Ованес АЗНАУРЯН

ДЕВУШКА И ВСАДНИК

                           РАССКАЗЫ
   
   
   LA BOHEMA

   1
   Сентябрьское  утро  уже  давно  вошло  в  его  мастерскую,  и
солнечный  луч, заиграв на картинах, прошелся по  паркету  пола,
взобрался на стол, скользнул по мольберту и вспрыгнул на широкую
старую  тахту,  на которой спала Мария. Одеяло, весело  и  легко
соскользнувшее  на  пол,  обнажило  скульптуру  ее   неприкрытой
наготы, и на этом бело-матовом теплом мраморе теперь играли лучи
утреннего  солнца.  Спящая Мария действительно  была  похожа  на
скульптуру,  хотя  и не казалась неживой. В  ней  была  какая-то
теплота,  и еще казалось, что это обнаженное, безмятежно  спящее
тело излучает свет…
   Художник  Арно  захотел запечатлеть Спящую,  и  он  уже  взял
бумагу  и  карандаш, но раздумал. Он решил, что,  рисуя  ее,  он
помешает ее сну, а мешать ей ему не хотелось.
   Пусть  спит, подумал художник, улыбнувшись. А я буду смотреть
на нее.
   И  он  смотрел на спящую Марию, сидя на низеньком табурете  в
темном углу мастерской и пыхтел своей неизменной трубкой.
   У  Художника  Арно  были  длинные,  волнистые,  уже  тронутые
сединой  волосы, зачесанные назад и падающие на плечи,  а  также
густая,  опять-таки  седеющая борода. У него  был  широкий  лоб,
пересекающийся многочисленными линиями морщинок, и  сдвинутые  в
какой-то  постоянной сосредоточенности брови, из-под которых  на
вас  смотрели  очень грустные карие глаза.  В  них,  кроме  этой
большой, необъяснимой грусти, можно было прочесть еще и большую,
необъяснимую  усталость,  старческую усталость,  хотя  художнику
Арно  было  еще  сорок  два года. Он был очень  высокий,  худой,
сутулился постоянно, и в это сентябрьское утро 1995 года он  был
одет лишь в старые потертые джинсы, разорвавшиеся на коленях и в
пятнах краски. Теперь он курил свою трубку и смотрел на Марию.
   Кто  знает,  думал  он, может, эти минуты – самые  счастливые
минуты в моей жизни, и, может быть, такого уже никогда не будет.
Не  будет  именно  вот  этого  ощущения  счастья,  которого,   в
принципе, ждешь всю жизнь…
   И  он  усмехнулся: кто бы мог подумать, что самые  счастливые
минуты в жизни можно пережить обычным сентябрьским утром, да еще
сидя на простом табурете! Но все равно: это – счастье. Вот оно –
молодое, красивое, спящее…
   Этой молодой, красивой, спящей, т.е. Марии было двадцать  два
года,  и  она училась в Художественном институте, что  на  улице
Исаакяна  в  Ереване, где художник Арно преподавал. Вчера  после
занятий  в  институте группа студентов пришла в  его  мастерскую
посмотреть  его новые работы. Когда все ушли, одна из студенток,
Мария, на способности которой Арно обращал особое внимание и  на
которую  без  какого-то внутреннего волнения  не  мог  смотреть,
осталась и сказала:
   –   Я  очень  давно  вас люблю… Я хочу выйти  за  вас  замуж…
Возьмите меня в жены…
   А художник Арно был вдовцом. Вот уже двенадцать лет…
   
   
   2
   Сентябрьское утро уже давно вошло в его мастерскую,  заиграло
на  картинах,  прошлось  по паркету пола,  взобралось  на  стол,
скользнуло  по мольберту, а оттуда вспрыгнуло на широкую  старую
тахту и стало озорничать.
   Спящий  на  тахте  художник  Арно открыл  глаза  и  посмотрел
вокруг.  Он  увидел опрокинутые стулья, несколько валяющихся  на
полу  картин. Стол был весь в лужах пролитого вина, водки, кофе;
на  столе  были  грязные,  подернутые пленкой  застывшего  масла
тарелки, в которых были куриные косточки, скомканные салфетки со
следами  губной  помады,  окурки потушенных  сигарет;  были  еще
грязные  вилки, ножи, пустые бутылки, недопитые бокалы,  выпитые
наполовину  рюмки,  чашки  кофе,  в  которых  уже  затвердела  и
потрескалась  кофейная гуща и в которых опять  были  окурки.  Он
удивленно  взирал  на последствия вчерашней пьянки  с  друзьями,
устроенной в честь его выставки…
   Но больше всего художника Арно удивило то, что он был один. В
то  сентябрьское утро 1995 года в мастерской, кроме него, никого
больше не было!
   
