Майк ГЕЛПРИН

МИРОТВОРЕЦ 45 КАЛИБРА

   
   Случилось   так,   что  пути  Ревущего  Быка  и   Дакоты   Смита
пересеклись.  Ревущий Бык слыл великим воином  племени  миннеконжу,
мудрым, могучим и отважным.  Дакота слыл  пропойцей-янки, непутёвым
нищим  оборванцем  из  тех,  что  гоняли  скот  с  южных  ранчо  до
погрузочных станций Трансатлантической железной дороги.
   Ревущий  Бык был сыном вождя и целительницы. Дакота Смит  матери
своей не помнил, а отца видел один раз в жизни. Случилось это через
день  после того, как тот вышел из тюрьмы, и за два дня до салунной
ссоры, в которой его ухлопали.
   Ревущий   Бык   владел  островерхим  типи,  четвёркой   скаковых
лошадей, ножом, боевым луком, копьём и томагавком. Дакота  Смит  не
владел  ничем,  потому  что  двадцать семь  из  тридцати  долларов,
полагающихся  за перегон скота, проиграл в покер, а три  оставшихся
пропил. Впрочем, Дакота ещё владел мной, «миротворцем» сорок пятого
калибра,  но поскольку «кольт» такая же неотъемлемая часть  ковбоя,
как  рука,  нога  или пустая голова, меня можно было  в  расчёт  не
брать.
   Ревущий  Бык  был  плечист,  силён,  длинные  и  прямые,   цвета
воронова  крыла,  волосы  доставали до  лопаток.  Дакота  Смит  был
плюгав, кривоног, тонок в кости, белобрыс и голубоглаз.
   Случилось  так,  что  Ревущий  Бык  нарвался  на  выпущенную  из
армейского «ремингтона» пулю в стычке на излучине реки Смоуки-Хилл.
Воины миннеконжу отступили, а Ревущий Бык грянулся с коня оземь  и,
извиваясь подобно змее, уполз в заросли чаппарахас умирать.
   Там,  в  зарослях, Ревущий Бык непременно испустил  бы  дух,  не
случись так, что следующим утром на него наткнулся Дакота Смит.
   –   Отдыхаешь,  приятель?  –  поинтересовался  Дакота  при  виде
умирающего и икнул, потому что был здорово пьян.
   Гнедая  кобыла,  которую Дакота Смит взял  в  аренду  у  ранчеро
Генри Уайта и поэтому не стал ни проигрывать в покер, ни пропивать,
пренебрежительно  фыркнула и мотнула крупом.  Дакоту  это  движение
вышибло  из  седла, секунду спустя он приложился задом  о  землю  и
высказал кобыле крайне нелестное о ней мнение.
   –  Скажи,  приятель?  –  обратился Дакота  за  подтверждением  к
Ревущему Быку.
   Ревущий  Бык  не ответил, потому что, во-первых, умирал,  а  во-
вторых,  не разумел ни слова по-английски. Тогда Дакота Смит  вновь
икнул,  на четвереньках добрался до индейца, осмотрел рану в груди,
сокрушённо поцокал языком и стал очень серьёзным.
   – Не торопись, приятель, – попросил он. – Полчасика ещё обожди.
   Ревущий  Бык  потерял сознание, а Дакота поднялся и, спотыкаясь,
двинулся к реке. Как был, в обносках, сиганул с берега лицом вниз и
стал  барахтаться в ледяной воде, проклиная течение и острые донные
камни.  Через полчаса Дакота Смит протрезвел. Тогда он выбрался  на
берег  и  потрусил к лошади. Из притороченной к седлу торбы  извлёк
нож,   чистую  нательную  рубаху и наполовину  полную,  облепленную
соломой бутыль.
   –  Глотни,  приятель, – наклонился Дакота к  пришедшему  в  себя
умирающему.
   Тот вновь не ответил.
   – Больно будет, – объяснил Дакота. – Глотни.
     Ревущий  Бык,  хотя  и не разумел по-английски,  понял.  Чудом
sdepfhb` сознание, он едва заметно помотал головой.
   –  Что ж, тогда терпи, – Дакота Смит перекрестился и плеснул  из
бутыли на рану.
   Следующие   полчаса  ушли  на  извлечение  пули.  Выковыряв   её
наконец,  Дакота  вновь  промыл рану,  с  сожалением  посмотрел  на
плещущиеся на дне бутыли остатки и принялся перевязывать.
   – Теперь глотни, – велел он, справившись и утерев со лба пот.
   Ревущий  Бык,  не издавший во время операции ни стона,  на  этот
раз  утвердительно смежил веки. Дакота Смит приподнял ему голову  и
поднёс горлышко бутыли к губам.
   
   
   *  *  *
   Следующие   две  недели   трезвый  до  безобразия  Дакота   Смит
выхаживал  Ревущего Быка. Кормил его, поил и менял на  нём  одежду,
пока  тот  не  сумел встать на ноги и, опираясь  на  плечо  Дакоты,
сделать  пару  неверных шагов. Ещё через три  дня  ковбой  подсадил
индейца в седло и привязал для надёжности верёвкой.
   –  Пошли,  что  ли, приятель, – предложил Дакота  Смит  и,  ведя
гнедую в поводу, двинулся на юг.
