Рассказ
Мои дети, Астемир и Зарина, собираются в первый класс. Я понимаю и осознаю свой страх, борюсь с ним, закрывая глаза и мечтая о счастливом детстве детей, но все же ситуация, произошедшая со мной пятнадцать лет назад, возвращает в тот ужас, какой я пережила в годы юности.
Астемир растет лояльным ребенком, податливым, чувствительным. Я смотрю на него и вижу в нем черты лица своего отца, только глаза сына излучают любовь и невинность, глаза же отца, напротив, отражали гнев и жестокость. К сожалению, он запомнился мне именно таким — свирепым и жестоким. Отец обходился со мной так, словно перед ним не родная дочь, а узурпатор, укравшая его власть. Ко мне не было никакого сострадания, только зверство и вцепившиеся в мои воспоминания слова: «Ты будешь следующая!» И в такое прошлое я возвращаюсь всегда, когда вижу глаза своего сына.
Глядя, как он заполняет свой рюкзак школьным инвентарем, я параллельно караю себя: ну за что ему досталась такая мать, вмиг впадающая в уныние, когда собственный сын обращается к ней. Я одновременно хочу прильнуть к нему, прижав как можно крепче к груди, чтобы наполнить его той любовью, которая действительно разгорается внутри меня к этому беззащитному и ни в чем не повинному созданию, и одновременно убежать как можно дальше, лишь бы вновь не видеть тот ужас, который воспоминаниями отражается в его глазах.
Испугавшись генетики отца, жертвой которой, как мне казалось, мог стать Астемир, я записала своего сына в образовательные центры, где ему доходчиво, невзначай, как это и должно происходить с детьми, объяснят, что с людьми нельзя поступать так, как поступал мой отец. На самом деле специалисты не подозревали, что именно сделал мой отец, да и обращаться с таким запросом было бы слишком опасно для Астемира, зная, что это навлекло бы на него беду. Поэтому я рассказала им, что он, мой сын, как-то стал свидетелем насилия в семье. Это убедило их, и психотерапевты, широко улыбаясь, словно им подвластно решить любые проблемы, схватили меня за плечо и пообещали помочь. Мне была необходима сторонняя помощь. Пусть расскажет кто угодно, но не я — мать этого невинного ребенка. Я просто не смогу, глядя в эти глаза, увидеть ту новую жизнь, так робко волнующуюся в теле этого маленького мальчика, о которой мне постоянно говорит муж. Я увижу иную картину — искажение, которое будет все больше и больше призрачно сменяться на лицо отца.
Поэтому я забросила любые попытки бороться с тем, что беспокоило меня с каждым новым днем еще сильнее, причем выбрала наиболее радикальный метод: я бросила сына, хоть и жила с ним в одном доме. Бросила его так, как когда-то бросила собственного отца, убегая от ужаса прошлого.
Но сегодня вечером моя дочь Зарина в истерике ворвалась ко мне в комнату, обвиняя Астемира в том, что он пытался откусить ее палец. Она сказала, что брат не вынимал его изо рта и наслаждался ее болью, как какой-то дикий зверь. И это сравнение привела моя дочь, когда рассказывала о глазах Астемира, — они стали вертикальными, как у рептилий. Я была напугана, собрала вещи, схватила Зарину и потащилась вместе с ней в машину, попутно вытирая рукавом поток слез, который я не способна была остановить. Такое спонтанное решение мой муж назвал импульсивным и абсолютно нерациональным, сравнил меня с никудышной матерью и дал три дня на дальнейшее обдумывание действий, иначе я никогда больше не увижу сына.
На следующий день я, оставив дочь с няней, вернулась в дом к мужу, чтобы мы обсудили жизнь сына. Муж и так никогда не верил моему прошлому, пытаясь научным языком объяснить то, что я увидела пятнадцать лет назад, но сейчас его было не остановить: он называл меня дурой, чье воображение может испортить жизнь невинному ребенку. Я молчала, понимала, что его не переубедить, лишь изредка кивала, давая понять, что спорить я с ним не собираюсь. Когда он наконец успокоился, я встала и молча пошла в комнату к сыну.
Астемиру вот-вот исполнится девять лет. Бывают случаи, когда его действия не поддаются никакому объяснению, но он не единственный такой ребенок. Мне кажется, что каждый ребенок познает мир сквозь глупые поступки, анализ которых и делает из них, детей, осознанных личностей. Может, и этот садистический укус относится к такому инфантильному поступку, но рисковать, пеняя на то, что у дочери разыгралось воображение, а сын мой лишь познает мир, я не могла. Постучав в дверь, я, не дожидаясь реакции, вошла в комнату, схватила сына и крепко прижала к себе.