   
   ГУЛЯЯ С ДЭЙКОМ

   Я учился тогда в восьмом классе, и мне было четырнадцать лет,
и все листья на деревьях опали, потому что была осень, и из окна
моей комнаты стал виден соседний двор, где жила она. Я учился  с
ней  в  одном  классе. Она всегда, когда шла в школу,  проходила
через  наш  двор,  и  я,  заметив её из окна,  как  ненормальный
выбегал  из  квартиры,  бросался по  ступенькам  лестницы  вниз,
последние из которых  обычно съезжал на собственном заду,  и  мы
вместе  шли  в  школу. Она почти всегда молчала, и часто  бывало
так, что мы за весь путь от нашего двора до школы не сказали  ни
одного  слова.  Мне  было сначала тяжело так долго  молчать,  но
потом  я привык и стало не так уж тяжело, и мы молчали до  самой
школы. Только однажды, когда мы переходили улицу Исаакяна  и  на
нас  ехал огромный грузовик, она вскрикнула и схватилась за  мой
рукав  хотя  мы  и могли, даже не побежав, спокойно  перейти  на
противоположную сторону улицы. Потом, уже в школе, она  сказала,
что  однажды  попала в аварию и осталась жива  только  благодаря
врачам,  которые её спасли; с тех пор она и боится всякого  рода
больших машин. Я очень удивился тогда, но решил, что уже  всегда
она будет переходить улицы только со мной.
   …Мы ехали всем классом за город на автобусе. С нами ехал и её
отец, как один из организаторов этой поездки. Утром шел дождь  и
асфальт был мокрый, и на повороте автобус занесло; произошло два
сильных  толчка, и она вскрикнула: «Папа!», а потом, еще громче,
мое  имя.  Отец чуть помедлил, и первым откликнулся я, и  пошел,
сел  рядом с ней. Она, как тогда на перекрёстке, взяла  меня  за
рукав и, посмотрев на меня, а потом на отца, улыбнулась. Автобус
выровнялся, и мы поехали дальше без приключений. За городом была
осень.  Когда  мы  вернулись, у нашего подъезда  я  сказал,  что
должен  погулять с собакой и спросил, не пойдет ли она со  мной.
Она  сказала, что пойдет, только ей нужно будет переодеться. Она
ушла, а я поднялся домой, поцеловал Дэйка –  это мой спаниель  –
и  мы  вдвоем  пошли к её подъезду. Через пятнадцать  минут  она
вышла,  взяла  меня  под  руку, и  мы  втроем  пошли  гулять.  О
происшествии  с автобусом она забыла (а, может,  и  нет!),  была
весела, и мы много смеялись. Её веселье передавалось мне,  а  от
меня  –  Дэйку, и он прыгал и резвился вокруг нас и просил, чтоб
мы  поиграли с ним, и мы играли… Потом, когда она устала,  мы  с
Дэйком проводили её домой и ещё немного погуляли уже без неё.  В
тот  день я чувствовал себя очень счастливым, даже тогда,  когда
этот день кончился…
   Сейчас  утро, мне уже далеко не четырнадцать лет, и  я  не  в
восьмом классе, но все так же, как тогда, я должен сейчас  пойти
погулять  с Дэйком, и, как тогда, все листья на деревьях  опали,
потому  что  сейчас  осень, и из окна моей  комнаты  стал  виден
соседний  двор,  где  жила она… Она там  больше  не  живет,  она
погибла через год в аварии:  на неё налетел грузовик…
   Я   должен  сейчас  пойти  погулять  с  Дэйком.  Дэйк   часто
спрашивает  меня,  почему мы больше не идем  гулять  в  соседний
двор.
   – Дэйк, милый, мы сейчас идем гулять в соседний двор…
   
   
   ДЕВУШКА И ВСАДНИК

   Было лето.
   Художник  выпил очень много, и теперь его качало. Он  сел  на
веранде  своей дачи и закурил. Ему хотелось также чашечки  кофе,
но кофе некому было приготовить. С некоторых пор кофе должен был
делать  он сам. Но художник знал, что если он попытается встать,
то упадёт.
   Был вечер, а художник ни за что не хотел падать…
   