   До фермы старого Джека Стивенса добрались на восьмые сутки.
   –  Только  краснокожих нам тут и не хватало, – ворчала  Розмари,
старуха Джека, пока тот разливал по стаканам из облепленной соломой
бутыли, родной сестры той, что пошла на медицинские нужды. – Что  с
ним прикажешь делать?
   –  Не знаю, приятельница, – пожал плечами Дакота Смит. – Мы  тут
у вас позимуем?
   –  Зимуйте,  мне-то  что,  – поджала  губы  Розмари.  –  Ступай,
индюшку  зарежь!  –  прикрикнула она на  старика.  –  Отощали  оба,
кормились, небось, всякой дрянью. А твой краснокожий, он нас  часом
тут не укокает?
   – Не должен, – задумчиво ответил Дакота Смит. – Он смирный.
   Ревущий  Бык сидел, привалившись к стене и поджав к себе колени,
у порога. Смирным его назвали впервые в жизни.
   
   
   *  *  *
   Зима  прошла в неспешных хлопотах. Дакота Смит на пару со старым
Джеком   починили   прохудившийся   дымоход,   подлатали   птичник,
перестелили  амбарную  крышу и сколотили  пристройку  к  конюшне  –
старик  рассчитывал по весне прикупить лошадей.  Ревущий Бык,  едва
ударили  холода,  захворал  и  слёг.  Метался  в  беспамятстве   на
медвежьей  шкуре,  Розмари, поджав губы, отпаивала  его  индюшачьим
бульоном и бормотала «не жилец». Вопреки её предсказанию,  к  концу
зимы больной пошёл на поправку.
   Случилось так, что на изломе марта, едва начал подтаивать  снег,
Ревущий   Бык  растолкал  поутру  храпящего  на  соломе  в   пустом
конюшенном стойле Дакоту.
   –  Пора  в  путь,  –  сообщил индеец и махнул  рукой  в  сторону
севера.
   – Счастливо, приятель, – зевнул ковбой.
   Тогда  Ревущий Бык опустился на корточки и, с трудом  выталкивая
из себя заученные за последние дни английские слова, произнёс речь.
   – Уходить, – сказал он. – Дух оставлять.
   – Какой ещё дух? – не осознал нюанса Дакота.
   –   Уходить, дух оставаться, – терпеливо объяснил Ревущий Бык. –
Дать, – он протянул руку ко мне.
   Дакота  Смит уселся, протёр глаза, выпростал меня из  кобуры  и,
озадаченно повертев в руках, протянул индейцу.
   –  Дух  здесь, – сказал тот и приложил меня к сердцу. –  Ревущий
Бык нет, но дух очень здесь. Ты понимать?
   –  Да  вроде понял, приятель, – неуверенно ответил Дакота. –  Ты
оставляешь мне свою душу, что ли?
   – Что ли, – подтвердил индеец. – Ты потом понимать.
   Он   осторожно   положил  меня  на  солому  и  поднялся.   Затем
размашисто пошёл прочь. Мы с Дакотой больше никогда его не  видели,
и что с ним сталось, не знаем.
   
   
   *  *  *
   –  Может,  останешься? – предложил Дакоте старый  Джек  Стивенс,
когда  снег  окончательно  стаял.  –  Сыновей  у  нас  со  старухой
поубивали,  поживём ещё, сколько спаситель назначил,  и  помрём.  А
ферма тебе останется.
   Дакота Смит задумчиво почесал в затылке.
   –  Рановато мне ещё на землю садиться, приятель, – сказал он.  –
Погулять мне охота.
   – Что ж, – вздохнул старый Джек. – Раз так, погуляй.
   Дакота кивнул и в следующее мгновение замер.
   «Подумай, – велел я ему. – Путь воина тяжёл и опасен».
   –  Какого  ещё воина? – пробормотал Дакота. – И кто  это  вообще
сказал?
   «Миротворец».
   Дакота Смит ошарашенно заморгал.
   –  Ты это брось, приятель, – не слишком уверенно попросил он.  –
Тоже мне, шуточки.
   Я  не стал продолжать. Мудрого человека не надо уговаривать,  он
сам решит, как ему поступить. Правда, особой уверенности в мудрости
Дакоты Смита у меня не было.
   
   
   *  *  *
   На  ранчо  Генри  Уайта,  что на северо-западе  территории  Нью-
Мексико, Дакота прибыл в начале мая.
   –  Явились,  значит.  А  мы  тебя уже тут  оплакали,  –  заметил
ранчеро, обращаясь почему-то к кобыле.
   – Бывает, приятель, – ответил за кобылу Дакота Смит.
   Генри Уайт кивнул.
   –  Бывает, – согласился он. – За тобой должок, парень. Эй,  Бен,
Дороти, дайте бездельнику пожрать, и пускай отправляется на выпас.
   Случилось так, что сутки спустя, на выпасе, когда лимонный  диск
нежаркого  майского  солнца  поцеловал уже  нижним  ободом  вершины
дальних скал на плато Колорадо, Дакота Смит не сошёлся во мнениях с
Мексиканцем  Диего.  Был Диего коренаст, буйно  кучеряв  и  стрелял
гораздо  быстрей,  чем думал. Мнения разошлись  по  поводу  цен  на
лонгхорнов в будущем году, и столь важный вопрос требовал серьёзной
аргументации.
