька считала  это  вполне  в
порядке  вещей. Ей это даже нравилось. Красота ведь страшная  сила,
говорили про нее…
   А  боксер  был  не  просто  гордым, но  еще  и  наглым.  Он  был
широкоплечим,  ширококостным,  с тупой  римской  переносицей  между
глаз. Первый раз отец повел его в секцию, когда ему было двенадцать
лет, и, прежде чем передать в распоряжение тренера, самолично,  по-
отцовски,  надавал  ему по первое число, так  как  боксер  к  своим
двенадцати  годам уже курил и по простоте душевной  даже  не  думал
прятать  сигареты глубже собственного кармана. Тренер, естественно,
вступился за боксера, потому что не любил, когда в его зале  кто-то
дрался  без  разрешения, вдобавок без перчаток.  Но  отец  боксера,
потомственный  сварщик, оказался еще тем мужиком,  и,  просто,  по-
мужицки,  послал  больно  справедливого тренера  куда  подальше,  и
восклицательный  в  конце добавил. А так как тренер  был  человеком
очень   ранимым,   то  неудивительно,  что  после   своей   просьбы
потомственный сварщик упал вдруг на пол и провалялся минут десять в
глубоком  нокауте.  Тогда-то боксер и решил, что нужно  становиться
именно  боксером,  а  не потомственным сварщиком,  так  как  такого
позора за свои двенадцать лет он еще не переживал. Мало того, что у
него  у самого рожа перекосилась, так еще отцу на людях зуб выбили.
Такого  тренеру  простить было просто нельзя. И долгие  годы,  пока
боксер тренировался в этой же секции, у этого же тренера, он лелеял
надежду  когда-нибудь превзойти своего учителя и надавать  ему  как
полагается: и за отца, и за себя.
   И  вот  к двадцати трем годам, с огромным багажом знаний о поте,
крови  и  вывихах  в лучезапястных суставах боксер  стал  чемпионом
мира.  Однако,  надо  заметить, несмотря  на  медали,  признание  и
фирменные перчатки прямиком из Чикаго, наколошматить своего тренера
он  так  и не смог, и непонятно было, где и как проводить параллели
между  чемпионом мира и средней руки тренером, выезжавшим из страны
разве  что в соседнюю Украину (на б…). Масло в огонь подливало  еще
то, что тренер, будь он трижды неладен, вдобавок спился, однако все
равно  на ринге держался как заговоренный – любая неваляшка  сдохла
бы  от  зависти.  И  сколько ни ломал себе  голову  бедный  боксер,
сколько ни морщил лоб над тупой своей римской переносицей, никак он
не  мог понять, в чем тут дело. Такой вот казус. И, исходя из него,
он,  естественно, стал наглым, что для любых чемпионов мира  крайне
неестественно…
   Вот и повезло таким встретиться.
   Дерзкая  Анька,  выпучив восхитительной красоты вымя,  прикрытое
разве   что  белой  маечкой,  шла  по  набережной,  высоко   подняв
подбородок. Немногочисленные ее подружки, как свита, семенили рядом
и иногда осторожно перешептывались. Было начало лета, еще не жарко,
но  уже  чувствовался запах трехмесячного отдыха,  теплых  ночей  и
кислой клубники.
   И  эту  картину увидел боксер. Он отдыхал в кругу друзей на  той
же набережной, и не заметить Аньку было бы полнейшим безобразием  с
его стороны. К тому же он был наглым.
   И,  как  водится  у  молодых  и  здоровых,  все  внутри  у  него
перевернулось, вспучилось, вскипело. Хотя внешне он остался  вполне
спокоен. Разве только вспотело немного в неприличных местах, но это
мелочи.  Они не помешали боксеру встать и очень уверенно преградить
Аньке дорогу. А то, что он совсем недавно заделался чемпионом  мира
и  имел  фирменные  перчатки прямиком из  Чикаго,  добавило  в  его
уверенность капельку той неподдельной спеси, с которой рождаются не
сыны  потомственных  сварщиков, а, скажем,  дети  миллиардеров  или
потомственные принцы в монархических странах.
