Зинаида БИТАРОВА

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЗООПАРК

                             РАССКАЗ
   
   
   С   представлением   о  субботе  связано  что-то   неопределенно
хорошее,  хотя я не знаю что конкретно. Уж придумаю, чем  заняться,
тешу  себя  иллюзиями,  когда нахожу силы  мечтать.  О  прогулке  в
зоопарк, однако, не помышляю. До субботы надо еще дожить.
   В  июле-августе  (отпускное время), когда на шестьдесят  коек  –
острая  патология!  – остается два врача, приходится  вкалывать  за
троих. Резко увеличивается число дежурств. И чуть ли ни каждую ночь
проводишь среди больных, а дома они, может, тебе еще и приснятся.
   
   Мне  двадцать восемь лет. С юности веду дневник. Он помогает мне
отслеживать себя, в том числе профессионально.
   Я  –  врач  диспансерного отделения, детский психоневролог.  Это
тихая,   уютная  должность  с  редкими  выездами  в  провинцию   на
больничном транспорте. А я с первых дней напрашивалась в  стационар
и  в  большую психиатрию. Мои задумки на каком-то этапе  совпали  с
интересами   администрации,  и  меня,  пока  временно,   прикрепили
ординатором к пятому мужскому отделению.
   Сколько  помню  себя  в  медицине,  никогда  не  хотела   лечить
внутренние  болезни и все другое, физическое. Не  считала  потолком
для  себя даже такую интересную науку, как неврология, хотя  мне  и
пришлось   начинать  с  нее.  Нервная  система,   центральная   или
периферическая,  это  все равно – материя, хотя  и  высшая.  А  мне
изначально,  с  пятнадцати-шестнадцати  лет,  хотелось   заниматься
душой.  Конечно,  не  все  так просто было  с  моим  «хотением».  Я
побаивалась идти в психиатрию, но интерес оказался сильнее.
   
   Позавчера  на  дежурстве  мне  пришлось  повозиться   с   некоей
Кетеваной.  Среди  прочих  обитательниц  палаты,  главным   образом
старушек-одуванчиков, она выглядела просто горой. Нижняя сорочка из
белого  грубого полотна, без ворота, казалось, с трудом  умещает  в
себе  эту  массу. Взъерошенные клочки волос, полуседых  от  корней,
полурыжих   с  середины,  напоминали  шерсть  какого-то  животного.
Беззубый  рот с одинокими осколками, что раньше называлось  зубами,
неутомимо  причитал. В такт причитаниям рыхлая гора  колыхалась  из
стороны в сторону, и так же отчаянно моталась всклокоченная голова.
   –Ах,  убейте  меня,  убейте! Меня уже десять лет  убивают...  не
дают жить!
   (Кто  же  не  дает тебе жить, уважаемая Кетевана,  бывший  врач-
терапевт, у которой есть любимая внучка?)
   –Это я, я одна во всем виновата...
   (В  чем?.. – конкретно не говорит, не признается, может, и  сама
не ведает, в чем же виновата.)
   –Одна просьба у меня: приведите внучку!
   Бедная,   старая,  измученная  болезнью  женщина...  Я  пыталась
утешать  ее.  Медсестра способствовала мне: она  отправила  соседей
Кетеваны  погулять в коридор, чтобы не любопытничали и  не  мешали.
Вокруг нас образовалось нечто вроде запретной зоны. Но кто-то  все-
таки нарушил запрет и стоял сейчас за моей спиной.
   Оказалось,  тринадцатилетняя Нелличка. Она очень  рослая,  может
быть,  поэтому находится здесь, а не в детском отделении.  Там  ее,
видимо,  не  удержать. Мне приходилось встречаться  с  ней  раньше,
когда  она,  еще здоровая, училась в одной школе с моей дочерью.  И
тогда,   помню,   Нелличка  не  нравилась  мне   чрезмерной   своей
манерностью.   А  теперь  –  тихая,  грустная,  как   будто   сразу
повзрослевшая,  она  совсем не похожа на себя прежнюю  и  на  своих
сверстников... Я кивнула ей. Но надо разбираться с Кетеваной.