   –  Ты  недоумок, – аргументировал Мексиканец Диего. – Вы,  янки,
все недоумки, поголовно.
   –  Не  обобщай, приятель, – предъявил встречный аргумент  Дакота
Смит. –  В торговле скотом мы кое-что смыслим.
   –  Именно,  –  хохотнул  Диего. – «Кое-что»  размером  с  овечий
хвост, больше не помещается в  ваших дырявых башках.
   –  Ладно, приятель, – согласился Дакота Смит. – Пускай будет по-
твоему.
   Окружившие  спорщиков ковбои разочарованно  повздыхали  и  стали
расходиться.
   «Ты поступил не по-мужски», – сказал я Дакоте.
   – Что? – изумился тот. – Это опять ты?
   «Скажи этому парню, что он глуп, как баран», – проигнорировал  я
вопрос.
   Дакота нерешительно потоптался на месте.
   – Эй, приятель, – начал он и осёкся.
   Мексиканец Диего обернулся через плечо.
   «Как баран», – напомнил я.
   –  Ты,  приятель,  безмозглый баран, – последовал  моему  совету
Дакота Смит.
   Мексиканец  крутанулся на месте, согнул ноги в  коленях,  мазнул
рукою  по  кобуре, и мой сородич системы «Веллз Фарго» появился  на
свет.  В  тот же миг я вынырнул из своей кобуры, сиганул  Дакоте  в
ладонь   и  выстрелил  прежде  чем  тот  успел  обхватить  пальцами
рукоятку.
   –  Вот  это да, – ошарашенно пробормотал Малыш Биллибой, тёртый,
видавший виды  бывший ганфайтер. – Кто бы мог подумать…
   Мексиканец    Диего  так  и  остался  стоять  на   полусогнутых,
ошеломлённо  разглядывая собственные пальцы. Выбитый из  них  пулей
«Веллз Фарго» зарылся в землю  искорёженным стволом в десяти  футах
поодаль.
   –  Хороший выстрел, амиго, – пришёл в себя, наконец, Мексиканец.
– Клянусь Мадонной, я, кажется, был неправ насчёт цен на быков.
   – Бывает, приятель, – согласился Дакота Смит.
   Он  был  ошарашен  выстрелом не меньше  Диего,  но  старался  не
подать виду.
   
   
   *  *  *
   Случилось  так, что за голову Джона Винстоуна назначили  награду
в пятьсот долларов, а за головы Стива и Брюса, младших его братьев,
по двести пятьдесят. Ознакомившись с прибитым к придорожному столбу
плакатом  с  семейным  портретом и цифрами вознаграждения  на  нём,
братья   Винстоуны  приняли  мудрое  решение  покинуть   Канзас   и
перебраться  в  Нью-Мексико. Железнодорожных  станций,  на  которых
специализировались  братья, в Нью-Мексико не было.  Их  отсутствие,
однако,  компенсировалось  обилием зажиточных  ранчеро,  у  которых
водились деньги.
   Генри  Уайту  визит  семейства Винстоунов  обошёлся  в  шестьсот
баксов  наличными.  Вместе с ними сгинула тройка скаковых  лошадей,
отправился  в  лучший  мир  повар Бен и   исчезла  семнадцатилетняя
Дороти,  сирота и дальняя родственница хозяина, взятая в  услужение
за пансион.
   Гонец  прискакал  на  выпас  на  закате.  Через  полчаса  девять
всадников,  нахлёстывая  коней,  понеслись   на  восток  в  сторону
Аризоны. Заночевали в прерии и, едва рассвело, помчались дальше.
   Скалистых  гор  достигли  на  вторые  сутки,  к  полудню.  Следы
лошадиных копыт уходили вверх по узкой горной тропе.
   –  Не  успели,  – осадил коня Малыш Биллибой. –  Там  мы  их  не
достанем. На тропе они всех нас положат.
   Часом  позже всадники повернули на запад и пустились в  обратный
путь.  Ещё  через  четверть часа обнаружилось,  что  из  девяти  их
осталось   восемь.  Неведомо  где  пропал  плюгавый  и   белобрысый
непутёвый  ковбой  Дакота  Смит вместе с гнедой  кобылой.  Биллибой
скомандовал   возвращаться,  и  до  четырёх   пополудни   пропавших
разыскивали.  Кобылу  обнаружили привязанной к  мескитовому  кусту.
Дакоту Смита обнаружить не удалось.
   По  извилистой, то и дело норовящей оборваться в пропасть  тропе
Дакота взбирался двое суток.
   –  Подобает  мужчине, говоришь? – бранил он меня на привалах.  –
Мужчине  подобает  заботиться о своей шкуре, приятель.  Потому  что
больше о ней позаботиться некому.
   Я  мог бы возразить, что о его шкуре большей частью забочусь  я,
но  не  стал.  Слова хороши вечером, у костра. А в  походе  следует
обходиться без лишних слов, и знать об этом надлежит всякому воину.
   На  исходе  второго дня с юго-востока донеслось конское  ржание.