   Анька  сразу  разглядела в боксере родственную душу.  Однако  не
зря  же  она  была  не  Аней и не Анечкой, а именно  Анькой.  Очень
вовремя  она об этом вспомнила, так как совсем не к месту потеть  в
неприличных местах стало и у нее (что здесь поделаешь, половозрелый
возраст  – это вам не шутки!). Однако с гордостью расставаться  она
не спешила. Зря, что ли, из подруг у нее остались самые верные, или
что даже у мамы с папой язык не поворачивался назвать ее «Анечкой»,
или  что  неделю назад она прилюдно отшила такого парня,  что  даже
самой обидно стало.
   Ее  подружки уже раскисли до невменяемого состояния и чуть ли не
кричали,  чтобы  она,  наконец, растопила  лед  в  своем  сердце  и
отдалась  этому  красавцу.  Но Анька уже  все  решила.  Она  отшила
боксера  с  брезгливой  миной, как и  того,  неделю  назад,  как  и
другого,  месяцем  ранее,  и  даже не пожалела,  как  тогда,  когда
отшивала папиного армейского друга, красавца и сердцееда, запавшего
сперва на Анькину маму, а затем и на нее.
   Но не зря ведь боксер был чемпионом мира. И если он им как-то  и
стал,  то,  наверно, благодаря своей настырности.  Ее-то  боксер  и
пустил  в  ход.  Вдобавок,  совсем не  к  месту,  вспомнилось,  что
администрация  города вот-вот должна была подарить  ему  машину  за
прославление,  так  сказать, города и популяризацию,  так  сказать,
здорового  образа жизни. А это вообще добавило столько угля  в  его
печку,  что  внутри у него завыло пьяным паровозом,  а  из  ушей  с
глухим  свистом  пошел пар. Он был настырен, цепок  и  глуп.  Анька
таких не любила. Но он стал таким только потому, что она была очень
красива  и  по-другому,  ясное  дело,  вряд  ли  кого  бы  к   себе
подпустила. Но это была Анька. А Анька, если хотела, умела отшивать
как никто другой. И рано или поздно боксер должен был сдаться. Он и
сдался.  И  еще  с большей ненавистью возненавидел своего  тренера,
врага  всей  его  жизни. Боксер вдруг понял, что сдался  он  только
потому,  что  до сих пор не мог победить этого пьяницу,  а  значит,
была  в  нем  эта  противная жилка проигрыша, которой  так  жестоко
воспользовалась  эта девица. Он отстал от нее и  сказал  напоследок
то,  что  обычно  говорят утром девушкам легкого  поведения,  когда
вдруг обнаруживают, что расплатиться с ними не в состоянии, а  лицо
сохранить нужно.
   Анька,  конечно,  была девушкой стойкой, но такого  стерпеть  не
могла. Угу, подумала она, так, значит, заговорили. И тихо удалилась
в поисках своего брата…
   Анькин  брат тоже был чемпионом, но чемпионом местного масштаба,
то  есть он занимался спортом и был в кругу самых спортивных  ребят
своего района, но и только. Это был такой чемпион, который опасался
кому-нибудь  что-нибудь доказывать, так как первым  делом  думал  о
месте, которое занимает – а вдруг спихнут? Кстати, занял он его еще
в  школе,  чуть  раньше  девятого класса, а потом  всегда  старался
сохранять  шаткий нейтралитет, справедливо полагая,  что  память  у
парней  сильна, и «бывалого волка» трогать не посмеют. Так и прожил
до  своих  твердых двадцати пяти. И, конечно, он  знал,  кто  такой
боксер и каким образом у него появились фирменные перчатки прямиком
из  Чикаго. И, естественно, сам он никогда бы не додумался  идти  к
нему и что-то сердито заявлять.
   А  теперь  представьте взбешенную не на шутку  Аньку,  брызжущую
слюной,  вбегающую  в  компанию подвыпивших парней  с  ее  двора  и
объявляющую своему брату, что ее обидел чемпион мира по боксу.
   В  компании наступила тишина. А на стремительно трезвеющем  лице
брата  Аньки  можно  было  прочесть лишь одну  незатейливую  мысль:
«Дура!»
   Брат  был не очень гордый человек, по крайней мере, до Анькиного
уровня ему было далековато, и бежать бить чемпиона мира по боксу  в
приступе  справедливого  гнева он, естественно,  не  собирался.  Но
Анька,  как  видно, думала только о своей ущемленной гордыне,  а  о
брате  подумать как-то подзабыла. И так как жаловалась она  ему  во
всеуслышание,  бедному  чемпиону  нейтрального  толка   ничего   не
оставалось,   как  изобразить  приступ  справедливого   возмущения,
пустить  слюну по подбородку и бежать на набережную восстанавливать
семейную честь.
