Стихи
Петровск
Не город, а тюрьма — грудная клетка!
Чужой совсем, а настоящий здесь?
Темничная межреберная сетка
закрыла сердцу мир? Иль он исчез?
Ушли, ушли! Теперь уже напрасно
искать вас здесь: и город, и тебя.
А кто же вместо вас? Кем я потаскан?
Двойник… Двойник! Не город, а тюрьма!
Сказать хочу, да только не сумею
ни подобрать, ни выговорить слов.
Кто он такой? Как звать его линею
знакомых глазу зданий и голов?
Но нет, я не могу сказать: «Напрасно».
Ведь если я не отыщу тебя,
то все, что будет после, — будет поздно
и все, что было раньше, — было зря.
* * *
Все летело на юг,
отогреться хотело скорее.
Мой измученный друг,
уходи навсегда, да быстрее.
Уходи, улетай,
уползай на окраину света,
где не ходит январь
в своей шубе морозного цвета.
Где не воют ветра,
напевая проклятья-баллады.
Где под тенью шатра
нет мороза, есть только прохлада.
Мой измученный друг,
перестань притворяться согретым.
Кто же жил без разлук?
Обещаю остаться поэтом.
Только ты уезжай,
не дели со мной холод отчизны.
Не могу я с тобой —
Я к теплу непомерно капризный.
* * *
Гефсимания — место тоски,
погребение — место покоя,
все другое сжимают тиски
боевого, безликого строя.
Покажи нам стигматы свои.
Мы своими поделимся тоже.
Посмотри, я прошу, посмотри,
как уроки мы учим до дрожи:
перестрельные арии вмиг
полный зал собирают. Sold out!
В оркестровом окопе возник
новый хит — что-то в жанре дип-хаос.
Композиторы в моде опять,
бьются оземь ракетами, пылью.
И не может никто устоять,
когда в небе поют эскадрильи.
Ты учил нас любви, говорят.
А скорбеть мы учились в «Норд-Осте».
Да, я знаю, что ты — виноград,
только мы — переспелые гроздья.
Двойник
Нам бы стать чем-то целым и неотделимым,
чтоб без швов, лоскутов или спаек меж тел,
чтобы денно и нощно мы были любимы —
ни тобой, и не мной — чем-то белым, как мел.
Чем-то новым, другим, симметрично прекрасным,
говорящим на нашем с тобой языке,
чтобы день ото дня беспрерывно, всечасно
мы с тобою шептались, таясь в двойнике.
Мы — кристалл, мы — живая тоска друг по другу,
мы — любовь, мы — небесная нежность без слов,
мы — молитва без звука, летящая к Богу,
и мы сами себе — и свобода, и кров.
Нас теперь ничего больше не потревожит:
ни гроза, ни набат, ни разлука, ни мор.
Одинокий двойник, ни на что не похожий…
Это сон или явь? Не пойму до сих пор.
* * *
Небо, ты слышишь, как дождик стучится к земле?
Будет еще! Достучаться сумеет однажды.
Дальше хоть что, хоть под нею, над нею во мгле —
дальше не знаю, что будет. И, впрочем, неважно.
Все ли равно: просочится к ядру и кап-кап —
ритм отобьет напоследок да чмок на прощанье.
Или о твердь разобьется, вернется во хлябь?
Хватит раздумий, смотри, у тебя прихожане.
Носом воротят и слезно бубнят: «Не хочу».
Мало ли, мило ли — дело житейское все же.
Поздно, ребята, теперь обращаться к врачу.
Больше того: он вчера был вам тоже не нужен.
Вы теперь — тучи, вы — небо над городом Z.
Слышите, как ваши слезы по новой стучатся?
Матерь-земля не желает несчастных монет.
Только слезинки, кап-кап, жаркий чмок домочадцев.
* * *
Расскажи почему… Почему умирает пехота?
Неужели бессмертье полка — лишь посмертный оммаж?
Значит, все это ложь, это блажь из-под линз перископа.
Значит, все еще есть на планете великий мираж.
Никуда не ушел — воцарился, напротив, и рыщет,
и фонариком светит в ночи: подойдешь — и пропал.
Вот, держи для тебя свежевырытое топорище,
а топор ищи сам — здесь повсюду ненужный металл.
Как легко и светло падать вниз с высоты Вавилона.
В этом резвом пике я сумел отыскать что хотел.
И я падаю вновь в города. И я снова и снова
разрастаюсь грибом — весь невинен и весь полнотел.
Пустотелая вошь сохраняет в себе эту память,
словно птичья трель поутру знаменует конец
оголтелой зимы. Но опять поднимается знамя,
и живые полки, весь бессмертие ищущий жнец,
ружья к сердцу прижав, все шагают, шагают, шагают,
вечно топчут плацдарм к своему гонорарному раю.
* * *
Посвящается
К. Ш.
М. А.
З. С.
И. Д.
А. И.
я по стуку колес отмеряю свой путь
три-четыре опять три-четыре
ни про что ни о чем отстучалось забудь
только горечь все шире и шире
и когда тебе вдруг снова вспомнится он
этот гул привокзальный то значит
ты вернулся домой он теперь заселен
кем-то новым и им обозначен
как баржа без руля уносящая вдаль
все что было тебе так знакомо
все что дорого было ты просишь отдай
только толку уже никакого
твой язык незнаком никому на борту
и походка твоя странновата
куда легче плывется зашитому рту
чем донельзя забитому ватой
ну а что про меня не ищи меня там
я прирос к позабытой столице
я брожу по уже опустевшим местам
и рисую по памяти лица
своих старых друзей не успевших пропасть
не пришедших к началу отплытья
я рисую тебя и петровская пасть
снова мчится вокзальною прытью
верный пес по ж/д возвращается в пять
по привычке в вагонном пунктире
ни единой души и опять и опять
отмеряю свои три-четыре