Дакота шарахнулся с тропы в сторону и приник спиною к скале.  Через
минуту ржание донеслось вновь.
   «Милях в полутора», – определил я.
   Когда  небо стало чёрным, Дакота Смит в полной темноте  двинулся
по тропе дальше.
   –  Отличные  шансы  загреметь в пропасть  и  сломать  себе  шею,
приятель,   –  ворчал  он,  перемещаясь  со  скоростью   издыхающей
черепахи.
   Семейство  Винстоунов устроило нам торжественную  встречу.  Едва
солнечные лучи на востоке перекроили темноту в сумерки, Дакота Смит
обнаружил  себя стоящим на ровной каменистой площадке под  прицелом
трёх стволов.
   –   Добро  пожаловать,  –  приветствовал  нас  заросший  щетиной
мрачный  молодчик.  –  Рожа  незнакомая,  –  обернулся  он  к  двум
остальным. – Кто такой –  неизвестно.
   –  Я  знаю,  кто  это  такой, – помог другой  молодчик,  выгодно
отличающийся от первого косым шрамом, рассёкшим бровь  от  виска  к
переносице. – Это покойник.
   –  Само  собой,  –  подтвердил третий,  в  надвинутой  на  глаза
широкополой шляпе. – Помолишься? – обратился он к Дакоте  Смиту.  –
Мы  добрые  христиане, а не какие-нибудь язычники, мы подождём.  Да
ствол-то брось, ни к чему тебе больше ствол.
   –  Как  скажешь,  приятель,  – Дакота  двумя  пальцами  коснулся
кобуры, и я вырвался на свободу.
   Дакота  Смит  метнулся влево в падении. Я не стал медлить,  хотя
добрых   четверть  секунды  в  запасе  у  меня  было.  Я  выстрелил
ближайшему  брату  в  горло, взвёл курок, развернулся  на  тридцать
градусов  и всадил пулю второму в рассечённую шрамом бровь.  Взвёл,
описал   стволом   полукруг,  третья  пуля  вбила  старшему   брату
переносицу в череп.
   Дакота  поднялся на ноги. Тот Винстоун, которому достался первый
выстрел, корчился на камнях и ещё дышал.
   «Сам издохнет, – сказал я. – Не трать пулю».
   Дакота  не ответил и с минуту молча стоял, покачиваясь  с  пятки
на носок.
   «Мучения врага – радость для мужчины», – напомнил я.
   Дакота шагнул вперёд, зажмурился и выстрелил из меня раненому  в
сердце.
   –   Так  оно  правильнее,  приятель,  –  сказал  он.  –  Пойдём,
поглядим, что с девчонкой.
   С  девчонкой  оказалось  нехорошо. Пока  Дакота  Смит  отвязывал
лошадей,  пока  их  навьючивал, та успела  пролить  полфунта  слёз,
умоляя её пристрелить.
   –  Поднадоело,  приятельница,  – сказал  Дакота,  справившись  с
лошадьми. – Какого чёрта я должен в тебя стрелять?
   Девчонка не ответила, лишь размазала слёзы и сопли по лицу.
   «Прикончи  её,  – посоветовал я. – Сам подумай,  как  ей  теперь
жить с таким бесчестьем».
   Дакота изумлённо помотал головой.
   –  Ты  идиот,  приятель? – спросил он и, не  дождавшись  ответа,
добавил: – Не вздумай выкинуть номер. Тоже мне, бесчестье. Девчонка
прехорошенькая, а в жизни бывает всякое.
   «Ну  и  женись  на  ней, – насмешливо сказал  я.  –  Родит  тебе
месяцев через девять ублюдка».
   Дакота долго молчал, потом сказал неторопливо:
   –  Знаешь что, приятель, ты, конечно, человек неплохой. То  есть
дух  неплохой или кто ты там. Можно даже сказать, порядочный. Но  в
некоторых  вопросах ты чистый олух, приятель. В женщин не стреляют,
ты понял? И с бухты-барахты на них не женятся. Теперь заткнись.
   Я  заткнулся  и  молчал всё время, пока Дакота,  браня  лошадей,
гнал  их  вниз по тропе. Бедная родственница сидела на последней  и
продолжала безостановочно хныкать и ныть. Любой воин пристрелил  бы
её  не  задумываясь, хотя бы потому, что если оставить ей жизнь,  в
старости такая плакса наверняка станет сварливой ведьмой.
   
   
   *  *  *
   Отделение  «Скотоводческого банка» в Додж-сити соседствовало  по
правую  руку с салуном, а по левую с тюрьмой. Тюрьма, как  правило,
пустовала  – суд в штате Канзас был короткий. Салун, в  отличие  от
тюрьмы, обычно ломился от посетителей.
   Случилось  так, что Бубновый Джим прибыл в Додж-сити  на  третий
день  после того, как Дакота Смит получил в «Скотоводческом  банке»
первую  половину  из  тысячи,  положенной  за  братьев  Винстоунов.
Бубновый  Джим  слыл  непревзойдённым  карточным  шулером  в  шести
западных штатах. Поговаривали, что в Калифорнии он обыграл в  покер
самого  губернатора, а в Орегоне одного за другим  –  шерифов  трёх
округов.
