Саша МИНДОРИАНИ

МОРЕ ВОЛНУЕТСЯ

                              СКАЗКА
   
   
   Як  давно-давно  отбился от стада и забрался  высоко-высоко.  Он
уснул на вершине скалы, а чуть ниже легли облака, и никто бы уже не
сказал,  отчего як так бел: от рождения или то снега его  замели  и
туманы окутали молоком. Белели рога, и копытца, и покатая спинка, и
косматая длинная шерстка на боках, на ногах, и нежные уши белели, и
даже  ресницы.  Только  нос  чуть-чуть розовел,  по-ребячьи,  почти
незаметно.  И из носа катились белого пара клубы, когда як  выдыхал
размашисто,  когда думал во сне протяжно: «Где же др-ру-у-уг?..»  И
клубы  те  катились вниз по горе, к облакам, облака от  них  только
ширились, все росли-росли. А как пробудился як от долгого  сна,  он
забыл  морды братьев своих, имена их и запах забыл, помнил  только,
что  погонщик  кричал  ему: «Сарлык!», – и  тянул  его  за  кольцо,
продетое  сквозь  влажные  ноздри. «Не тяни-и!..  не  тяни-и-и…»  –
поводил доброй мордою як и глаза закатывал, чтоб не расплакаться. А
когда  так глаза закатывал, видел небо-реку и кувшинками  плыли  по
ней  облака. «Отчего внизу теперь облака, подо мною?..» – думал як,
не  помня  совсем,  как теленком, отбившись от  стада,  на  вершину
забрел.  Он  решил,  будто мир опрокинулся,  и  небо  теперь  течет
понизу,  за  белыми  облаками.  «Чем  быть  одному,  лучше  в  небо
скачусь!» – изогнулся в спинке упрямо, напоследок выдохнул  сильно-
сильно, рогами коснулся передних копыт, а задними яро гору лягнул и
кубарем  вниз полетел. Облака долго-долго тянулись, и як чувствовал
их  касания  кроткие,  сделалось сонливо и ласково  –  вновь  бычок
задремал. Ему снились подводные царства, и рощи самшита, и пушистые
высокие  травы,  и граната плоды наливные – все хорошее,  красивое,
что  есть на Земле, по которой белоснежным шаром катился. Тем,  кто
жил у горы, казалось, будто то не як-альбинос, а лавина неслась,  и
рассказывали,  как  в  воду  сошла, и покрылся  волнами  океан.  Як
катился  по  дну  морскому, где ни день, ни ночь различить  нельзя,
стайки  рыб  рассыпались в стороны, проходили и  дни,  и  ночи,  як
катился по дну морскому – выкатился на дальний берег. Як проснулся,
открыл седые свои глаза:
   –  Ах  ты  дурень  лохматый! Ду-ур-рень! – Анна  щипала  яка  за
мокрый нос.
   – Ты же др-ру-у-уг?.. – вздохнул ей спросонья бык.
   Анна  с  яком  не могли друг дружку понять: говорили  на  разных
совсем языках.
   –  Ты мне домик сломал! Раздавил совсем! – плакала красивая Анна
и так же зарозовелась носом, как як.
      Анна  жила  с отцом-рыбарем на пустынном совсем побережье,  и
было  ей  столько лет, когда вот-вот можно девушку  в  жены  брать,
только  путники  не забредали в забытые эти края.  Отец  теперь  на
месяцы  уплыл  с  китобоями из большого города, а Анна  ждала  его,
чинила старые сети. У Анны были густые длинные, ниже пояса, светло-
синие  волосы: скоро после рождения Анны отец полюбил всем  сердцем
русалку,  и  любовь  прорастала тогда вкруг него голубыми  цветами,
деревцами  с  бирюзовой  листвой и лазоревыми  плодами  и  окрасила
нежные волосики новорожденной в светлый цвет небесный. Теперь  Анна
носила  косы:  она знала такие узоры плетений, что  песчаные  пауки
сбегались  учиться  дивным орнаментам, которые Анна  складывала  из
мягких  прядей  своих. Но больше всего любила  косу  вокруг  головы
овить, и получалась корзинка или улитка. А из грубых веревок  плела
отцу кружевные неводы. Анна ветрам шептала послания, и ветры морями
несли слова девичьи, закидывали в сети отцу ее. Так он знал сейчас:
на  родном  берегу  больше нет их с дочерью домика.  Посылал  ей  с
ветром ответ. Но тот ветер был молод и зелен, он погнался за глупой
чайкой и сбивался с пути, на который ему указал рыбак.
   Як  не  знал,  зачем  нужен домик, и не мог понять,  отчего  так
печалится девушка. А она ходила вдоль берега, все ждала ответа отца
и  у  каждого  ветра спрашивала про послание ей. Но  веселые  ветры
