Азамат ГАБУЕВ

КАБИНЕТ

                          
                                 
   Почти   десять  лет  я  состоял  в  отношениях  «автор-издатель»
исключительно с Русланом Тотровым. Это не значит, что все это время
я  публиковался в одном только «Дарьяле». Просто с другими главными
– и не очень – редакторами я общался только по переписке и только в
стиле «Ваш рассказ годится /Ваш рассказ не годится». Вообще-то  так
принято  в  издательской  среде: «Рукописи  не  возвращаются  и  не
рецензируются».    И    Руслан   Хадзыбатырович    порой    пытался
придерживаться  этого правила, заявляя «Моя  высшая  оценка  –  это
публикация», но чаще он на все это забивал. Может быть,  свободного
времени  у  него было много, а может быть, литература для  него  не
стала рутиной.
   Когда  в  2005  году я оправил в Редакцию свой  первый  рассказ,
Тотров  написал  в  ответ,  что нам  лучше  встретиться  у  него  в
кабинете.   Зачем   ему  это  было  нужно?  О   том,   что   вместо
первоначального  существительного  в  тексте  теперь  будет  стоять
«долболоб», можно было сообщить и в письме, или не сообщать вовсе.
   Он  предпочитал общаться живьем с авторами, которые казались  не
совсем  безнадежными, не хотел терять нас из виду, не хотел,  чтобы
мы  бросали  писательство,  давал советы, ненавязчиво  рекомендовал
«хрестоматию». Мне он подкинул, например, Чарльза Буковски, а потом
втолковывал:  «Это  рассказы  не  про  пьяницу.  Это  рассказы  про
человека, который стремится к свободе».
   Мою  писанину  он  часто  удостаивал  развернутой  критики,   из
которой  я,  при  должном внимании, мог бы извлечь  больше  пользы.
Однажды,  после  прочтения одного моего раннего рассказа  о  зомби,
пожирающих мозги, он,  поморщившись, спросил:
   – Ты что, триллер посмотрел?
   – И не один, – ответил я.
   –  Не  годится. По крайней мере, по-русски точно не  годится.  В
Америке,  где  есть большая традиция комиксов и всего такого,  это,
может быть, еще было бы гармонично, а у тебя совсем хлам.
   Я вздохнул, он затянулся и продолжил:
   – Ты ведь в Беслане живешь, да?
   – Да.
   – А добираешься сюда как?
   – На маршрутке.
   –   Так  неужели  человеку,  который  дважды  в  день  ездит  на
маршрутке, не о чем писать, кроме зомби?
   Я  вспомнил  об этом разговоре, когда после  некоторого  периода
молчания   написал  рассказ,  начинающийся  со  слов  «Поехали   по
маршрутной…»
   Руслан   Тотров   старший  (наверно,  правильно  говорить   так)
принадлежал  к  тому  поколению, которому,  как  я  думал,  повезло
больше,  чем нам – на их молодость пришлись шестидесятые. Как-то  я
попытался вытрясти из него живое свидетельство о той эпохе.  Я  был
уверен,  что получу штрих, которого недоставало панораме, созданной
в  моем  воображении  книгами  и фильмами:  Вудсток,  Тимоти  Лири,
Свингующий Лондон, Красный май…
   –  Что  ты  хочешь  знать  о  шестидесятых?  –  спросил  Тотров,
посмотрев  на  меня так, как если бы я спрашивал его о впечатлениях
от очереди в банковскую кассу.
   – Ну, – протянул я. – Вы там боролись, протестовали…
   –  Протестовали? – окурок погас в пепельнице, в руках  появились
пачка и зажигалка. – Вот, что я расскажу тебе о протесте.
   Он  снова  закурил. Я приготовился услышать если не о  цветах  в
дулах  автоматов,  то хотя бы о подпольном чтении  Солженицына  под
песни Окуджавы.
   –  Так вот, – продолжил он, глядя куда-то мимо меня. – Дело было
в  шестьдесят  восьмом.  Ты же знаешь, что произошло  в  шестьдесят
восьмом?
   – Вышел «Белый альбом»?
   – Советские танки вошли в Чехословакию!
   – Ах, вы об этом.
   –  Ты  слушай.  Тебя  же протест интересует.  Тогда,  в  августе
шестьдесят  восьмого,  я оказался на собрании  в  союзе  писателей.
Обсуждали  текущие дела союза, и ни слова о политике. А потом  один
тип  взял слово и объявил: «Это просто возмутительно!». Собравшиеся
сразу  напряглись.  Он продолжает: «Это просто  возмутительно,  что
сейчас    в    Чехословакию   ввели   войска».   Писатели    начали
переглядываться. Наверно, подумали, что вот-вот ворвутся сотрудники
госбезпасности  и  всех арестуют. Тут выступавший  говорит:  «Нужно
было  давно их ввести». Все выдохнули и захлопали ему. Вот  тебе  и
протест.
   Я  был  разочарован,  хотя сейчас понимаю,  что  в  литературном
плане  эта  история  куда  интереснее, чем что-нибудь  начинающееся
словами: «Да, мы хипповали от души...». Я не спросил его,  на  чьей
стороне  в  те  дни был он, но думаю, что и так знаю ответ.  Руслан
Хадзыбатырович не скрывал своего отвращения к культу силы в  разных
его проявлениях. Помню, в связи с открытием в республике очередного
памятника Сталину он сказал:
   –  Если есть что-то более странное, чем современная популярность
Сталина, так это его популярность среди осетин.
   – Наверно, это вызвано байками об его осетинском происхождении.
   –  Почему  байками? Никакие не байки. Есть полицейский протокол,
в котором он четко записан как «осетинец». Ну и что с того? Да будь
он   даже  каким-нибудь  гизельским  парнем,  ничего  хорошего   он
осетинскому  народу не принес. Это же его идея – разделение  Осетии
на южную и северную.
   Не  менее  точное определение, ставящее точку в спекуляциях,  он
дал моде на религию «Уац Дин»:
   – Это национализм чистой воды.
   