   Посмотреть,  как  восторжествует справедливость,  сбежался  весь
район. И у брата Аньки нет-нет, а мелькала мысль о победе – не  зря
же он с девятого класса ни с кем не ссорился и экономил силы!
   И  когда он, наконец, увидел своего вражину, нахмурившего  тупую
римскую  переносицу,  случилось с ним то, что  случается  с  быком,
когда  полоумный тореадор машет перед ним красной  тряпкой.  И  все
чуть было не закончилось первым же столкновением, так как встречный
у  чемпиона  мира по боксу был все равно что копытом  по  лбу  (что
неудивительно).  Брат  Аньки отскочил, шатаясь,  и  изловчился-таки
вспомнить, что быки на самом деле дальтоники и бегут не на  красный
цвет,  а  просто по злой тупости мечтают проткнуть рогами тряпку  и
тем  самым  убить полоумного тореадора. От такой мысли  он  немного
сбавил  обороты и с мучительной миной на лице стал вспоминать,  как
там у него получилось в девятом классе заслужить статус чемпиона.
   Но  это  практически не помогало, так как боксер вдруг с грустью
обнаружил,  что  болеют  не за него, владельца  фирменных  перчаток
прямиком из Чикаго, а за его соперника, никому не известного  парня
с  брюшком,  который  даже  удар держать не  может.  Боксеру  стало
настолько  грустно, что он начал бить в полную силу.  И  вскоре  он
даже  забылся  и представил, что дерется со своим тренером.  Тренер
отчего-то    был    очень   вялым   и   неповоротливым,    наверно,
переусердствовал  с  поездками на Украину.  Он  начал  стремительно
уставать,  а потом вообще высунул язык и махался так. Боксеру  было
грустно бить своего тренера, он вдруг понял, что давно простил его.
Но  все вокруг голосили и, несмотря на явное превосходство боксера,
продолжали болеть за тренера, и боксеру ничего не оставалось,  как,
скрепя сердце, послать его в нокаут, чтобы знали, за кого болеть.
   Как  только  это  случилось, все, кто болел  за  тренера,  разом
замолчали  и сделали вид, что на самом деле ни за кого  не  болели.
Боксер   махнул  рукой  и  вместе  со  своей  небольшой   компанией
оскорбленно удалился с поля боя.
   Брата  же  Аньки  подняли  и  отнесли  на  ближайшую  лавку.  Он
намеренно  долго  не приходил в себя, так как понимал,  что  ничего
хорошего   вокруг  не  увидит.  Ему  было  грустно  и  стыдно.   Он
представлял, что боксер и его обозвал теми же словами,  что  сказал
Аньке,  и  от  этого хотелось расплакаться. А тут еще Анька  начала
пускать  скупую  слезу  горя,  толкать  в  ноющий  бок  и  обзывать
«слабаком». От таких подробностей семейной жизни бывшие  болельщики
начали расходиться, а Анькин брат потихоньку сатанеть. «Это ж  надо
было,  –  думал он, притворяясь мертвым. – Мало того, что  в  пасть
крокодила меня пихнула, так еще слабаком называет!..»
   И   когда   заплаканная  и  униженная  Анька   в   десятый   или
одиннадцатый раз обозвала брата слабаком, он не выдержал,  вынырнул
из  небытия  и  все, что не удалось проделать с боксером,  принялся
проделывать со своей сестрой, и, стыдно говорить, начал получать от
этого неописуемое удовольствие.
   Анькины  подружки  с  похвальной сообразительностью  убежали  за
помощью  и  не нашли ничего лучше, как догнать боксера и, запинаясь
от  охватившего  их  возбуждения, попросить о  помощи  его.  Боксер
прибежал,  разнял, и у брата Аньки случился второй нокаут,  гораздо
более  глубокий. Затем он усадил притихшую Аньку на скамейку, отнял
у  первого  попавшегося бутылку с холодной минералкой и потребовал,
чтобы Анька приложила ее к опухшей скуле.
   И  тут недоступная стройная лань впервые посмотрела на боксера с
другой стороны, но…
   Подоспела полиция.