только  играли  ее  длинными распущенными волосами.  Як  бродил  по
пятам, а море шло волнами.
   – Ну чего тебе, чудище?! – поворачивалась Анна к быку.
   Только  як  не  смекал,  о чем она: говорили  на  разных  совсем
языках.
   – Ну чего ты за мной увязался?! Будто мало, что домик снес?
   Анна  до  ночи спрашивала у каждого ветра встречного, не  слыхал
ли,  что велел ей делать отец теперь. Не дождавшись ответа, заплела
вокруг  головы косу, чтоб во сне не спутались бледно-синие  длинные
волосы, и ложилась спать прямо так, на песке остывшем.
   Як  подумал,  что  Анна  – друг, и всю  ночь  в  недальнем  лесу
собирал  для нее гостинцы: шел на запах, голову к земле  опускал  и
нанизывал  на рога грибы, а зубами рвал травы пахучие.  Воротившись
на  берег, осторожно, чтоб Анну не разбудить, ей в корзинку светло-
синей косы ссыпал все лакомства.
   Так  и жили: Анна варила грибные супы, и ждала-ждала возвращенья
отца,  и  поила яка чаем на травах, которые приносил ей  ночами,  и
смотрела с грустью в его глаза седые, спрашивала: «Что мне делать с
тобой,  кудлатый?..»  Вспомнила, что за лесом недальним,  на  горе,
живет  дикое  стадо таких же мохнатых зверей, только  шерсткой  все
больше чернеют, повела туда яка.
   – Ты не друг, – равнодушно сказали темно-бурые и сизые яки.
   Растерялся  горе-бычок и быстро моргал, чтобы  слезы  не  мешали
видеть красивых статных зверей, отчего-то таких родных:
   – Кто же я?..
   Только  дикие яки брели теперь кто куда, медленно жевали коренья
и  не  замечали  уже ни девушку, ни быка. Анна,  хоть  не  понимала
звериных  слов,  но  могла разглядеть, как як  ее  больше  прежнего
сгорбился, а глаза его сделались волглыми, будто тиной подернутыми.
Анна  потрепала  яка  по  холке, даже  обняла  неумело  и  пошла  к
побережью ждать и ждать ответа отца.
   –  Ты  беля-я-як?  Ты  беля-я-як? –  кричал  вслед  большеглазый
черный теленок, но скоро возвращался грустно к родителям и смотрел,
как скучно жуют коренья.
   Так  и  жили.  Но  с  севера  шли холода,  Анна  мерзла  ночами,
распускала  светло-синие волосы, пеленалась в них, словно  в  кокон
пушистый,  но  и так дрожала во сне. Белый як не желал,  чтоб  мерз
друг,  но не знал, как делиться с Анной теплом: если ляжет в  песок
рядом  с  нею, чтобы шерстью девушку греть, вдруг уснет и  раздавит
хрупкую  тонкую Анну во сне. И тогда придумал бычок выгрызть  шубку
свою  нежно-белую, чтобы Анна спала на ней и чтоб укрывалась ею.  А
наутро  Анна спросонья решила, что всю зиму дремала, только  в  мае
проснулась, в котором жарко и вдоль берега пух тополей летит.  Тут-
то  Анна увидела яка и что клочьями выгрызал уже даже не шерсть,  а
подшерсточек белый-белый, белее снега, и бежала по берегу, собирала
шерстку звериную, разносимую студеными ветрами.
   –  Ты  зачем, глупый, выгрыз шубку всю?! – говорила вечером Анна
и  свивала шерсть быка в нити белые. А из нитей хотела накидку  для
яка  вязать,  чтобы  снегом зверя не замело,  из  остатков  –  себе
платок, чтобы укрываться ночами, и отцу вязать свитер, чтобы  ждать
его,  хоть без крова, но с теплотой большой. Только Анна, что б  ни
бралась вязать, выходили сети узорчатые, будто из красивых девичьих
кос плетеные.
   Як  пошел,  как  и  прежде,  в  лес, отыскать  хвойных  веточек,
мерзлых  ягод, шишек. Налетел снежный ветер и касаньями  голубиными
целовал  усталые  глазки  яка и шептал  ему  балладу  про  цветенье
багульника.  Так,  бывает,  детки со  спины  подбегут  и  ладошками
нежными  застилают  веки тебе, скажут теплыми голосами:  «Угадаешь,
кто?..»,  –  а  ты знаешь, кто, догадался по молочному  запаху,  но
нарочно  имя  не  называешь, чтоб подольше в этой ласковой  темноте
побыть. Як вздохнул слабо-слабо: «Ты же др-ру-у-уг…», – и из  носа,
розовевшего  по-ребячьи,  покатился белый дымок. И не вытянуть  яка
из сна никакими сетями искусными, даже теми, которые Анна из его же
шерстки плела и которые снега белей. Яку снится болотный багульник,
и добрые пчелы летают, мед творят.
   