   Солнце  заходило  за  горами, еле-еле  видными  из-за  дымки,
сгустившейся  над  долиной.  От заходящего  солнца  облака  были
розовые,   словно  смущенные  чем-то.  Они  улыбались  виноватой
улыбкой  смоченному вечерней росой полю, где  сидела  девушка  в
цветастом  сарафане и читала своей пятилетней  сестрёнке  книгу.
Сестрёнка была ещё слишком мала, чтоб понять всё, что говорилось
в книге, но слушала она внимательно.
   «Она лежала на траве и смотрела в небо, –  читала девушка,  –
и  к  ней  на  белом-белом  коне  скакал  всадник  с  белокурыми
волосами, с синими-синими, как небо, глазами...»
   –  А почему он скакал к ней? –  спросила сестрёнка.
   –  Не знаю. –  И девушка продолжала читать.
   Смущение  прошло,  и  облака снова стали  белыми,  как  днем.
Внизу,  в долине, зажглись огни маленького городка, и над  полем
стали сгущаться сумерки.
   У  края  поля  остановилась машина. Из неё  доносились  звуки
модной песенки.
   –  Эй, Люська! Хочешь с нами покататься? –  крикнул кто-то из
машины.
   –  Не знаю, –  ответила девушка, которую звали Люська.
   –  Ну, не ломайся. Поехали с нами!
   –   Иди  домой, я скоро вернусь, –  сказала Люська сестрёнке.
Она  узнала сидящего в машине соседского сына, который  уже  был
первокурсником. С самого детства Люсине и Серго  играли  вместе,
каждое лето встречаясь здесь в дачном поселке Кармракар.  Он  ей
всегда  нравился.  С  детства... Теперь Серго  уже  стал  совсем
большой. Первокурсник! А остальных в машине Люська не знала.
   –  Я тоже хочу с тобой! –  сказала пятилетняя сестренка.
   –   Нет.  Иди.  Я  скоро вернусь. –  Люська улыбнулась.  Взяв
жакет, на котором сидела, она пошла к машине.
   Когда  она  вернулась домой, было уже далеко за  полночь.  На
вопрос матери, где она была, девушка ничего не ответила и  пошла
в спальню и легла. Она думала о том, что ей хочется умереть.
   …Художник  сидел  на веранде своей дачи и  видел,  как  зашло
солнце  и  как  девушка села в машину. С утра  он  будет  писать
картину, которую назовёт «Девушка и Всадник». На картине всадник
и  девушка  стояли  друг перед другом, а рядом с ними был  белый
конь, и ещё маленькая девочка с книгой шла домой.
   Художник  закончит картину к заходу солнца в Ереване,  где  у
него была мастерская.
   
   
   Я ПОЛИВАЮ ЦВЕТЫ

   Дядя  Симон  поливал  цветы  в саду  дачи.  Рядом  стоял  его
племянник  и  «помогал» ему. Вода удaрялась о почву и,  увлажняя
её,   со  странным  звуком,  похожим на  свист,  быстро  уходила
вглубь.  От  влаги  почва темнела и приобретала  цвет  шоколада.
Когда  лейка была полной, она тоже свистела, уверяя, что  она  –
это  маленький дождик, а когда она опустошалась, нужно  было  её
быстро  наполнить, чтоб она снова свистела, и цветы не  заметили
обмана.  В  тот  день  было  очень  жарко,  и  из  мокрой  земли
повыползали   дождевые  черви; они тоже  были  обмануты  шустрой
лейкой; она всех обманула…
   Племянник стоял и смотрел, как дядя поливает цветы.
   – А зачем цветы? –  спросил он.
   –  Чтоб  они жили, –  ответил Крнат1   Симон  –  в
молодости руку ему оторвало мотором трактора. Как это случилось,
никто, в том числе и сам Симон, не мог объяснить.
   – А они живут?
   – Живут.
   – А зачем они живут?
   – Чтоб было красиво.
   – А они красивые?
   – А как по-твоему?
   – По-моему, да.
   –  Вот видишь, –  сказал дядя Симон. –  Значит, тебе приятно,
что они красивые.
   – А тебе тоже нравится их красота? –  спросил мальчик.
   – Да, и я поливаю их, –  был ответ.
   – Чтоб они жили?
   – Да.
   – А зачем нам их красота? Мы что, не можем без них?
   – Можем, только без красоты трудно.
   – Почему?
   – Потому что она помогает нам жить, и нам легко.
   – Значит, мы помогаем им жить, чтоб потом они помогали нам?
   – Да.
   –  Так же и с яблонями, правда? Мы их тоже поливаем, чтоб  на
них выросли яблоки, и мы ели их.
   Крнат Симон рассмеялся:
   – Да, ты прав. Только красоту цветов невозможно есть.
   – Конечно, невозможно, –  согласился мальчик.
   Они  закончили поливать и пошли в дом ужинать.  Через  неделю
Крнат  Симон умер от разрыва сердца, и маленькому Вано  сказали,
что  дядя умер. Он не совсем хорошо понял это «умер», но  понял,
что дяди Симона уже не будет рядом никогда. Он пошел в сад, взял
лейку и стал поливать цветы.
   «Теперь  цветы  буду поливать я, –  подумал  он.  –   Я  умею
поливать цветы. Я поливаю цветы!..
   
   
   
    1 Крнат (арм.) – безрукий.
К содержанию || На главную страницу