   Наш  «специальный»  разговор, диалог  психиатра  с  больной,  не
стану    передавать   подробно.   Скажу   только,   что    Нелличка
прислушивалась  к  нам  с явным интересом и тоже  пыталась  утешать
старую  женщину, которая теперь лежала на спине, неряшливо раскинув
ноги  и  запрокинув  глубоко назад как будто совсем  не  нужную  ей
голову.
   –Крошки хлеба во рту не держала, – вдруг пожаловалась она.
   Я,  конечно,  принялась, что и следует врачу,  укорять  больную:
как  можно  так  себя  губить, ведь есть же внучка,  которая  любит
бабушку,  всякую бабушку, больную, здоровую. На самом  деле  ничего
про внучку я не знала, но мне хотелось, чтобы Кетевану любили.
   –Тетя  Кето, я сейчас принесу вам поесть! – и Нелличка притащила
горбушку  хлеба.  Я про себя ужаснулась: как же Кетевана  будет  со
своими  осколками  есть этот хлеб? Но она с остервенением  тряхнула
головой,  рванула тем, что называлось когда-то зубами,  мякиш  –  и
пошло: только крошки летели в стороны.
   Тогда  же,  на  вечернем обходе, без приключений  минуя  мужскую
половину  этого отделения, я с улыбкой вспомнила, как была напугана
здесь год назад во время своего самого первого дежурства.
   Молодой  человек  по  имени  Эдик, старожил  этих  мест,  говоря
образно,  нудист  вне  пляжа,  периодически  выскакивал  в  коридор
абсолютно голым. Все бы ничего, ведь – психиатрическая больница, но
больной  имел необычно больших размеров penis, и при первом взгляде
это впечатляло довольно негативно. Впрочем, выбежавшая из палаты  в
коридор вслед за больным медсестра постаралась меня успокоить:  «Не
волнуйтесь,  доктор,  он – безобидный!» Так и  оказалось.  Больной-
хроник,   он  не  должен  был  находиться  в  стационаре  института
психиатрии. Наверное, как всегда, сделали исключение из правил.
   
   В  клинике у практических врачей существует мнение, что летом, в
сезон  отпусков, в больнице работать нагрузочно, но  легче,  потому
что  «наука  отдыхает».  Впрочем, некоторые,  редкие,  институтские
«звезды» и летом ошиваются в стенах стационара, что им здесь  надо?
Все  очень  просто.  И  летом  кому-то  нужен  профессор  и  только
профессор,  хороший профессор, всеми уважаемый, популярный...  Один
из таких – Варамидзе.
   Это  он  однажды пытался «подставить» меня на дежурстве. Прислал
в  поздний  час  в  приемный  покой пациента  без  документов.  Тот
требовал  уложить  себя в отделение неврозов. При  внешнем  обычном
поведении  он  мог оказаться кем угодно: наркоманом, бандитом...  В
общем,  обидела  я  Варамидзе: отказала  больному.  А  главврач  на
утренней  конференции мне намекнул, что надо было как-то помягче  с
профессором. А как помягче? Чтобы волки сыты и овцы целы?
   
   В  пятом  мужском  отделении, где я работаю – шила  в  мешке  не
утаишь  – сотрудники любят посудачить, посплетничать. Поскольку  же
они  –  люди интеллигентные, да еще психиатры, то и сплетни  у  них
особенные,   остроты   достигают   необыкновенной:   самое    нутро
человеческое, что называется, наизнанку вывертывают и соль из  него
извлекают.  Если  я вслушиваюсь – я напрягаюсь, потому  что  в  уме
перевожу  на  русский. В общем, не стандартные  люди  –  сотрудники
этого отделения.
   Скажем,  завотделением  Нино, женщина лет  сорока.  Конструкцией
своей  фигуры  она  напоминает кенгуру:  светлый  приятный  верх  и
тяжелый  низ  неопределенного цвета. На лицо –  писаная  красавица.
Кстати, она – жена Варамидзе. Нет-нет, не подумайте, что супруги  в
одном  отделении  начальствуют. Муж соседним,  женским,  отделением
руководит, профессорствует там и проповедует. А Нино – в четвертом,
мужском,  не пасует, ведет себя соответственно профессорской  жене.