   И  то,  что  Анька  почувствовала к  боксеру,  она  додумать  не
успела.  Боксера  начали  бить дубинками  и,  скрутив,  запихали  в
машину.  Затем,  осмотревшись, справедливо решили,  что  скручивать
больше  некого,  так  как произошло чистой  воды  избиение.  Так  и
записали.   А  когда  очнулся  брат  Аньки,  ему  почему-то   сразу
вспомнился  тот факт, что быки на самом деле дальтоники,  и  затем,
следуя какому-то неизвестному порыву, он кивнул, подтверждая версию
полиции,  что  да, мол, сумасшедший боксер избил  его,  а  затем  в
порыве  неуправляемого чувства превосходства слегка  поколотил  его
сестру.  У  полиции, видно, и без этого день был не из легких,  так
что  копать  глубже они не стали. Вдобавок боксер, высунув  опухший
нос из окошка машины, обзывал их неприличными словами.
   На   том  и  порешили.  Сунули  его  в  изолятор  на  100  часов
заключения  и  кормили только раз в сутки, чтобы знал.  Брат  Аньки
приходил  разок и по-человечески просил подзадержать  недоделанного
чемпиона мира, но полиция разводила руками, не положено, мол.
   А  в  изоляторе боксер не скучал. И ел он не раз в день,  а  как
обычно  –  четыре. Потому что, будучи очень обозленным,  он  еще  в
первые  часы  своего  заключения объяснил товарищам  по  несчастью,
каким  образом  у  него  появились фирменные перчатки  прямиком  из
Чикаго.
   Надо  заметить, что не скучал он еще и потому, что все  эти  100
часов  он  имел  возможность общаться с Анькой.  Она,  конечно,  не
поняла,  что  делает,  но то, что требовало  ее  гордое  непорочное
сердечко,  сделала, а именно – кинула в машину к бушующему  боксеру
бумажку с номером своего телефона.
   Вот  так  и  получилась  любовь.  Боксер  отыскал  мобильник   и
подружил  с  собой студента художественного училища,  сидевшего  за
пьяный  дебош,  и  вместе они пытались признаться  Аньке  в  любви.
Студент  диктовал очередное сравнение Анькиного стана с  кем-нибудь
из  парнокопытных семейства оленьих, а боксер, высунув язык, учился
грамотно  набирать  текст.  Сначала Анька  не  поддавалась.  Затем,
наверно,  вспомнив,  что сама дала свой номер,  растаяла  и  начала
отправлять боксеру  улыбочки,  а затем  и  короткие  фразы  немного
пошлого  содержания («Скучаю дома одна», «Непобедимый мой», «Ах!»).
Потом  вдруг опять бралась за старое, снова превращалась  в  гордую
лань,  вертела  хвостом  и была такова. Бедный  боксер  по  стенкам
прыгал,  когда на нее такое находило. Товарищи по несчастью  жались
по  углам  камеры  и  молили бога, чтобы эта парнокопытная  скотина
одумалась и написала ему что-нибудь успокаивающее. Боксер,  рыча  и
швыряясь   проклятиями,  писал  очередное  признание,   а   студент
художественного  училища, холодея от ужаса, лихорадочно  придумывал
что-нибудь  еще.  Потом  Анька отходила сама  и  снова  становилась
мягкой и послушной…
   А  когда  боксера  выпустили, они в тот же день встретились.  Он
купил  ей букет дорогих цветов, но прежде чем подарить, схватил  за
волосы  и сорвавшимся голосом заорал: «Еще раз будешь морочить  мне
голову,  я  убью тебя и сяду в тюрьму, поняла?!». А через несколько
месяцев  они  поженились и сыграли очень неплохую свадьбу.  Позвали
много  гостей, и те просто не посмели явиться без дорогих подарков.
Брата  Аньки на свадьбе никто не видел, и с боксером он  так  и  не
подружился,  хотя  статус чемпиона сохранялся за  ним  до  глубоких
седин.  После  медового месяца в Чикаго они стали  очень  надменной
парой,  с  которой  довольно трудно было жить по соседству.  Каждые
выходные они гуляли по набережной, кормили лебедей в пруду и кидали
монетки  со  старого  моста. А еще злые языки  поговаривали,  будто
Анька  в  постели  настоящая дьяволица, и  боксер  ни  разу  ей  не
изменял.
   Август 2011 г.
К содержанию || На главную страницу