      –  Не  садись  с  ним,  –  заплетающимся  языком  посоветовал
Мексиканец Диего.
   С  ним  и  Малышом Биллибоем Дакота вот уже третий день пропивал
первую  половину вознаграждения. С учётом дешевизны местного  виски
работа предстояла непростая и продолжительная.
   –  Это Бубновый Джим, – поддержал Мексиканца Биллибой. – Лучше с
ним не садиться, о парне ходит дурная слава.
     –  Это Дакота Смит, – шептал между тем на ухо Бубновому  Джиму
бармен. – Лучше с ним не садиться, о парне ходит дурная слава.
     Нечего и говорить о том, что пять минут спустя оба уселись  за
окружённый  завсегдатаями  стол в  центре  зала,  и  Бубновый  Джим
принялся тасовать колоду.
   «Не пей больше, – велел я. – И следи за его руками».
   Случилось  так, что Ржавый Тед Конноли и четверо  его  подручных
спрыгнули с коней у крыльца «Скотоводческого банка» как  раз  в  ту
минуту, когда Дакоте Смиту пришёл дамский фул.
   –  Ставлю  двадцать,  – сказал Дакота Смит, ополовинив,  вопреки
моему наказу, стакан с мутной жидкостью.
   –  Это  ограбление,  –  сказал Тед  Конноли,  запирая  за  собой
входную дверь банка.
   –  Двадцать  и сорок, – повысил ставку Бубновый Джим  и  взял  в
руки колоду, готовясь открыть последнюю карту стола.
   –  Деньги,  быстро!  –  приказал клерку за  стойкой  Ржавый  Тед
Конноли  и рукояткой «Смит-Вессона» саданул по затылку оцепеневшего
посетителя.
   –  Ва-банк,  – объявил Дакота Смит и прикончил стакан  с  мутной
жидкостью.
   –  Принимаю, – ответил Джим, открыл бубнового короля и предъявил
королевский фул.
   «Он  передёрнул,  –  сказал  я. –  Говорил  же  тебе,  следи  за
руками».
   – Уходим, – бросил напарникам Тед Конноли и двинулся на выход.
   – Ты передёрнул, приятель, – заявил Дакота Смит.
   –  Считай,  что  я ничего не слышал, – ответил Бубновый  Джим  и
сгрёб со стола фишки.
   «Он  прав, – поддержал я. – Ты попался на военную хитрость. Тебе
следовало  поймать  его  за  руку,  а  для  этого  воздержаться  от
выпивки».
   Дакота побагровел и схватился за кобуру.
   «Не  старайся,  –  осадил я его. – Я дам  осечку.  Этот  человек
невиновен, ты стал воевать с ним по его правилам, а значит, виноват
сам».
   Дакота  Смит  в  запале вскочил и, шатаясь, двинулся  к  выходу.
Мексиканец  Диего  и  Малыш  Биллибой  подхватили  его  под   руки.
Случилось  так, что все трое вывалились на крыльцо как  раз  в  тот
момент, когда банда Ржавого Теда Конноли высыпала из банка.
   – Грабители! – донёсся оттуда заполошный визгливый голос.
   Парни  Ржавого  Теда Конноли запрыгнули в сёдла. Секунду  спустя
пять всадников, вытянув плетями коней, понеслись по главной улице.
   Малыш  Биллибой, увлекая за собой Дакоту, шарахнулся  обратно  в
салунную  дверь.  Изнутри  его втянули в проём,  и  дверь,  ободрав
Дакоте  предплечье, захлопнулась. Мексиканец Диего сделал  неверное
движение  и  получил  пулю в лицо, прежде чем  успел  выдернуть  из
кобуры  «Веллз  Фарго». В следующее мгновение Дакота Смит  коснулся
пальцами моей рукояти. Я вырвался на свободу, вздёрнул Дакоте  руку
и выпустил пять пуль.
   –   Клянусь  дьяволом,  ни  разу  не  видел  такой  стрельбы,  –
изумлённо  говорил  хозяин салуна получасом позже.  –  У  меня  тут
многие  побывали.  Бешеный Билл Хикок в подмётки не  годится  этому
парню.  Да что там, Док Холидэй и Уайетт Эрп могли бы брать у  него
уроки.
   –  Я тут слегка смухлевал, – признался Дакоте Смиту на следующее
утро Бубновый Джим. – Принёс тебе три с половиной сотни, возьми.
   «Я,  кажется,  был  неправ, – повинился я. –  Следовало  бы  его
пристрелить. Ни один воин не отдаст назад то, что добыл хитростью».
   –  Сколько  раз  тебе  говорить, – упрекнул  меня  Дакота,  едва
Бубновый Джим убрался. – Я не воин. И несмотря ни на что,  не  буду
воином.
   «Ты  ошибаешься, – возразил я. – Пройдёт ещё немного времени,  и
я сделаю из тебя воина».
   Дакота Смит побарабанил пальцами по столешнице.
   –  Знаешь что, приятель, – сказал он. – Ты не думай, что я тобой
не дорожу и всё такое. Я бы скорее дал себя запихнуть в камеру, чем
расстался  с  тобой.  Но скажу тебе вот что: есть  кое-что  ещё  на
свете, кроме мужества, практичности и чести.