Высказывает мысли широкие, нигилистические, к примеру: «Я никого не
боюсь...  врач все может и... должен делать!» Позволяет себе  днями
не  ходить  на  работу  при отсутствии какого-либо  оправдательного
документа.  Когда  же находится на месте, то время  пробалтывает  –
если  только не авральный летний сезон! – с подругами, как  она  их
называет, то есть с подчиненными.
   Особенно  здорово это получалось в середине дня, где-то  начиная
часов  с  двенадцати, когда садились «пить чай».  Как  сейчас  вижу
почти семейный, психиатрический портрет в интерьере, где я – ну  не
совсем  гостья,  ведь  работаю!..  так,  очень  дальняя,  приезжая,
родственница.
   Рядом  с  Нино расположилась Нана, старый опытный ординатор,  ее
непосредственная подчиненная и опора, которой все, видимо,  глубоко
надоело.  Она  жалуется, что болит рука от постоянной  писанины.  А
куда  деться в ее положении? Да, регулярно заполнять двадцать пять,
тридцать историй болезни – не шутка. Речь у нее отрывистая. Про нее
можно  сказать, что она единственная в этом отделении по-настоящему
злая. Она так общается со всеми: все перед ней виноваты, и пациенты
и  коллеги,  за  исключением заведующей, ее она, по-видимому,  боит
ся... если бы не страх – тоже бы подальше послала.
   Садятся  за  стол  и научные сотрудники. Их  так  много  в  этом
отделении.   Натэла  Георгиевна  –  научный  руководитель,   доктор
медицинских наук, женщина средних лет, подтянутая и выдержанная.  У
нас  с  ней  ровные, почти академические, отношения. Она  честно  и
скрупулезно  консультирует сложных больных, поэтому я  испытываю  к
ней  чувство  признательности.  Как-то  у  нее  случилась  со  мной
обмолвка:  «У  Нино  большой хвост...»,  что  также  способствовало
прояснению моего сознания.
   С   младшими  научными  сотрудниками  у  меня  отношения   более
отдаленные. Среди них две перезрелые «мэ-нэ-эски», дамы под – и  за
пятьдесят,  не  защитившие в свое время кандидатских диссертаций  –
Ариадна и Маквала. Ну, еще один мэ-нэ-эс – Эка. Она моя сверстница,
и  всегда  восхищается Адой, неважно, по какому  поводу,  например:
«Ада-очень-очень умная, у нее прабабушка была немкой».
   Я   присматриваюсь  к  Аде...  Трудно  не  заметить  угловатость
пластики,  шумное дыхание. Говорит и жестикулирует –  залпами.  Ей,
видимо,  остро не хватает сцены. Вот вкрадчиво, с поджатыми губами,
подстраивается к собеседнику, а когда тот расслабился, с присказкой
– «Я ведь, любя, подъелдычиваю!» – нападает.
   Другая   –   Маквала  (Мака),  дочь  работающего  в   нашем   же
пространстве профессора, ведет себя ровнее, но отличается тем,  что
надоевших ей больных любит сплавлять младшим коллегам, в частности,
мне.
   Эти   двое,  по  сути,  здесь  не  работают.  Психиатрия,  можно
сказать, не является их профессией. Она для них хобби.
   Озабоченная  своим  бесплодием  Эка,  что  тоже  обсудили  в  ее
отсутствие   коллеги,  не  имеет  возможности  полностью   отдаться
интересной  для  нее  работе: она страдает...  в  том  числе  и  от
отсутствия  собственной квартиры. Они с мужем,  оба  из  провинции,
жилплощадь   снимают.  Муж  у  нее  –  перспективный  комсомольский
работник.  Она  очень  гордится мужем, а  еще  и  тем,  что  она  –
грузинка.
   
   Питье  чая,  так  смачно начатое во время утренней  пятиминутки,
растягивалось  часа  на  два. Правда, и теперь,  как  утром,  дверь
периодически открывалась, и в нее просовывалось лицо, а  то  и  вся
фигура  какого-нибудь страждущего больного с просьбой  уделить  ему
внимание.
   Но  сидящие  в  белых халатах вооружены разнообразными  методами
самосохранения, чаще применялся самый примитивный из них.
