Вячеслав БОЯРСКИЙ

ЧЕЛОВЕК ТОЛПЫ НА НОЧНЫХ ДОРОГАХ: ЭДГАР АЛАН ПО И ГАЙТО ГАЗДАНОВ

   
   Наша  работа посвящена попытке доказать влияние новеллы Э.А.  По
«Человек  толпы»  (1840)  (далее – ЧТ) на документальный  роман  Г.
Газданова «Ночные дороги» (1939-1941) (далее – НД). Данный  вопрос,
насколько   нам   известно,  ещё  не  привлекал  исследовательского
внимания.  Учитывая  особый  интерес к фигуре  Эдгара  По,  который
Газданов  проявлял  на  протяжении всей жизни  (упомянем  лишь  его
статью  «Заметки об Эдгаре По, Гоголе и Мопассане» (1929) и рассказ
«Авантюрист»   (1930),   героем  которого   является   американский
романтик), факт знания Газдановым текстов По кажется очевидным.
   Рассмотрим    содержание    новеллы   американского    писателя.
Рассказчик (повествование имеет форму Ich-Erzдhlung) сидит  осенним
вечером  в  лондонской  кофейне;  он  выздоравливает  после  долгой
болезни  и  поэтому  чувствует себя в особом  состоянии  «острейшей
восприимчивости» [2, с. 278]. Толпа, проходящая перед  его  взором,
вызывает у него неподдельный интерес; он с наслаждением погружается
в  «созерцание улицы» [2, с. 278]. Сначала характер его  наблюдений
«абстрактный и обобщающий» [2, с. 278]: «Я рассматривал прохожих  в
целом  и думал о них собирательно» [2, с. 278] (этот этап никак  не
иллюстрирован). Далее, перенастроив свою аналитическую «оптику», он
переходит к следующему – более конкретному – этапу: «...я перешёл к
подробностям   и   начал   с  пристальным  вниманием   разглядывать
бесчисленное разнообразие фигур, одежд, осанок, походок, обликов  и
выражений  лиц»  [2,  с.  278-279].  Вначале  остриё  его   анализа
направлено на два разных типа людей, отличных по поведению в толпе:
первый  тип,  подвергаясь неизбежным толчкам, не  раздражается,  но
сосредоточен на задаче пробраться сквозь толчею; второй тип,  более
погружённый  в себя и рассеянный, движется не столь успешно.  Затем
рассказчик-наблюдатель  переключает своё  внимание  на  определение
социальной и профессиональной стратификации  людей в толпе; базовым
признаком  является одежда; рассказчик выделяет людей  в  приличной
одежде   («Они  были,  несомненно,  дворяне,  коммерсанты,  юристы,
лавочники,  биржевые маклеры…» [2, с. 279]) и остальных (видимо,  в
одежде,  отступающей от «приличной», выделяющейся). Среди последних
он   с  разной  степенью  внимания  рассматривает  «племя  клерков»
(выделяя  два его разряда: клерков младших и старших),  карманников
высокого   класса,   игроков  и  авантюристов.   Далее   рассказчик
оговаривает   свой  «спуск»  по  лестнице  того,  «что   называется
благопристойностью»  [2,  с.  280] и обнаруживает  здесь  следующие
«более  утаённые и глубокие предметы для размышлений» [2, с.  280]:
евреев-разносчиков, нищих-профессионалов, хилых инвалидов, скромных
девушек-работниц,  падших женщин «всех родов и  возрастов»  [2,  с.
280],  пьяниц,  «…а  помимо  них, видел я пирожников,  носильщиков,
угольщиков,    трубочистов;   шарманщиков,    вожаков    обезьянок,
балладников  –  и  певцов, и продавцов; оборванных ремесленников  и
изнурённых мастеровых всякого рода...» [2, с. 280-281].
