Эмилия ЧЕГРИНЦЕВА

ШАХМАТЫ


*  *  *
Ночь беспокойна, ветрена – как ты.
Над черным кофе–рифмы мотыльками.
Неповоротливей, чем камень,
как гулко бьется сердце взаперти!

В такую ночь бесплодно говорить
или вздыхать. Сиди как можно тише.
В такую ночь, нахмурив брови, пишут
о пуле в лоб, об умершей любви.

А я? А мне?.. Мой верный карандаш
уже, как опостылевший любовник,
мне тягостен. На дьявольской жаровне
сгорает... что? Какое имя дашь?

Все ненадолго – счастье и мечты.
И боль моя непрочна и растает.
Что я тебя не поцелую? Что другая...
Я свет тушу. Ночь ветрена – как ты.


БЕССОННИЦА

Из улицы в улицу – вброд –
бродить без расчета, без меры;
и прошлое в ногу идет,
как тонкая тень Агасфера.
До звезд завивает спираль
сухая и пьяная вьюга.
Бессонная ночь, не пора ль
с тобою расстаться, подруга?

И город, оседланный мглой,
уныло плетется к рассвету.
О, что бы присниться могло
за время напрасное это?

Желтеет измятый восток.
Не будет заря, как начало,
но как утомленный игрок,
как сброшенный фрак после бала.

А твой неустойчивый шаг
скребет тротуар по загривку.
И пляшет пустая душа
обрывком газеты, обрывком.


ВАЛЬС

Расцветай, моя ночь, и касайся
шелковистым подолом людей!
Мы плывем по широкому вальсу
в голубой невесомой ладье.

Опустевшие столики пеной
оседают за нами к стене,
и качается ночь, как сирена,
на блестящей паркетной волне.

От расплывчатой мглы ресторана
отплывая навеки вдвоем,
голубые забытые страны
мы, как молодость, снова найдем.

Медный ветер сметет дирижера,
раскачает простенки прибой;
в повторенных зеркальных просторах
станет тесно кружиться с тобой.
И, круги расширяя над залом,
покидая, как пристань, паркет,
разобьемся мы грудью о скалы –
об высокий холодный рассвет.


ВЕСНОЙ

На сквознякe весенних суток
раскрылись двери, как цветок,
и к звездам синий первопуток
от сырости почти размок.

По крышам рассыпая шорох,
на небе трогается лед,
и вспыхивает, будто порох,
над садом мартовский восход.

Там будут выстроены громом
для нас, как радуги, мосты.
Там, успокоенные бромом,
мы бросим тело, как костыль.

И, покидая образ прежний
и заводь сонную земли,
заголубеет, как подснежник,
душа у звездной колеи.

И ветер треплется мочалкой,
и в полых водах тонет путь.
А ночь, как нищая гадалка,
судьбы не может обмануть.



ШАХМАТЫ

            Вадиму Морковину

Длинные пальцы большой руки, –
ястребом кружит тень.
Mиp оплывает в размах доски.
Белая клетка. День.
Деревянны шаги королевской четы,
деревянны хвосты коней.
Офицерские очи прозрачно-пусты
от бессонных ночей и дней.
Очарованно двинулась белая рать,
за квадратом берет квадрат.
Обреченно клялись короля защищать
деревянные души солдат.

Как золотисты волосы под шлемом!
а белый плащ как крылья на плечах!
Король, король! Любовь страшней измены.
Я подымусь, я глухо крикну – шах!

Черная дама, как Жанна д’Арк,
гордо ведет войска.
Шелест знамен, как весенний парк.
Мутно блестит доска.
Белый квадрат, черный квадрат,
гулкая тьма и свет.
Нежность молчит. Души молчат.
Копья несут ответ.
Конь вороной, сбив седока,
крошит копытом мир.
Саван на лоб сдвинув слегка,
смерть сторожит турнир.

Как нож, вонзает листья кактус
в окно, завешенное тьмой,
и сон, однажды сбившись с такта,
не возвращается домой.
Вползая медленно и едко,
сдвигает комнату тоска,
душа томится в черной клетке,
ночь нарастает, как раскат.
Я низко опускаю плечи –
любовь враждебна и темна.
Мне защищаться больше нечем.
Мой ход неверен. Я одна.
Неотвечающей любовью
полна, как ядом, тишина.
Вот так – согнувшись в изголовьи,
встречать я день осуждена.
Но утро, и живешь иначе,
надеждой сомкнуты уста,
мир – разрешенная задача,
и клетка черная пуста.

Атакуют последнюю башню с востока
темнолицые роты, победу пленив,
и над полем, над рябью квадратов широких
ты один, как бессмертный таинственный миф.
Белокурый король пошатнулся. Из рук
выпускает копье и щит,
но уже королева – недремлющий друг,
на защиту к нему спешит.
Королева, гардэ! Назад!
Но в крови голубой копье,
но уже стеклянеет взгляд.
Барабан похоронно бьет.

Король, несчастье чертит
последний ваш квадрат.
Любовь страшнее смерти.
Король, прощайте! – Мат.

И вот опять кладет судьбу
рука в холодную коробку.
Мы деревянно спим в гробу
и ждем и трепетно, и робко,
что завтра, вновь начав игру,
нас будет двигать свысока
все та же крупная рука.


К содержанию || На главную страницу