   –  Мы заняты... потом... закрой дверь! – повелительно восклицала
Нино,  решительно жестикулируя, так, что посягнувший на  нее  лично
или   на   ее  свиты  внимание  понуро  и  безропотно  ретировался.
Встречались,  конечно, менее ординарные больные,  такие,  например,
как Марик Шаер.
   Его  высохшая фигура, давно потерявшее всякую пластику движений,
была  телом  Арлекина. Заводные руки-ноги, казалось, сами  по  себе
проделывали  скабрезные штуки, застывая на мгновения в  неприличных
жестах,   а   обтянутый   очень  сухой,  прямо-таки   пергаментной,
шелушащейся   кожей  скелетообразный  череп  все   время   скалился
умопомрачительной  улыбкой. Два живых шарика в  глубоких  глазницах
горели постоянным желанием что-нибудь сотворить.
   –  Нино!  Нино! – утробным голосом взывал Марик Шаер  и,  сделав
несколько  осторожных, крадущихся шагов вперед, тоненьким,  вычурно
вытянутым,  указательным  пальцем пытался  дотронуться  до  тучной,
топорообразной, фигуры завотделением.
   –Прочь! – довольно спокойно, но с силой открещивается сидящая  к
нему   спиной,  поначалу  даже  не  соизволив  обернуться.  И  все!
Достаточно!   Глубоко   деградированный,  проказливый,   сексуально
расторможенный Марик, которого с большим трудом удается утихомирить
кому-нибудь  другому, и сейчас уже проникший внутрь  ординаторской,
начинает опасливо пятиться перед все-таки поднявшейся и наступающей
на  него  массивной  женской  фигурой в распахнутом  белом  халате,
приговаривая:
   – Я – что? Я – ничего! Я пошутил, Нино!
   –Испарился!  –  улыбаясь, торжествующе подводит  итог  инциденту
большая   Нино,  делая  упор  в  сторону  Эки,  самой  молодой   из
находящихся в комнате врачей. Вот так, мол, с ними надо!
   До  меня  вдруг доходит, что они, Нино и Нана, два  практических
врача (к категории которых отношусь и я), не любят свою работу.
   Я  ухожу из отделения домой, но это видимость. На самом  деле  я
не  могу  уйти.  Ночами, лежа в своей кровати, вместо  того,  чтобы
отдыхать, думаю о них. Обо всех – больных и здоровых.
   Для  меня  запоздавшая новость, что многие  психиатры  не  любят
свою  работу,  что  смотрят на этих несчастных как  на  бракованное
человеческое мясо. И как его много!
   «Мясо»  -условный  термин. Это, конечно, от боли.  Ясно,  что  в
данном  случае  «мясо» – синоним плоти, а у  меня  тошно  на  душе,
поэтому я и выражаюсь так грубо и жестко.
   А  кто  это  –  бракованный  материал?  В  частности,  Малхаз?..
опухший тридцатичетырехлетний молодой мужчина. Он давно уже ходит в
безнадежных  шизофрениках, но замечательно вежлив. И вежливость  не
наносная,   а   удивительно   интеллигентская.   И   меня   терзает
неразрешимая загадка: почему больной, в чем-то дефектный, Малхаз  в
межчеловеческом общении – интеллигентен, а моя здоровая  заведующая
Нино и ее ординатор – как...
   А Малхаз сегодня при встрече со мной на дежурстве, в коридоре:
   –  Мой  хрупкий доктор! Разрешите поцеловать вашу ручку...  –  и
поцеловал при всех.
   Что   объединяет   их,   людей   из  «бракованного»   материала,
шизофреников  разных возрастов, принадлежащих к  разным  социальным
слоям, в эту когорту благородно благодарных? Впрочем, стоит ли так,
почти по-марсиански, удивляться?
   Надо   лишь   хорошенько   вспомнить  свое   детство,   болезни,
черноглазую  худощавую Русудану, участкового  педиатра,  успевавшую
выслушать не только мои сердце и легкие, но и лично меня. Вижу  как
наяву  ее нежно-ироническую улыбку, чувствую легкие, бережные,  при
косновения ее рук... Любимый доктор моего детства, где ты сейчас?
   Чувство  благодарности  –  это  не  я  открыла  –  замечательное
чувство  как тест на положительность человека. И пусть  его,  этого
человека, не считают нормальным!