   Я  смолчал.  Думать в абстрактных категориях я не  умел.  Бывают
поступки,   которые  достойны  мужчины,  и  бывают,  которые   нет.
Совершать  следует только первые, вот и вся правда. Но  Дакота  был
ещё недостаточно мудр, чтобы это понять.
   
   
   *  *  *
   Случилось так, что в Арлингтоне ухлопали очередного шерифа.
   –  Лучшей  кандидатуры, чем вы, сэр, нам не найти, –  уговаривал
Дакоту   Смита   арлингтонский   скотопромышленник.   –   Техасско-
Тихоокеанская железная дорога пройдёт через город, а где  перевозки
грузов,  там деньги. А где деньги, туда непременно тянет налётчиков
и   бандитов.  Город  растёт  на  глазах,  сэр.  Нужен  человек   с
репутацией, чтобы оградить население от разбойников. Шериф Макинрой
был хорошим человеком, но позволил пьяному ковбою укокошить себя  в
салуне.  И  шериф Барнс до него тоже был неплох, но,  к  сожалению,
проворовался, и мы вынуждены были его вздёрнуть.
   –  Бывает, приятель, – сказал Дакота Смит. – Любого из нас могут
где-нибудь укокошить или вздёрнуть.
   –  Да,  но с вами до сих пор этого не случилось, сэр, – возразил
скотопромышленник. – Сто пятьдесят долларов в месяц, подумайте, это
хорошие  деньги. Плюс полный пансион и ежегодные наградные за  счёт
города.
   –  Ладно, поразмыслю, – зевнул Дакота Смит. – По правде сказать,
не  уверен  я,  что  справлюсь с такой должностью.  Дам  вам  знать
завтра, приятель.
   «Соглашайся,   –   решил   я,   когда   за   скотопромышленником
захлопнулась  дверь.  –  Воин никогда  не  отказывается,  если  его
избирают вождём».
   –  Опять  ты  заладил своё, – упрекнул меня Дакота  Смит.  –  Не
привык  я  сидеть на месте, вот в чём дело, приятель. Да и гоняться
за всяким сбродом – не по мне это.
   «Как знаешь, – сказал я. – Обо мне, конечно, ты, как всегда,  не
подумал».
   – В каком смысле? – удивился Дакота.
     «Да в самом прямом. Моё предназначение – стрелять. А где,  как
не на шерифской должности, можно пострелять вволю».
   –  Прости,  приятель,  –  почесал в затылке  Дакота  Смит.  –  Я
действительно  не  взял  это в расчёт. Ладно,  уговорил,  будь  по-
твоему.
   Я схитрил. Стрелять давно стало для меня не самым главным.
   
   
   *  *  *
   Арлингтонским шерифом Дакота Смит пробыл неполных два  года.  За
это  время  мы с ним пристрелили девятерых головорезов  и  ещё  три
дюжины, рангом пониже, упрятали в тюрьму.
   Бандиты,   разбойники,  конокрады,  мошенники   стали   обходить
Арлингтон   стороной.    Слава   о   нраве   и   привычках   шерифа
распространилась  по  всему Западу, и количество  висельников  всех
мастей  в  округе заметно пошло на убыль. Так продолжалось  до  тех
пор, пока в городе не появилась Матушка Пэм.
   Статью   Матушка   не   уступала  лонгхорну,   а   нравом   даже
превосходила.
   Случилось  так, что на следующий же день после прибытия  Матушка
Пэм нанесла визит шерифу.
   –   Я  много  слышала  о  вас,  мистер,  –  сказала  она  вместо
приветствия.  –  И  подумала:  несправедливо,  что  человек   таких
достоинств перебивается на жалкие сто пятьдесят баксов в месяц.
   –   На выпивку мне хватает, приятельница, – ответил Дакота Смит.
–  И чтобы перекинуться от случая к случаю в картишки. А больше мне
ничего и не надо.
   –  Деньги  никогда  не  бывают  лишними,  мистер,  –  поделилась
мудростью  Матушка Пэм. – И слишком много их никогда не  бывает.  Я
решила  открыть  у  вас в городе доходное предприятие.  Пошивочную,
можно сказать, мастерскую.
   –  Хорошее  дело,  приятельница, – одобрил  Дакота  Смит.  –  И,
наверное, прибыльное.
   –  Очень  прибыльное, – согласилась Матушка.  –  Настолько,  что
прибылью я хочу поделиться с надёжным человеком. Который, если что,
защитит  моих  белошвеек.  И, разумеется,  сам  будет  в  заведении
желанным  гостем  в  любое время. Свободная  мастерица  для  такого
человека всегда найдётся.
   С    минуту   Дакота   Смит   сидел,   молча   уставившись    на
посетительницу. Потом сказал:
   –  Поезд останавливается на станции дважды в день, приятельница.
Ближайший как раз через три часа. Скатертью дорога.
   –  Что ж так? – поинтересовалась, не изменившись в лице, Матушка
Пэм.
   – Да так. Борделя в Арлингтоне, пока я здесь шерифом, не будет.
   Матушка Пэм умильно улыбнулась и развела руками.
