Ахсар КОДЗАТИ

В ЦАРСТВЕ КУЗНЕЧИКА

     Предисловие и перевод с осетинского Михаила Синельникова
                                 
    Прошли годы потрясений, жестоко разъединившие всех и научившие
нас  жить  по-новому. Но в памяти живут страны и  лица.  Иногда  я
вспоминаю   могучие   ущелья  удивительной   Осетии   и   бульвары
Владикавказа, где в современной одежде гуляют скифы,  изображенные
на  вазе  из Чертомлыцкого кургана. Потомки нартов помнят  древние
сказания, образы мифологии и сегодня проникают в быт. Что касается
осетинской   поэзии,   давшей   великого   Коста   Хетагурова    и
проникновенные стихи Иласа Арнигона и Сека Гадиева, то ее  история
мне  глубоко  симпатична,  ведь  основы  новой  культуры  заложены
трудовой  интеллигенцией, выучившейся на медные деньги. И несмотря
на   малочисленность  народа,  эта  культура  могла   замечательно
расцвести:  в  Осетии появился даже свой символист Алихан  Токаев,
сгинувший  в дни гражданской войны, но успевший создать сильнейшие
стихотворения. Которые мне так нелегко было переводить, а вот  сам
Алихан  переводил Гейне и Уланда, Брюсова и Бальмонта... Во второй
половине  XIX  века,  когда  в этих горах  появилась  оригинальная
лирика,  обнаружилось  сходство систем  стихосложения,  русской  и
осетинской  (это  особо обязывает переводчика).  Неожиданно  стала
культивироваться форма сонета... Продолжателем культурной традиции
в  наши  дни  является  мой давний приятель Ахсар  Кодзати,  вдруг
оказавшийся  мастером старшего поколения. Уже забывший  о  ремесле
перелагателя иноязычных стихов, я был рад получить от Ахсара новые
произведения для перевода.  Мой комплимент осетинскому поэту будет
заимствован, но пушкински точным: “Он оригинален, ибо мыслит”.
    Горечи в стихах Ахсара Кодзати много, но переводчику, пожалуй,
не следует разбавлять этот вкус своим сахаром.


ПЕРЕД ИЗОБРАЖЕНИЕМ СВЯТОГО ГЕОРГИЯ

Будь ты неладен и твое копье -
все мучаешь чудовище! Доколе!
Все целишь в пасть... Опомнись, хватит боли,
вонзи же в сердце это острие!

Глядит на схватку, ждет конца ее
весь этот мир... Ты светел в ореоле,
но лучше бы сейчас по Божьей воле
ты уронил оружие свое!

Веков семнадцать длится эпопея,
ты, златокрылый всадник, несуров,
о всепрощенец, не убил ты змея,

и вот семнадцать выросло голов,
и все смеются надо мной с азартом...
Бей наповал, как подобает нартам!


ЛЕД

Я во льду застыл тюленем,
эта льдина - мой фрегат,
властно стиснутый бурленьем
подступающих громад.

Гомон волн во мраке моря,
Сотни звуков - злобный гул!
Каждый звук, с другими споря,
за собою потянул.

Дом и одр - на мертвом насте,
все мое владенье - лед.
Пусть мечты мои и страсти
буря в небо унесет!

Солнце - надо мной, а ниже -
только лед, суровый фирн.
Берегов уже не вижу...
Лед! Моя отчизна! Ир!1
1 Ир - Осетия.


СОН
    
    ...если безумие и злоба человеческие неизлечимы,
    то остается одно доброе дело.
    Мудрец должен запастись динамитом,
    чтобы взорвать эту планету.
                    Анатоль Франс

Всевышний шевельнул земную ось...
Мы - в небе, всюду - ангельские лица,
нам на земле уже не воцариться,
и родословье наше пресеклось.

В лугах и рощах правят волк и лось,
клюет свой корм непуганая птица,
и лошадь неподкованная мчится,
травы не косят, стадо разбрелось.

И нет ни Парфенона, ни Аджанты,
во мраке джунглей - города-гиганты,
реакторы и пышные дворцы.

И под кустом забытая корона
жемчужинами смотрит изумленно.
и в ней щебечут горлицы птенцы.


ОСТРОВА ТЕРЕКА

        Хаджи-Мурату Дзуццати

Любой из этих островов -
с воловью шкуру... В грезах канув,
вообразишь гряду вулканов,
но ровен гравия покров.

И для растений он суров,
лишь ивы чахнут средь бурьянов,
но грязный вал грызет их, прянув...
Не жизнь, а непрерывный рев!

Коварен Терек, злая пена
пловца уносит, как полено,
и не кончается разбой.

Зима избавит вдруг от гнета
и, словно жалуясь на что-то,
сойдутся островки гурьбой.


ПЕСНЯ КУЗНЕЧИКА

Мой маленький Орфей, мне снова спой!
Все в эту ночь побеждены тобой,
владеешь степью, долом, горным склоном,
все стало вдруг твоим “кузнечикстоном”,
пленил ты звезды в бездне голубой,
да и меня: я пред тобою слаб,
Ты - царь. Я - пленник, твой покорный раб.



ДОРОГА К ХРАМУ

        Еве и Алану Малити

Плещет, обнимая,
нежно сердце тронув,
готика немая
ясеней и кленов.

Я ведь шел столетья
по дороге к храму,
в этом дивном свете
по дороге к храму!

Дышит здесь единым,
трепет одинаков,
песня с осетином
породнит словаков...

И скворцы над нами
песню заводили.
И орлы крылами
небеса пилили.

Здравствуй, Марианка![1]
Старый храм селенья
отворяй, селянка! -
станем на колени.

На колени стану,
помолюсь незримым,
родственным туману
местным серафимам.

И цветку и птице
боль свою открою...
Храму сладко слиться
с чашею лесною.

Храм - посередине,
в храмине природы,
и верны святыне
дерева и воды.

Сердцем, жадным слухом
вечно слушать буду
литургию духов
явору и дубу!

[1]-Марианка - название словацкой деревни.


АДАМУ

    Все дети Адама - члены одного тела.

Саади
Текут века, а ты, Адам, в дороге,
остановиться ты нигде не смог.
Ты кто? Двуногий иль четвероногий?
Сто у тебя, иль миллионы ног?

Все месишь грязь, как глину для самана...
Куда бредешь, в какое бытие?
Ты человек, Адам, иль тень тумана?
Где голова и где лицо твое?


ИДЕАЛЫ

Ставши волами
мало-помалу,
ели мы сами
лишь идеалы!

На сеновале
пищи духовной
жадно жевали
силос условный.

Кушали с жаром,
и на здоровье.
Стало амбаром
брюхо воловье.

Скучно в овине,
сожрано вдоволь! -
Слышатся ныне
лишь пережевы.



СОНЕТ ОСЕТИНСКОМУ СЛОВУ

    Давайте же, с высокого Кавказа
    Будем говорить на языке нартов.
                                Г.Бараков

Родной язык! Как ты целишь уста!
Очаг, расцветший в сумерках былого,
живу твоею жизнью. Вновь и снова
клянусь тобой! Да сгинет темнота!


Вот эти угли, чья душа чиста, -
наследье Анахарсиса[1] седого,
твоя любовь, твое прямое слово
когда-то обессмертили Коста.

Но горе! - в евразийском бездорожьи
твой древний жар тревожной полон дрожи,
клад заповедный суховеем взят.

О, не сдавайся и потомство пестуй,
ты был рожден санскритом и Авестой,
живи, покуда их не воскресят!

[1]-Анахарсис - скифский мудрец, восхищавший древних греков.
1989


К содержанию || На главную страницу