   
   Случай,  первый  и последний такого рода в моей профессиональной
практике,  произошел неделю назад, перед самыми летними  отпусками.
Уже  не помню, кто потом мне поведал предысторию, кажется сама Геор
гиевна.
   Перезрелые  мэ-нэ-эски  сидели в своей комнате  и  болтали.  Ада
рассказывала Маквале, как вчера была в гостях. Шумно вошла Нино.
   –Мака! Когда ты Нугзара выпишешь? Ты ведь уходишь через два  дня
в отпуск!
   –Он  еще  не  готов  к  выписке,  –  в  голосе  Маквалы  сквозит
неуверенность:  она  побаивается  возможной  грубости  со   стороны
завотделением, хотя та и не ее непосредственная начальница,
   –Что значит – не готов? Уходишь – давай выписывай!
   –  Нино,  как  странно ты рассуждаешь... у него еще  вчера  были
галлюцинации.
   –Мака!  Галлюцинации  у него могут быть всегда.  Ты  лечила  его
модитеном-депо?
   – А как же, Нино! За кого ты меня принимаешь?
   –Ну,  не  знаю  тогда... значит, надо переводить в больницу  для
хроников...  ты  прекрасно  знаешь,  куда.  Давай  пиши  переводной
эпикриз.
   –Ты не сделаешь этого, Нино, – просительно заговорила Маквала  и
добавила, – пусть наша новая доктор его полечит.
   –Новая,   новая...  –  ворчливо,  но  гораздо  мягче  произносит
заведующая,  –  ты  ведь так избаловала его, что он  никого,  кроме
тебя, не признает. Хочешь, чтобы у нас из-за тебя конфликт был?
   Именно тогда я постучалась в комнату к «мэ-нэ-эскам».
   –На  ловца и зверь бежит, – обрадовалась Маквала. – Дорогая!  Вы
ведь полечите без меня Нугзара?
   –Как решит заведующая.
   –Вот  видишь,  Нино, – улыбается Маквала, – ты не волнуйся,  она
справится.
   На   следующий   день  Нугзар  остановил   меня   у   дверей   в
ординаторскую.
   – Я хочу выписаться, отпустите меня!
   –К сожалению, пока невозможно.
   –А когда будет возможно?
   –Вы  ведь знаете, я для вас новый врач. Сегодня приглашу вас для
беседы, и мы обсудим ваши проблемы.
   – Доктор Маквала уходит в отпуск... когда?
   –С завтрашнего дня. Разве она вам этого не сказала?
   –Кто  вы  такая?..  откуда взялись?.. наши врачи  –  хорошие,  а
вы... никуда не годитесь! – выкрикнул он мне в лицо и ушел.
   Он  крикнул  довольно  громко  у  самой  двери  ординаторской  и
скрылся  в  палате. Я вошла в ординаторскую и села  за  свой  стол,
подумала: что же мне теперь делать? В комнате находилась  Эка,  она
что-то  писала.  Конечно, она все слышала, но  не  сказала  мне  ни
слова.
   Через  час Нугзар подошел ко мне в коридоре и попросил прощения.
Я  повела себя так, как и должна: на больных не обижаются!  Но  как
далеко на самом деле мне было до истинного прощения.
   Об   эпизоде  в  отделении,  конечно,  прослышали.  Оказывается,
больной подходил к кому-то из врачей и каялся – что я сказал! что я
наделал! – еще до того, как пришел просить прощения у меня.
   –Вы   его   простили?  –  спросила  меня  научный   руководитель
отделения на следующий день. Меня разобрала злость:
   –А почему это вас так интересует?
   Видимо,  она хотела подсказать мне, что нет другого выхода,  что
мне  необходимо научиться прощать в душе, если я хочу оставаться  в
психиатрии,  поскольку  и  в будущем не  застрахована  от  подобных
случаев.
   Но    единственной,   кто   по-настоящему,   по-дружески,   меня
поддержал,  оказалась  пенсионерка Екатерина, приходящий  терапевт.
Она, прослышав об инциденте, сообщила мне:
   –Я сказала Нугзару: хоть ты и больной, а обижать людей нельзя.
   Я думаю, выходка Нугзара была спровоцирована.