   –  Вы грубиян, мистер, – сообщила она. – Мне даже слово, которое
вы  изволили  сказануть, выговорить зазорно. На  поезд,  если  есть
такая охота, садитесь сами. А я пойду. Предложение остаётся в силе:
вы,  мистер, можете передумать в любой момент. До тех пор, конечно,
пока вы здесь шерифом.
   «Ты  нажил  врага, – сказал я, когда Матушка вымелась  прочь.  –
Сильного  и искусного. Нажил там, где мог бы приобрести друга.  Это
неразумный поступок и недостойный мужчины».
   –  Да?!  –  взвился Дакота Смит. – Разумный поступок, по-твоему,
позволить этой карге торговать здесь женщинами?
   «Именно,  –  подтвердил я. – Мужчины хотят женщин, так  устроена
жизнь. Если женщин не хватает, появляются общие женщины».
   –  Вот  что, приятель, – бросил Дакота Смит. – Ты такое слово  –
«закон» – слыхал?
   «Слыхал,  –  не  стал  отрицать я. –  Законом  называется  набор
правил  для глупцов. С каких пор в стране Великих Равнин  соблюдают
законы? И с каких пор их соблюдаешь ты?»
   –  Да  ровно с тех пор, как стал здесь шерифом. С твоего,  между
прочим, одобрения, приятель, если не сказать, что с твоей подачи.
   Признаюсь,  я  растерялся. Дакота Смит переспорил меня,  впервые
за то время, что мы с ним были вместе.
   «Хорошо,  –  сказал  я.  –  Будь  по-твоему.  Значит,  надо   её
пристрелить».
   Дакота со злостью саданул кулаком по столу.
   – Сколько раз повторять тебе, приятель? В женщин не стреляют.
   Я смолчал. Я не мог запретить ему быть глупцом.
   
   
   *  *  *
   Неделю  спустя в город прибыли «белошвейки», и жизнь в  доходном
предприятии Матушки Пэм закипела. От желающих заштопать рубаху  или
портки  отбою не было. Пошивочные работы начинались с  рассветом  и
заканчивались далеко за полночь.
   На третий день Дакота Смит решил устроить облаву.
   –  Парни не пойдут, сэр, – сказал, пряча глаза, помощник шерифа.
– В городе на десять мужчин одна женщина. Я бы на вашем месте…
   –  Что бы ты на моём месте, приятель? – надвинув на глаза шляпу,
процедил Дакота Смит.
   –  Ничего. Дело ваше, но на облаву парни не пойдут, сэр.  Никто,
и я тоже.
   На  следующее утро Дакота Смит властью шерифа арестовал  Матушку
Пэм,  самолично доставил её в тюрьму и закрыл в камеру. Днём  позже
судья Вильямс при стечении всего города Матушку оправдал.
   «Давай я её пристрелю, – в который раз предложил я. – Спишем  на
несчастный случай или на что угодно».
   Дакота  стиснул  челюсти и не ответил.  Сутки  спустя  он  опять
арестовал  Матушку, предъявив ей обвинение в неуплате налогов.  Ещё
через сутки судья Вильямс арестованную освободил вновь.
   Две  недели пролетели без происшествий. А в воскресенье  вечером
в  заведение  ворвалась  компания  подвыпивших  нездешних  ковбоев.
Клиентов Матушки ковбои вышвырнули в окна, «белошвеек» выставили из
дома прочь и принялись крушить обстановку. Пострадавшие побежали за
шерифом, однако случилось так, что Дакота Смит сидел в это время  в
салуне  и  был  мертвецки пьян. Ковбои неспешно закончили  начатое,
вскочили   в  сёдла  и  убрались  откуда  пришли.  Малыш  Биллибой,
проносясь мимо салуна, на прощанье махнул рукой.
   –  Вам это дорого обойдётся, мистер, – сказала на следующий день
Матушка Пэм.
   Тем  же вечером заведение переехало в новый дом, откупив  его  у
местного  бакалейщика. Дакота ходил мрачнее тучи. Он  уже  настроил
против  себя  горожан, мужчины при встрече перестали здороваться  и
отводили  взгляды. В ответ на мои уговоры пойти на  мировую  Дакота
отмалчивался. Он словно не чувствовал, что над его головой  занесли
уже  боевой  томагавк, и всё дело теперь лишь в том,  когда  и  как
нанесут удар.
   Удар  нанесли  на  Пасху. В этот день Матушке  доставили  партию
свежих курочек.
   Случилось  так,  что запряжённый волами фургон  остановился  как
раз  напротив  салуна,  где Дакота Смит в одиночку  расправлялся  с
послеобеденной  выпивкой. Он пригубил из очередной  пивной  кружки,
взглянул  в  окно и поперхнулся. Секунду спустя Дакота выскочил  из
салуна  наружу. Выбравшиеся из фургона красотки гуськом трусили  по
улице  к  заведению Матушки Пэм, подобрав юбки,  чтобы  не  угодить
полой  в  лужу.  Второй по счёту семенила та самая  Дороти,  бедная
родственница  ранчеро Генри Уайта, которую Дакота  три  года  назад
отбил  у  братьев  Винстоунов.  За  руку  Дороти  тащила  за  собой
растрёпанную   и сопливую двухгодовалую девчонку в обносках  не  по
росту.