Сегодня твоя мама расскажет, что с ней произошло в Сакире.
Часть первая
Сейчас я живу в мире, в котором вековые кавказские традиции еще прочно связаны с обществом. Астемир и Зарина чтят свою культуру, я лично взращиваю в них любовь к родине, потому что любить родину, землю, на которой ты живешь, важно хотя бы потому, что это безопасно для душевного состояния (в чем я сама убедилась). Не хочу, чтобы моя позиция выглядела как необходимость, а не как собственное желание, но я сама полюбила Кавказ, когда он спас меня от инцидента в Сакире. Углубляясь в подлинные традиции — настоящие и угодные цивилизации, а не определенным зверям, в числе которых был папа, я по-настоящему обрела дом, веру, свободу и безопасность.
И сейчас, сравнивая с пережитым прошлым, я точно могу сказать, что женщина в обществе ценится ровным счетом так же, как и мужчина. Правила и законы распространяются одинаково и на мужчин, и на женщин, причем не только на конституционном уровне, но и на социальном — не прописанном. Я спокойно могу выйти ночью, не боясь общественного осуждения, взглядов или куда хуже — порки. Я могу распоряжаться своей жизнью, своим выбором, подчиняться только самой себе, чувствуя свою значимость не только для семьи, но и для всего общества. И может, именно поэтому я и благодарна своему жестокому отцу, потому что его система воспитания женщин в нашей общине с каждым днем все больше и больше пробуждала во мне борьбу, которую я впоследствии трусливо сменила на побег.
Мой отец, имя которому в прошлом Георгий, был важным лицом в общине. Он как бы контролировал все наше отдалившееся от цивилизации общество, но вместе с тем занимал неофициальную позицию в Собрании. Он выступал с пламенной, как рассказывали люди, речью, после которой мужчины общины покидали Собрание воодушевленными, будто приближенными к Богу. Я гордилась им, хоть и была ребенком без внимания. Впрочем, та же участь — ребенок без родительского внимания — постигла и моего сына, так как я транслировала ровным счетом такое же отношение к нему, какое было у отца в отношении меня. Правда, Астемира не бьют и ему не читают нравоучения, что он не имеет такого права — разговаривать с отцом. Тогда, будучи пятнадцатилетним ребенком, я сама верила, что так должно быть в любой семье. Нас воспитывали покорными, удобными, терпеливыми и хозяйственными. Мы, женщины, будто были товаром на рынке, обслугой для мужчины, и наша функция заключалась лишь в облагораживании устоев общины.
Я служила отцу. Служила, любила и порой недоумевала, почему мой папа постоянно покидал комнату, как только я, будучи еще ребенком, в нее входила. Его лицо приобретало хмурый вид, усы и брови уже одной мимикой выражали недовольство. Я пыталась разговаривать с ним, но безрезультатно: стоило сказать слово, как он вставал и уходил в другую комнату, громко хлопая дверью. Ко мне тут же подбегали женщины в доме и в суете уносили обратно в спальню, боясь вновь встревожить моего отца. Мне, как и другим женщинам, было запрещено читать книги и писать. Даже для рисования мне никогда не давали бумагу — разве что испорченный кусок обоев, из которого я изловчилась соорудить лебедя.
И после каждой неудачной попытки завести диалог с отцом я брала в руки своего бумажного лебедя, чтобы хоть как-то успокоить себя после наплыва суетливых женщин, которые хором бранили меня за какое-то непонятное мне тогда непослушание.
Зарема, главная настоятельница женщин в общине, которая единственная имела право присутствовать на мужских Собраниях, утром, после повторяющихся инцидентов с отцом, подзывала меня и читала одно и то же наставление, написанное корявым почерком в желтом дневнике: «Женщина, будь она хоть дочерью, не должна обращаться к мужчине, развивая тем самым свою речь». Я не знала некоторых слов, лишь понимала посыл, однако наслаждалась речью Заремы, восхищалась ее крепкой женской рукой, которая умела писать; восхищалась ее хмурым видом, напоминавшим мне отца. Стоя перед ней, я даже воображала, что все это говорит мне папа, а не старая женщина, ненавидящая других женщин так же сильно, как и мой отец.