   Он  пролежал у нас целое лето и как-то, опять виноватясь, сказал
Натэле  Георгиевне, когда научные сотрудники вернулись из  отпуска:
«Я же извинился». Каким нормальным он оказался! Наверное, потому  –
я  всегда  так думала – что сумасшедшие не вписываются в социальное
бытие,  они  разрушают его для себя, остается одна  душа,  без  хит
ростей – в одеянии мимики, пластики и т. д. За что я и люблю их.
   
   Так  вот...  вчера была суббота. Муж с утра сел за  стол  и  мне
предложил:
   –Давай займемся делом!
   –Нет!.. ничего не выйдет. Мне надо разрядиться. Сказала,  а  как
разрядиться, и сама не знала. В рестораны мы с ним не  ходим  –  не
привыкли,  да  и  вообще...  не  по карману.  Парк  рядом  с  домом
родителей – надоел... кино, театр – все не то. Почему-то захотелось
в  зоопарк!  И,  как ни странно, оно состоялось, это путешествие  в
зоопарк.
   Дочь,  школьница, на каникулах в пионерлагере, а мама ее,  почти
бальзаковского возраста, захотела в зоопарк и потащила-таки  вполне
благоразумного ее папу. Звала, звала его с утра – выбрались из дому
только  в  двенадцатом  часу. И, конечно,  на  территории  зоопарка
оказалось  уже  больше  людей, чем зверей,  а  я  так  нуждалась  в
обратном.
   Летом в нашем городе очень знойно. Звери выглядели скучно,  даже
обезьяны,  не говоря о тиграх и львах, которые проявляли равнодушие
ко  всему  на  свете, а точнее, попросту спали в своих  тюрьмах.  И
только  белый медведь затравленно, как умопомешанный,  ходил  взад-
вперед  в  своей  одиночной клетке. На нас, зрителей,  не  смотрел,
поматывая  головой из стороны в сторону. И муж первый  предположил,
что он – не в себе.
   –  А  что,  –  сказал  он,  –  помести человека  в  ненормальные
условия,  и  он  станет  ненормальным, а это –  ненормальный  белый
медведь.
   Мысль  мужа  мне показалась неожиданно резонной.  Было  грустно.
Грусть пронизывала и клетки-террариумы, где иод ярким электрическим
светом – чем не пытка эта лампочка-громадина в маленьком стеклянном
ящике? – на сером, почти бесцветном песке лежали, свернувшись  клуб
ками, серые и пятнистые змеи. Некоторые из них казались мертвыми. И
лишь  пара тоненьких, узеньких, блекло-серых глистообразных существ
медленно вытягивала свои тела. Медленно, так медленно, что  за  все
время  нашего наблюдения за ними, а пробыли мы возле них  не  менее
четверти часа, ни на сантиметр своего местоположения не изменили.
   Змей  становилось жаль все больше. Мне подумалось: ради чего  их
так немилосердно освещают? Ради посетителей зоопарка? Неоправданно!
Сейчас   солнечная   погода  и  достаточно   хорошее   естественное
освещение. Но вот зачем террариумы поместили в проходную неказистую
комнатенку,  чем-то  напоминающую  склад?  Возможно,  именно  из-за
электросветовой пытки змеи и выглядели почти мертвыми.
   Немного  порадовал  бегемот. Грузный,  серо-буро-малиновый,  он,
нажевав  после  сена  слюну  в углах своего  огромного  рта,  решил
искупаться  и с достоинством отправился в другой отсек камеры,  где
была  вода.  Плюхнулся  в застойно-болотную  жижу  ядовито-зеленого
цвета,  в  которой  плавал  разный мусор,  в  частности,  коряги  с
ветвями,  и  пустил  струйки через ноздри, затем отфыркнулся.  Этот
бегемот мне понравился. Он казался уравновешенным и мудрым, явно не
унывал  и  как-то  ассоциировался с моим детством. Я  почувствовала
себя немного лучше.