   Я  был  капризным  автором, Тотров – терпеливым  редактором.  Он
внимательно  выслушал  мои  угрозы  засудить  журнал  за  нарушение
авторских прав (статья, с которой я помог однокласснику, вышла  без
указания соавторства), а когда я, наконец, выговорился, сказал:
   – Ну, мы об этом ничего не знали. А статья так себе.
   После  этого  никакого  желания ругаться  у  меня  не  осталось.
Несколько раз он позволял мне вносить  принципиальные правки (вроде
«мигать»  вместо «моргать») на стадии верстки номера и не отказался
сделать   важные  замечания  по  повести,  о  которой   я   заранее
предупредил, что она не для «Дарьяла».
   Недавно  я обратил внимание на то, что мы не встречались  нигде,
кроме  редакции.  Кабинет с окнами во двор,  фотографией  каменного
креста на стене,  растением в кадке, название которого я не знаю  и
столом,  усыпанным рукописями, оказался единственной  декорацией  к
пьесе  «Как заставить этого парня написать что-то приличное».  Одно
время  я  даже обитал этажом ниже – в коллегии адвокатов,  где  был
стажером.  Наверно, стоило подниматься чаще, но мне тогда казалось,
что единственный повод говорить с главредом, это новый рассказ.
   С  Тотровым-писателем  я  познакомился позже,  чем  с  Тотровым-
издателем.  Обнаружил  книгу  «Любимые  дети»  1980  года  издания,
сортируя домашнюю библиотеку. Прочитал, заценил и пошел к автору за
комментариями.  Я  спросил  его об эпизоде,  где  солидный  мужчина
отказывается защитить свою дочь от домогательств своего  начальника
(вы не читали? это нужно немедленно исправить!).
   –  Мне  кажется, – сказал я, – что осетинский мужчина, каким  бы
подонком ни был, так свою дочь не подставит.
   –  Осетины прежде всего люди, – услышал я в ответ. – А  у  людей
бывают   разные  пороки.  Или  ты  хочешь  сказать,   что   русский
обязательно щедрый и пьющий?
   Позже  я  в  несколько  измененном виде воспроизведу  упомянутый
эпизод   в   своей  повести,  и  даже  имена  некоторых  персонажей
позаимствую   из   «Любимых  детей».  Теперь  я   уже   не   узнаю,
действительно ли Тотров не заметил этот оммаж или просто  решил  не
подавать виду.
   В  одну  из последних наших встреч Руслан Хадзыбатырович веселил
меня  отрывками из стихотворений, которые ему приходится  читать  в
силу должности.
   –  Вот  послушай, как тебе: «Я встретил ее в таинственной сауне/
Такого секса не знала ни флора, ни фауна».
   – По-моему, размер хромает.
   –   Только  размер?  Тогда  вот  тебе  еще  строчка  из  другого
стихотворения:  «И  ангелы завидовали   с  неба  нашему  идиллию  с
тобой». Ну, что скажешь?
   –  Похоже  на По: «И, взирая на нас, серафимы небес/  Той  любви
нам простить не могли»
   –  Ну  что ты! По до этого поэта далеко. Тут целый идиллий!  Или
идиллие, не знаю…
   Через  несколько  месяцев  после  этого  я  не  смогу  до   него
дозвониться, а чуть позже окажусь на его похоронах.
   Так  вышло,  что  на следующий после похорон  день  я  улетел  в
Москву  на  новое место жительства и новую работу. Во  Владикавказе
осталось  здание  на  Маркуса, д. 1, а в нем кабинет  с  окнами  на
крыши, который без Тотрова я видеть не хочу.
К содержанию || На главную страницу