   Проходит время – изменяется характер толпы, освещение –  и  сама
атмосфера  наблюдаемого объекта: «Ночь становилась более  глубокой,
усугублялся   и  мой  интерес  к  зрелищу;  ибо  коренным   образом
переменился  не  только общий характер толпы  (более  приличные  её
черты исчезали с постепенным уходом порядочной части публики, а те,
что  грубее,  делались  всё резче и рельефнее  по  мере  того,  как
позднее  время  выводило из нор всё, что есть  гнусного),  но  лучи
газовых  фонарей...  одержали  верх  и  залили  всё  судорожным   и
вульгарным  блеском...»  [2,  с. 281].  Эти  изменения  приводят  к
очередному этапу наблюдения: «Бредовые эффекты освещения  захватили
меня, и я начал изучать отдельные лица...» [2, с. 281]. Наблюдателю
кажется,  что  особое состояние, в котором он пребывает,  позволяет
ему,  бросив один лишь взгляд на лицо человека в толпе, «за краткий
миг  прочесть историю долгих лет» [2, с. 281]. Внезапно в поле  его
зрения  попадает  лицо дряхлого старика, облик которого  «мгновенно
привлёк  и  поглотил  всё моё внимание совершенною  неповторимостью
выражения»  [2,  с.  281]. «Мгновенная аналитика»,  столкнувшись  с
уникальным  объектом,  «даёт  сбой»:  рассказчик  не  в   состоянии
структурировать полученные противоречивые впечатления («...в голове
моей парадоксально возникли представления об осторожности, обширном
уме, нищете, скряжничестве, хладнокровии, злобности, кровожадности,
злорадстве,  весёлости,  крайнем ужасе, бесконечном  –  глубочайшем
отчаянии»  [2,  с.  281]). Если «истории» других людей  поддавались
аналитическому  усилию сразу, то эта требует более одного  взгляда.
Сложность   задачи,  тайна,  которую  воплощает  старик,   вызывает
неподдельный интерес рассказчика; он начинает незаметно следить  за
стариком, и эта слежка длится почти сутки. Выясняется, что  старик,
во-первых,  беспрерывно движется, во-вторых, ищет  места  скоплений
людей, в-третьих, именно в местах таких скоплений словно набирается
сил. Преследователь-аналитик приходит к следующему выводу: «Старик,
–  сказал  я себе, – олицетворённый дух глубокого преступления.  Он
отказывается  быть  один.  Он  –  человек  толпы.  Тщетно  было  бы
следовать за ним, ибо я не узнаю большего ни о нём, ни о его делах»
[2,  с.  284]. И в этом выводе происходит возвращение к  начинающей
новеллу  теме тайн, «которые не позволяют себя разгласить»  [2,  с.
278].   Наметив  в  начале  произведения  парадоксальные  в   своей
непознаваемости  объекты внутреннего мира  человека,  рассказчик  в
итоге  сталкивается именно с таким объектом познания – и убеждается
в незыблемости и непроницаемости его границ.
   Рассмотрим НД через призму новеллы По.
   Уже  начальный эпизод НД оказывается в этом аспекте  чрезвычайно
интересен. Рассказчик сообщает, что несколько дней назад  во  время
работы  он  глубокой ночью увидел маленькую инвалидную трёхколёсную
тележку;   далее  сообщается:  «Я  приблизился,  чтобы   лучше   её
рассмотреть;  в  ней  сидела закутанная,  не-обыкновенно  маленькая
старушка;  видно  было  только ссохшееся  тёмное  лицо,  уже  почти
нечеловеческое, и худенькая рука того же цвета, с трудом  двигавшая
руль. (…) Куда могла ехать ночью эта старушка, почему она оказалась
здесь, какая могла быть причина этого ночного переезда, кто  и  где
мог  её  ждать?  Я смотрел её вслед, почти задыхаясь от  сожаления,
сознания совершенной непоправимости и острого любопытства, похожего
на физическое ощущение жажды. Я, конечно, не узнал о ней решительно
ничего.  Но  вид  этого  удаляющегося инвалидного  кресла...  вдруг
пробудил  во  мне  то  ненасытное стремление  непременно  узнать  и
попытаться понять многие чужие мне жизни, которое в послед-ние годы
почти не оставляло меня. Оно всегда было бесплодно, так как у  меня
не  было времени, чтобы посвятить себя этому. Но сожаление, которое
я  испытывал от сознания этой невозможности, проходит через всю мою
жизнь»  [1, с. 463]. Мы видим рассказчика, который уже долгие  годы
находится  в  особом  состоянии «ненасытного стремления»  узнать  и
понять «многие чужие жизни»; у По рассказчик испытывает аналогичный
импульс:  «Я испытывал покойный, но пытливый интерес ко всему»  [2,
2.  278].  Отметим,  что  с появлением старика  «покойный  интерес»
рассказчика  к  окружающему  принципиально  меняется:  «И  возникло
страстное желание не упускать старика из виду – побольше  узнать  о
нём» [2, с. 281].