Чтобы иметь хоть малейшее понимание о картине, происходившей в Сакире шестнадцать лет назад, я должна рассказать о маме. Саида — так ее звали — училась на религиоведа в одном университете с отцом. Первый курс она успешно окончила, что и поспособствовало их знакомству, так как папа тоже был в ряду лучших учеников, но уже на своем курсе, на третьем. Их вызвали на всероссийскую конференцию представителей разных конфессий, где отец, собственно, и убедил маму уверовать в будущий строй, какой намечался в нашем маленьком на тот момент селе — Сакире. Папа вскружил ей голову Божьими планами, но для их реализации была необходима женщина, твердо убежденная в том, что вера отца — истина, действительно ниспосланная ему с небес. Вскоре отец стал проводить Собрания. Сперва на них присутствовали несчастные люди, которых легко было убедить в персональной справедливости, если они вступят в секту. Горем убитые женщины и мужчины, бездомные и заблудшие люди — папа согревал их сердца надеждой о лучшей жизни, праведной и благочестивой. Все свои сбережения он отдавал несчастным, чтобы те, в свою очередь, были полезны ему. Весть о Собраниях разлетелась по всему Кавказу, и вскоре несчастные поселились рядом с домом отца, заполонив со временем всю улицу.
Папа и мама обдумывали следующий шаг, чтобы расширить границы своей веры. Они отделились уже от всего привычного на Кавказе, а отделяла их не стена, или полицейские, или решетка с пиками, а страх соседних республик, а в особенности властей, быть проклятыми самим Богом. Кавказ — многоконфессиональная территория, где с Богом никто не шутит. Понимая это и пустив в ход свои знания по истории религий, моим родителям удалось убедить остальных лидеров не вмешиваться в наши дела. И расширяясь дальше по всему Кавказу, заполонив уже весомую для правления территорию, папа установил политический союз, который гарантировал полную защиту Сакире. В этом ему и помогла мама.
Мама стала наставницей моего отца, привела его к власти, к авторитету. Она твердила, что именно он, словно мессия, способен привести мир к истинной религии. На конференциях с лидерами Кавказа Саида впадала в состояние транса, когда мой отец читал проповедь, а после поднимала рукав своего платья и всему залу в состоянии агонии показывала выцарапанную букву Г, называя это стигматами. Подобный спектакль пугал толпу и в то же время убеждал, что силы отца способны направить в дом каждого Божью кару. Несколько таких махинаций — и вот мой отец обрел почетное место в ряду тех, чье влияние распространилось на весь мир. Отец стал заложником собственного господства, он огородил нас, верующих, бетонной стеной и приказал кавказским лидерам сохранять позиции на своей территории, апеллируя тем, что так хочет Бог. Благодаря папиным последователям у нас был свой собственный мир, подчиняющийся отцу и его писаниям, и была защита, так как стена была окольцована не только заснеженными горами, но и соседними республиками, готовыми пойти в наступление по одному лишь зову сына Божьего — моего отца.
Но вмиг все поменялось, когда Саида на выезде с отцом во Владикавказ, где двум делегациям нужно было обсудить дальнейший план сотрудничества, позволявший разным религиозным общинам существовать на одной территории, увидела группу людей, выкрикивающих на площади откровенные лозунги о женской эмансипации. В ее дневнике она так и написала: «Я ломала голову над этим словом, пока женщина из этой группы сама не навела меня на смысл этого слова, назвав меня удобной для чужих желаний, но не для своих. Тогда я и спросила себя, в чем заключается мое желание». Как я поняла по ее записям, мама ударилась в культуру Кавказа, изучала образ женщины в религии через призму феминизма, откуда почерпнула идею, что женщина тоже может быть духовным представителем, личностью, способной на равных с мужчиной нести слово Божье.
Но отец взгляды матери не принял. Сама идея читать свою же проповедь с женщиной, которой, как и другим женщинам, было запрещено присутствовать на Собрании, могла привести к краху идеалы Сакиры. Мать разочаровалась в отце. Ради него она готова была участвовать в спектакле, демонстрируя свои исцарапанные руки, притворялась счастливой, обезумевшей, кому был послан божий свет, зачарованной властью мужа и несказанно благодарной ему и его проповедям. И чем больше она читала литературу о женской власти, которую ей тайно, всегда в шестом мешке пшеницы по закупному списку, отправляла подруга из той группы феминисток, тем чаще мама стала вынашивать идею о новой революции, которая привела бы и женщин к высоким позициям в Сакире.