   Дакота   Смит,  разбрызгивая  сапогами  грязь,  пересёк   улицу.
Отшвырнул сунувшегося к нему возницу и преградил девицам путь.
   – Как же так, приятельница? – с горечью спросил он.
   Дороти  не  ответила.  Переступила с ноги  на  ногу  и,  обогнув
шерифа, поволокла девчонку дальше.
   Дакота   Смит  с  минуту  смотрел  ей  вслед.  Затем   рванулся,
промчался  по  улице,  взлетел на крыльцо  борделя  и  ногой  вышиб
входную дверь.
   –  Что  с  вами,  мистер? – поднялась навстречу Матушка  Пэм.  –
Никак, хватили лишнего?
   –  Я  забираю  девушку, – вместо ответа выпалил Дакота  Смит.  –
Вместе с ребёнком, прямо сейчас.
   Матушка Пэм осклабилась.
   –  Это  вам  кажется,  мистер. Никого вы  не  забираете.  А  ну,
взгляните,  –  она  протянула Дакоте лист  плотной  бумаги.  –  Это
контракт,  подписанный законниками и заверенный по всей  форме.  На
три  тысячи  зелёненьких,  уплаченных её  родне.  Так  что  девочке
придётся  потрудиться,  пока не выплатит  эту  сумму.  Впрочем,  вы
можете  выкупить её у меня. Даже без процентов, отдам за те же  три
тысячи, из уважения.
   Дакота Смит, потеряв дар речи, застыл на пороге.
   «Вынь  меня из кобуры, – спокойно сказал я. – Старуха  оскорбила
rea,  предложив заплатить три тысячи долларов за шлюху. Старую змею
надо пристрелить здесь и сейчас, таких вещей не прощают».
   Дакота не пошевелился, он, казалось, окаменел.
   –  Есть другой способ, мистер, – вкрадчиво сказала Матушка  Пэм.
–  Женитесь на ней. Ради вашего счастья я соглашусь взять деньги  в
рассрочку.
   Дакота  гулко  сглотнул и попятился. Споткнулся о  порог,  чудом
удержался на ногах, развернулся и стремительно зашагал прочь.
   «Немедленно  вернись!  –  взревел я. – Ты,  слюнтяй,  тряпка!  Я
вышибу  этой стерве мозги, и суд тебя оправдает. Или ты  и  вправду
хочешь жениться на шлюхе и стать посмешищем?».
     Дакота  не ответил. Тем же вечером местный священник  обвенчал
его  с  девицей Дороти Уайт. Церемония заняла пять минут. Едва  она
закончилась,  Дакота  Смит  снял с себя  полномочия  шерифа  округа
Арлингтон.
   Это  был позор. Если бы я мог застрелиться, я сделал бы это,  не
задумываясь. Но я не способен был застрелить себя. И не в  силах  –
его.
   –  Мы  уезжаем отсюда, – сказал Дакота Смит молодой  жене.  –  В
сотне  миль  к северо-западу живёт старый фермер Джек  Стивенс.  Мы
отправляемся туда, все вчетвером и прямо сейчас.
   – Вчетвером?  – размазывая слёзы по щекам, переспросила Дороти.
   –  Да,  прости. Я привык брать в расчёт свой «кольт», мы  с  ним
приятели.
   «Бывшие,  –  сказал я твёрдо. – Бывшие приятели. Ты  не  воин  и
никогда им не станешь. Я расстаюсь с тобой. Брось меня на пороге».
   –  Что  ж, – опустил голову Дакота Смит. – Спасибо тебе за  всё.
На каком пороге?
   «На  пороге  борделя, – презрительно бросил я. – Там  мне  самое
место».
   
   
   *  *  *
      Дакота   Смит   забрался  в  седло  и  усадил   перед   собой
двухгодовалую соплюху.
   Я,  лёжа на заплёванном бордельном крыльце, горестно смотрел  на
него чёрным зрачком ствола.
   – Ты не пожалеешь, – сказала Дакоте Дороти.
   –  Матушка, а ну, погляди, что у нас тут, – выбралась на крыльцо
полупьяная «белошвейка».
   Дакота Смит оглянулся.
   – Прощай, – сказал он мне.
   –  Ого,  –  буркнула Матушка Пэм. – Револьвер, будь  я  неладна.
Видать, какой-то болван порядочно нагрузился.
   Дакота  придержал под уздцы пегую кобылу. Перегнувшись в  седле,
помог жене на неё забраться.
   Матушка наклонилась и сомкнула пальцы на моей рукояти.
   Конь  Дакоты  Смита тронулся с места. Пегая кобыла потрусила  за
ним вслед.
   –  Скатертью  дорога, мистер! – расхохоталась  вдогонку  Матушка
Пэм.
   Я  дождался,  когда  всадники  скроются  за  уличным  поворотом,
развернулся у Матушки в ладони и вышиб ей мозги.
   Мгновение  спустя я выпал из её разжавшихся пальцев,  приложился
барабаном о крыльцо и покатился вниз по ступеням. Бессильно ткнулся
стволом в землю, и дух Ревущего Быка покинул меня.
К содержанию || На главную страницу