   Сами  объекты  «острого любопытства» – старушка  у  Газданова  и
старик  у  По – также имеют набор совпадающих черт. Во-первых,  это
мотив старости. Во-вторых, мотивы маленького роста и слабости: у По
рассказчик, догнав старика, рассматривает его как следует и  видит,
что он «малого роста, очень тощий и, видимо, очень хилый» [2, 281];
«необыкновенно маленькая» старушка», её ссохшееся лицо и  худенькая
рука  –  вот  то, что видит газдановский повествователь. В-третьих,
совпадает мотивный комплекс загадочного движения по ночному городу;
общим,  кроме  того,  является  и сам парадокс  движения  человека,
казалось  бы,  неспособного к такому движению: у  По  хилый  старик
парадоксальным    образом   оказывается   способен   безостановочно
передвигаться  по  городу в течение суток;  у  Газданова  таким  же
парадоксом   является   сам   факт  самостоятельного   передвижения
«необыкновенно  маленькой» старушки. В-четвёртых,  совпадает  мотив
нераскрытой  тайны:  ни  тому, ни другому  рассказчику  не  удаётся
узнать  тайну объекта своего «исследования»; здесь, однако, заметна
и   существенная  разница:  у  По  наблюдатель  активен   и   легко
превращается в тайного преследователя, что позволяет ему не столько
узнать,  сколько  понять старика и тип его тайны,  у  Газданова  же
рассказчик (в рассматриваемом эпизоде) способен лишь на минимальную
активность  (приблизиться,  но не пойти  следом),  его  «ненасытное
стремление» узнать чужую жизнь словно заблокировано – и  выражается
не  столько  в  действиях,  сколько в  горьких  ламентациях  об  их
невозможности.  Пятым  совпадающим  мотивом  является  здесь  мотив
«нечеловеческого»  в облике объектов наблюдения.  У  По  о  старике
сообщается: «...заметив его, я прежде всего подумал, что,  если  бы
его  увидел Ретц, то он бы в значительной мере предпочёл его  своим
собственным  воплощениям  врага рода человеческого»  [2,  с.  281];
старик, таким образом, оказывается похож на дьявола. Старушка же  у
Газданова,  тёмное лицо которой «уже почти нечеловеческое»  [1,  с.
463],  напоминает  не  столько пришельца из другого  мира,  сколько
человека,  готового в любой момент в этот другой  мир  отправиться,
стоящего одной ногой в могиле, но демонстрирующего неожиданную  для
своего состояния «сверхспособность» двигаться.
   Другой  фигурой  НД, которую следует сопоставить с  таинственным
стариком  в  ЧТ, является Ральди. Общими для этих персонажей  будут
следующие мотивы и мотивные комплексы: а) старости (Ральди –  самый
старый  «женский» персонаж НД); б) передвижения по  ночному  городу
(героиня вынуждена в пожилом возрасте зарабатывать проституцией  по
ночам);  в) некогда богатого человека, впавшего в нищету (у старика
под  ветхим сюртуком блестит бриллиант; проститутка Ральди когда-то
была  известнейшей дамой полусвета и владела состоянием в  двадцать
миллионов  франков);  г)  страстей  (своё  впечатление  от  старика
рассказчик  описывает  так: «…в голове моей парадоксально  возникли
представления об осторожности, обширном уме, нищете, скряжничестве,
хладнокровии,  злобности,  кровожадности,  злорадстве,   весёлости,
крайнем  ужасе, бесконечном – глубочайшем отчаянии»  [2,  с.  281];
такой  набор  черт  характеризует человека  с  сильными  страстями;
Ральди объясняет рассказчику своё нынешнее плачевное состояние тем,
что  «страсть  сильнее  всего»  [1, с.  505]);  д)  исключительного
интереса,  своего рода «таинственной харизмы» (на протяжении  всего
романа  рассказчик пытается раскрыть тайну Ральди; тем же  самым  –
тайной старика – занят рассказчик у По).