   
   *  *  *
   Анна  научилась  вязать и свитер отцу, и платок себе,  и  другое
теплое, чтоб не холодать зимой. По весне распускала одежду свою  на
нити,  но  ни  свитер,  ни сети, что для отца сплела,  не  тронула.
Обрезала  свои  длинные  и  густые светло-синие  волосы,  и  ветры,
опускаясь  рядышком с Анной, все дивились: где те долгие  пряди,  с
которыми   раньше  хороводы  водили?..  Анна  выткала  полотно   из
распущенной белой пряжи и вплетала в него свои бледно-синие волосы,
и   нежно-зеленые  водоросли,  и  ракушки  морские,   переливчатые,
серебристые с розовым: вдоль подводной синеющей пажити стремил  бег
добрый  як  косматый.  А в те ночи, когда не было  видно  луны,  як
светился  белой-белой  шубкой своей. Анна  опускалась  на  полотно,
засыпала  на  покатой спинке быка и во сне улыбалась заметно  едва,
оттого  что  смешливо кожу кололо. И никто не знал троп к  забытому
берегу,  но  однажды в недальний лес охотник забрел.  Он  пошел  на
свечение  и,  завидев, как редкий белорожденный  як  растянулся  на
берегу,  доставал ружье и в зверя стрелял. Только Анну,  спящую  на
спине  у  быка,  он  не  видел, а когда, подбежав,  увидал,  горько
плакал: Анна очень красива была, и он мог бы девушку в жены  брать.
Но  теперь  от  девичьей  крови не белый –  темно-бурый  як,  почти
черный, Анну нес в сновидения, где багульник цвел.
   
   
   *  *  *
   Расплескались майские ветры, белый-белый пух тополей кружили.  А
вдогонку  летел зеленый ветер, он был молод и долго веял по  свету,
но  хранил  послание рыбаря, чтобы к берегу принести  однажды.  Тот
рыбак говорил сипато, с ласкою, с горьким запахом табака, что любое
горе не больше моря.
К содержанию || На главную страницу