Стихи
* * *
Посвящается последнему из Мохо1,
на любовный зов которого в 1987 году
уже некому было откликнуться…
О чешуегорлый Мохо!
Последний из медососов!
Славнейший из славных, ибо
песнь одинокого сердца
сохранила магнитная пленка,
а после и вовсе цифра,
и теперь в сети необъятной
твоя копия, будто живая,
томясь, недоумевая,
зовет, и зовет, и плачет,
и просит, и обреченно
и медленно умирает.
И сладкие капли меда,
взбитые из прозрачных
до перламутровых бусин
вибрато любовной песни,
на клюве твоем застывают.
О, как печален твой выход
на авансцену жестокой
и равнодушной природы,
которая поглотила
всех, кто мог отозваться
крошечным сердцем птичьим
на этот призыв твой страстный.
О чешуегорлый Мохо!
Я не усну сегодня,
придумывая реальность,
в которой к тебе на ветку
села прекрасная Мохо
с лунным медом в очах и клюве.
Но поверь, что еще печальней
в этом мире песнь той крылатой,
чей возлюбленный жив и слышит,
но роняет цветы и перья
он на травы другого сада.
* * *
Хозяйственный вечерний променад
в грязи от гастронома до аптеки.
В сей мрачный путь просилась рифма «ад»,
но тут обрушился мне снег на веки.
Облизывал шершаво мне глаза
снег языками ветреных снежинок,
поскрипывали сладко тормоза
набухших от томления ботинок.
Узор подошв в одной из форм воды
и рядом — вероятностей стеченье —
собачьи беззащитные следы,
как формочки для выпечки печенья.
Явь отпечатков — грустный визави
дрожащий пес, с ним я. И мы — реальны…
А где-то там протекторы твои
ложатся в снег моим диаметрально.
* * *
Сермяжная правда сычужного сыра,
и чудное чудо меж чудью и чакли,
и Чарли, куда ж без него, коль он Чаплин,
и ономастический срез Очамчиры,
и вымя в подмышечной впадине сучье,
и чахлые чары чьего-то величья,
и, чур меня, райские щебеты птичьи,
в Вест-Индию путь Америго Веспуччи,
чело, чилить, лечо, личинка на личи,
какой только чуши в мозгов своих дольки
я не напихала, не помнить чтоб только,
что ты, мой желанный, ко мне безразличен.
* * *
Твое сердце царя и бродяги,
упрямое сердце,
прочь стремится от ложа царицы на срубе оливы.
Сколько раз ты бросался в объятья Цирцей, обреченный
забывать, предавать —
я давно уже сбилась со счета.
Сциллы ластятся суками, тащат в пучину Харибды —
я молчу, мои пальцы в ожогах от пряжи суровой.
Женихи потным стадом томятся, пока ты кочуешь —
медом пчел итакийских намазано ложе царицы.
Перекормленный щедростью женской, задушенный
жадностью плоти,
с облегченьем покинешь ты очередную Калипсо.
Я молчу, я читаю Гомера, исход мне известен —
лук, двенадцать колец…
Возвращайся. Твоя Пенелопа.
* * *
Одна психологиня с печальными глазами рекомендовала
мыть посуду, когда боль нестерпима.
О боги психоанализа! Милосердие ваше безмерно!
Горячая вода, микрофибра, железка для сковородок,
ПАВ с ароматом алоэ!
Но мало, мало посуды для боли моей великой!
Где пиры Валтасара на сталинской даче с рулетиками
из баклажанов и мамалыгой с расплавленным сыром?
Где симпозиумы патрициев римских с жареными
гусями под соусом из язычков соловьиных?
А флот, что отплыл от Эллады — Елена Еленой, но есть же
надо мужчинам.
Длиннее списка кораблей — список котлов,
в которых козлы кипели, и список амфор, возможно,
их раньше просто не мыли…
Но я отмою, несите, бросайте в чан необъятный,
где пенится боль моя
вперемешку с плотью животных.
Трапезы прожорливого Людовика, четырнадцатого
по счету, — вот что мне нужно!
Здесь суп из каплунов, куропатки, поросята в сморщенных
фруктах, варенье, паштет, яйца всмятку.
Прислуживать на тризне по Вещему Олегу, драить
деревянные плошки с присохшей кашей, орехами,
медом — это ли не спасенье!
Люди, ешьте, пейте! Несите посуду в жиру и остатках
пищи, топите в бездонном чане!
* * *
День сурка — это когда сурок
просыпается на рассвете в своей норе,
или в ложбинке, или там в лопухах —
кто их поймет этих сурков. Так вот.
Сурок просыпается, чешет рукою грудь,
молочные железы самки сурка не там,
где видеть привык человек человечью грудь.
И в общем-то дело совсем не в этом, а в том,
что действует в дне сурковом самка сурка.
Она просыпается, чешет рукою грудь —
для самых дотошных — чешет лапой живот.
Она справляет нехитрый свой туалет,
съедает огрызок яблока, его ржавь
кисло щекочет нежный язык сурка,
точнее, язык самки сурка. Так вот.
Она выбирается из спутанных трав,
она стоит посреди огромной Земли.
Ее овевают Эвр, Нот и Зефир,
но пуще всех неистовствует Борей.
Самка стоит молча. Ее глаза
слезятся от ветра и от чего-то еще.
Она стоит молча вовсе не оттого,
что речь суркам Создателем не дана.
Она молчит оттого, что она ждет
того, кто без слов поймет молчанье ее.
Она стоит дотемна в небе, в душе
и вновь удаляется молча в ночь сурка.
* * *
Привыкай к одиночеству, здесь и сейчас,
На скамье остановки, сиденье маршрутки.
С каждым новым прослушанным тактом прелюдии, фуги,
с каждым новым разгаданным словом в рецепте.
Если ты не правитель династии Цин,
твой распад наблюдать не опустят в могилу
восемь тысяч людей, пусть из глины, но подданных верно.
Все, с кем ты делил пищу, жилище, постель,
твою смерть не разделят с тобой, а ты с ними.
Привыкай отпускать, начинай с похорон хомячка,
репетируй смотреть и молчать уходящему в спину.
Привыкай отпускать, зарывая в планету того,
кто сумел отпустить из своей твою руку ребенка.
Привыкай к одиночеству — чаще читай, ешь один.
Отпускай, как во сне, когда в пропасть летишь, понимая,
что твой страх — только сон,
и паденье равно пробужденью.
* * *
Плыви ножками вверх, Ежик,
Рассекай колючками черную воду.
Печальный малютка, ну что мы можем?
Не соваться в реку, не зная броду.
Предварительно прыгнув, «гоп» молвить.
Сидеть на шестке сверчком осторожным.
Все лето в поту сани готовить.
Что в этом тумане мы можем, Ежик?
В изрытой корнями слепой чаще,
На этой земле, зыбкой и шаткой,
Вспоминать — «ищущий да обрящет»
И звать все тише: «Лошадка, Лошадка…»
1 Чешуегорлый мохо (лат. Moho braccatus) — вымерший вид певчих птиц семейства гавайских медососов, эндемик острова Кауаи. (Прим. ред.)