   В  привилегированном положении находился только морской лев:  он
плескался в прохладе довольно просторного бассейна, форма  которого
напоминала  лекало. Живая свежая вода бодро журчала  из  опущенного
внутрь  шланга. Над всей этой обителью стояло дерево с  раскидистой
кроной,  и  лев  демонстрировал себя. Словно  торпедируя  невидимую
цель,  он  носился  взад и вперед, а как достигал  одного  из  двух
полюсов  вытянутого в длину, несмотря на извитую  форму,  бассейна,
так  горделиво вытягивал голову стояком из воды: смотрите, мол, как
умею!
   Направляясь  в зоопарк, я прихватила с собой записную  книжку  и
авторучку.  Мечтала:  сядем где-нибудь в  тени,  купим  мороженого,
может  быть,  я  запишу свои мысли, и станет легче моей  длительное
время ноющей душе.
   Мороженого  не оказалось. Мы не посидели, поскольку  не  нашлось
свободных  скамеек. Дошли до проспекта. Мороженого не  продавали  и
там.
   Но  все  это  было  вчера. А вот сегодня, на второй  день  после
описанного мной незавидного путешествия в зоопарк, я ощущаю  вновь,
что мне не хватает зверей.
   
   «Доктор!»  –  так  обращается  ко мне  утром  Щеглов.  Он  очень
душевно  произносит  это слово. Уложен к нам  на  обследование  как
призывник.  Мне  почему-то  он особенно приятен.  Даже  имечко  его
дурацкое, Руслан, не раздражает. Хотя фамилия звучит гораздо лучше.
   Сегодня  он  уходит  домой.  Так быстро  пролетели  две  недели.
Поскольку  наш научный руководитель в отпуске, в комиссию  включили
Варамидзе.  И хотя ничего особенного у обследуемого не нашли,  все-
таки  «психопатию» поставили. В армию Щеглов не пойдет, что  ему  и
требовалось. Но психопат ли он?.. Еще одно меня волнует  –  секрет,
который мне пока не открыт. Откуда такой сын у простой матери? И не
в том суть, что она – буфетчица в каком-то третьеразрядном питейном
заведении  и  на лицо ее лишний раз не взглянешь – не захочется!  –
выглядит  придонной мутью, а вот сын ее – чистым ручьем! Откуда  он
взялся такой? Какой-то отец-проходимец кинул свое семя и удалился?
   Забирая  сына домой, буфетчица, как бы возмущаясь,  но  с  плохо
скрытым восхищением мне сказала:
   –Доктор!  Он  хочет найти такую работу, чтобы  не  утомляться  и
чтобы полный карман денег.
   Я совершенно искренне удивилась:
   –Да  чем же тогда для него не работа – работа официанта?  Будет,
как его брат, работать в ресторане. Ему с его выигрышной внешностью
– подойдет.
   –Нет,  доктор! Там надо гнуть спину, услуживать, – возразил  мне
Щеглов.
   –А  ты не хочешь гнуть спину! Но скажи, пожалуйста, на какую  же
работу ты со своим средним образованием можешь рассчитывать?  (Nota
bene – доперестроечные времена!)
   – Доктор, он хочет жениться на богачке! – опять встревает мать.
   –Нет,  доктор!  –  самоуверенно возражает Щеглов.  –  Я  смотрю,
чтобы женщина была  хорошо одета, затем – красива, значит, будет  и
здорова.
   Они с матерью уходят.
   Вот  так  философия!..  А  мне  все  не  хочется  терять  образ,
придуманный мною. Но, помимо своей воли, я вспоминаю:  у  матери  –
четверо  сыновей,  двое  –  пожарники,  один  –  официант,  а  этот
младшенький, по ее словам, – самый любимый, потому избалованный,  и
неизвестно, что с ним будет. И вдруг меня с опозданием осеняет: как
здорово бы ему подошла армия!
   
   Это  лето  способствует моим метаморфозам. Мы с  Наной  вот  уже
неделю без Нино. Нана – как старая, больная, но еще мощная волчица.
Она, по-прежнему, несет па себе главную нагрузку отделения, больных
у  нее  больше, чем у меня. Но и я работаю с ней в паре  на  полную
катушку. Надо бы мне не обижаться на грубость напарницы, а пожалеть
ее.
   Когда  же  кончится  лето, а с ним и авральное  состояние?..  На
днях я снова уговорю мужа отправиться в зоопарк. Эти путешествия  в
зверинец действуют на меня благотворно.
К содержанию || На главную страницу