   Вернёмся  к фигурам рассказчиков. Очевидным совпадением является
сама   форма  повествования:  оба  произведения  имеют  форму  Ich-
Erzдhlung.  Другой  чертой  сходства становится  особое  внутреннее
состояние   обоих  рассказчиков:  происходящее  у  По   во   многом
определяется  именно  этим состоянием, которое характеризуется  (а)
повышенной  восприимчивостью ко всему происходящему  вокруг  и  (б)
особой  остротой и скоростью аналитических реакций. Происходящее  в
НД   также   можно  частично  объяснить  особыми  способностями   и
состоянием  рассказчика.  Для  героя  НД  тоже  характерна   особая
скорость  восприятия  (и реакций), связанная с многолетней  работой
шофёром  («...долгие  годы шофёрского ночного  ремесла,  требующего
постоянного   зрительного  напряжения  …,  развили   эту   быстроту
зрительного  впечатления  во  мне...  до  размеров  необычных   для
среднего   человека...»  [1,  с.  495])  и,  кроме   того,   особые
мнемонические способности («Я запоминал навсегда однажды  увиденное
лицо  женщины, помнил свои ощущения и мысли чуть ли  не  за  каждый
день на протяжении многих лет...» [1, с. 481]). Он тоже находится в
особом  состоянии,  которое определяется двумя  модусами.  С  одной
стороны,  им  владеют два взаимоисключающих чувства –  презрение  и
жалость: «У меня не было предвзятого отношения к тому, что я видел,
я  старался избегать обобщений и выводов: но, помимо моего желания,
вышло  так, что два чувства овладевают мною сильнее всего, когда  я
думаю  об  этом, – презрение и жалость» [1, с. 464-465]  (и  та  же
формула   в   несколько   видоизменённом  виде:   «Постоянное   моё
любопытство  тянуло меня к этим местам (предместьям  Парижа.  –  В.
Б.),  и  я  неоднократно обходил все те кварталы Парижа, в  которых
живёт  эта ужасная беднота и эта человеческая падаль..., и  у  меня
сжималось  сердце  от жалости и отвращения» [1,  с.  485].  Главным
желанием  газдановского  таксиста является  желание  оградить  свой
внутренний  мир – и «не быть всё же захлёстнутым той бесконечной  и
безотрадной человеческой мерзостью, в ежедневном соприкосновении  с
которой  состояла  моя  работа» [1, с. 465]. Отсюда  можно  сделать
закономерный  вывод, что рассказчик в НД так же, как  и  герой  По,
обладает  повышенной восприимчивостью к происходящему  –  и  именно
этой «тонкокожестью» и вызвана хорошо осознаваемая им необходимость
защиты  от  «ночного  мира».  С другой  стороны,  его  поведение  и
поступки  чаще  всего мотивируются любопытством:  а)  показательный
начальный   эпизод   со  старушкой:  «...это  любопытство   было...
непонятным  влечением...» [1, с. 463] и «Я смотрел ей вслед,  почти
задыхаясь   от...  острого  любопытства,  похожего  на   физическое
ощущение жажды» [1, с. 463]; б) «...бескорыстному моему любопытству
ко  всему,  что  окружало меня...» [1, с. 464]; в) «Постоянное  моё
любопытство тянуло меня к этим местам...» [1, с. 485]; г) «...я всё
же  пошёл,  подчинившись обычному моему любопытству ко  всему,  что
меня  не  касалось»  [1,  с.  551]; д)  «Я  испытывал  нечто  вроде
непонятного  и  острого  любопытства  ко  всему  этому  нелепому  и
трагическому недоразумению, но одновременно с любопытством  во  мне
поднималось   столь   же  непонятное  и  столь  же   необоснованное
отвращение,  так,  точно  я должен был войти  в  помещение,  воздух
которого  отравлен невыносимым запахом тления» [1, с.  559].  Модус
«презрения и жалости», с одной стороны, и «любопытства», с  другой,
характеризует странность и особость внутреннего состояния аналитика
в  НД. Отметим, что любопытство является лейтмотивным поведенческим
импульсом  и  у  По: а) «Я с большим любопытством следил  за  этими
господами...»  [2,  с.  279];  б)  «Эти  наблюдения  увеличили  моё
любопытство,  и я решил следовать за незнакомцем,  куда  бы  он  ни
направился»  [2,  с.  282];  в)  «...принял  твёрдое   решение   не
расставаться  с  ним, пока хоть в какой-то мере не удовлетворю  моё
любопытство относительно него» [2, с. 283].
   В  произведениях  во  многом совпадает как сам  тип  наблюдаемой
пространственной динамики, так и время действия: у По  это,  прежде
всего,   хаотичное   на  первый  взгляд  передвижение   старика   и
преследующего  его  наблюдателя  по  вечернему  и  ночному  городу,
маршрут   его  определяется  местами  скопления  людей,  в  которых
нуждается старик; у Газданова это такое же передвижение по  ночному
городу  таксиста-наблюдателя на своей машине,  определяемое  прежде
всего  поиском клиентов, которых, естественно, легче всего найти  в
местах людских скоплений (общим для произведений становится и мотив
знания ночного города, которое демонстрирует как старик у По, так и
нарратор-таксист у Газданова).
   Рассмотрим  объекты анализа рассказчиков-аналитиков.  Герой  ЧТ,
как мы уже писали выше, занят анализом сначала себя (своего особого
состояния), затем психологических типов людей в толпе, социальных и
профессиональных  страт (которые, отметим, легко  «раскрывают  свои
тайны»)  и, наконец, странного старика, героя-оригинала, чью  тайну
ему  раскрыть,  увы,  не  удаётся.  Если  подсчитать  рассмотренные
объекты  второй группы (социальные и профессиональные  страты),  то
оказывается, что, несмотря на малый объём новеллы, с той  или  иной
степенью  внимания  рассмотрены  десять  страт,  а  упомянуты   ещё
шестнадцать. Герой-рассказчик НД занят тем же: он анализирует себя,
социальные  и  профессиональные страты (их  двенадцать,  а  именно:
проститутки,  рабочие (французские и русские), эмигранты,  бродяги,
сутенёры,  нищие, завсегдатаи Больших бульваров, служащие,  шофёры,
профессиональные  воры,  учёные,  аббаты)  –  и  героев-оригиналов,
которых  в  НД  оказывается много больше, чем у По (двадцать,  если
быть точным: старушка в инвалидной коляске, «человек с усиками», m-
r  Мартини, счастливый гарсон, Платон, русский интеллигент-рабочий,
Федорченко,  русский генерал-рабочий, Ральди, нотариус,  безымянный
политик, Куликов, Алиса Фише, Сюзанна, Васильев, Саша Семёнов, Катя
Орлова,  Иван  Петрович, Иван Николаевич, Леночка).  Принципиальным
отличием,  на  первый  взгляд, кажется тот факт,  что  газдановский
анализ   героев-оригиналов  заканчивается  точным  «диагнозом»   их
болезни: рассказчик НД, внимательно следя за такими героями и желая
проникнуть  в  суть  их  личности,  с  беспристрастностью   учёного
определяет  этиологию  их психического или социального  «уродства».
Однако  среди  них  выделяются  два  персонажа,  «диагноз»  которых
оказывается   сформулирован  в  несколько  иной  тональности,   что
заставляет    читателя   усомниться   в    его    правильности    и
окончательности.  Эти персонажи – Ральди и Платон.  Таким  образом,
лишь  рассмотрение психологических типов людей в толпе  не  находит
аналогии у Газданова; остальные типы объектов анализа совпадают.
   Сравним  базовые  идеи, лежащие в основе  новеллы  По  и  романа
Газданова.  У  По  эта идея очевидна – во многом  благодаря  приёму
кольцевой композиции. Эта идея, как уже упоминалось, – идея  тайны,
которая не позволяет «себя разгласить» [2, с. 278]. Именно на такую
тайну  человеческого  сердца натыкается,  казалось  бы,  всемогущий
герой-аналитик  ЧТ, оказавшийся в финале красноречивым   свидетелем
существования  границ познания, которые не способны преодолеть  его
аналитический аппарат и упорство. Такая тайна – редкий  случай,  но
её  существование  бесспорно. Базовая идея НД  аналогичным  образом
даётся  в  начале  и  конце романа: в начале она формулируется  как
невозможность  узнать и понять многие чужие жизни [1,  с.  463],  в
конце же романа герой думает «о ночных дорогах и о смутно-тревожном
смысле  всех  этих последних лет, о смерти Ральди и  Васильева,  об
Алисе,  о  Сюзанне, о Федорченко, о Платоне, о том немом и  могучем
воздушном течении, которое пересекало мой путь сквозь этот зловещий
и  фантастический Париж – и которое несло с собой нелепые и  чуждые
мне  трагедии…» [1, с. 656] – и понимает, «что в дальнейшем я увижу
всё  иными  глазами; и, как бы мне ни пришлось жить  и  что  бы  ни
сулила судьба, всегда позади меня, как сожжённый и мёртвый мир, как
тёмные  развалины  рухнувших  зданий, будет  стоять  неподвижным  и
безмолвным  напоминанием этот чужой город далёкой и  чужой  страны»
[1,  с. 656]. Такой финал можно интерпретировать как подтверждающий
начальную идею романа: герою не удалось – в силу сложности  объекта
–  понять  смысл  увиденного им, однако даже понимание  собственной
неспособности  понять  уже привело его к принципиальному  изменению
точки зрения. При всём сходстве идей у По и Газданова очевидно и их
существенное  отличие:  у  По  «непознаваемая  тайна»   связана   с
отдельным  человеком,  у  Газданова же – с некоторой  констелляцией
событий  и судеб, которую герой пытается интерпретировать и которая
в  его  сознании  оказывается символически связана  с  тем  городом
(Парижем), в котором происходит действие романа. Иначе говоря, у По
не   позволяющая  себя  разгласить  (и  понять)  тайна  –   «сердце
человека», у Газданова – «сердце города». Отметим, что в новелле По
также есть неоднократные ремарки, подчёркивающие определяющую  роль
Лондона  в  происходящем  (своего рода  акварельный  набросок  темы
мегаполиса, уверенной рукой доведённый до резкости офорта в НД).
   Подведём   итоги  нашего  рассмотрения.  Почти   все   важнейшие
особенности  ЧТ  коррелируют  с  аналогичными,  mutatis   mutandis,
чертами  НД:  это и фигура любопытного рассказчика / наблюдателя  /
аналитика,  и  набор объектов его аналитических усилий  (социально-
профессиональные  страты, герой-оригинал), и  ключевая  идея  тайны
человеческого  сердца,  и  место и  время  действия.  Думается,  на
основании    вышесказанного   можно   утверждать,    что    богатая
интертекстуальная  палитра  НД  может  быть  дополнена  ещё   одним
произведением.
   
   
   ЛИТЕРАТУРА

   1.  Газданов Г. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. – М.: Согласие,
1996. – 720 с.
   2.  По  Э.  А.  Полное собрание рассказов. –  М.:  Наука,  1970.
(Серия «Литературные памятники») – 800 с.
К содержанию || На главную страницу