Сторонников новой революции было немного, но среди них оказался папин брат Ахсар. Он был посредником меж двух миров, он контролировал доставку грузов в общину, в том числе и мешки с пшеницей, в которых и провозили книги для матери. У него был доступ к любой информации, к любой технике, к любому союзу, который мог бы поспособствовать революции, одержать победу над неравенством в общине, но моя мать допустила ошибку, которая в истории всех революций часто приводила к поражению — она влюбилась. Влюбилась в мужчину, который обращался к ней с таким же почтением, с каким обычно обращаются к авторитетам Сакиры. Вместе с Ахсаром она мечтала об общине, где власть принадлежала бы женщине.
Жизнь мамы в тайне от всех была наполнена феминистскими книгами от известных авторов, среди которых Элена Ферранте, Наоми Вульф, Маргарет Этвуд, Мэри Бирд. В дневнике мама отмечала, что власть в руках женщины лишь в редком случае имела историческое подтверждение, но ничем глобальным, особенно сравнивая с мужчинами у власти, их правление не заканчивалось. По ее мнению, лучше пусть будет стабильное ничего, чем регулярные потери живых людей и жестокая власть, пугающая женщин и детей.
Но ее революционный дух улетучивался, когда она виделась с Ахсаром. Он был способен украсть все ее планы, лишив любую ее идею грамотной стратегии. Она отстранилась от революции, отстранилась от собственной библиотеки. Отстранилась от отца, власть над которым полностью исчезла. Поэтому мать, чтобы не обезуметь окончательно, втайне виделась с единственным человеком, рядом с которым она вмиг обретала ту жизнь, о которой раньше грезила.
Отец ни о чем не догадывался. Казалось, что жизнь без жены была ему только на руку. Он избегал ее до того момента, пока не решил, что ему нужен наследник. Папа потребовал от матери родить сына. В ложе с отцом Саида постоянно извивалась, чтобы не дать ему закончить дело. Ее душил страх, что будущий ребенок будет расти в таких условиях. Как она ни противилась, но спустя несколько недель первые признаки беременности все же дали о себе знать.
Папа был несказанно рад, он, как и другие отцы общины, свято верил, что из чрева матери повитухи достанут мальчика и назовут его важным членом общины, достойным преемником отца. Но смятение повитух озадачило отца, он догадался, что вместо достойного сына Собрания ему всучат в руки покорную девочку, чей главный порок заключался в бесконечном любопытстве.
Я была плаксивым ребенком. Мой визг постоянно беспокоил сон отца и рушил брак родителей. Папа хмурился и требовал от матери заниматься мной, контролировать каждый шаг, он патологически не выносил детского плача, казалось, ему неприятен был сам факт моего существования. Мама, уже прекратившая какие-
либо попытки изменить роль женщины в общине, боялась за мое будущее, но все же выполняла его требования и всячески бранила меня, пока папа находился в доме.
В период празднования Манифистики — праздник в честь авторитетов, в числе которых был и мой отец — были выдвинуты новые правила, которые, как считали члены Собрания, согласуются с писанием в Бариосте — наша священная книга, доступ к которой был только у мужчин. Кто автор — предполагаю, что сам папа — и в чем заключался священный посыл, неизвестно. Этим фактом он и пытался манипулировать, словно все самое важное и святое не имеет авторства, а находится в ореоле магии, небесного чуда. Папа рассказывал, что нашел эту книгу в горах, в святом месте, и этого было достаточно, чтобы мужчины, вечно обеспокоенные значением Кавказа в мире, обрели стальную веру в то, что именно им и Кавказу удалось притронуться к истине, сошедшей с небес. Следуя заповедям этой книги, папа и остальные члены Собрания решили в этот праздник «наградить» женщин — лишить их возможности читать и писать. Узнав об этом, мама обезумела и передала свои записи Ахсару, потребовав, чтобы он, ее истинная любовь, отдал дневник мне, когда ситуация в общине станет шаткой. Она попрощалась с ним и поспешила в комнату, где она прятала свою феминистскую литературу. Собрав все книги в мешок, она, с трудом волоча их по полу, явилась на Собрание, где и устроила свой первый и последний революционный перфоманс.
Сначала преподобный Сармат — один из авторитетов нашей общины — хотел по-хорошему отправить ее за дверь, посчитав, что Саида слегка не в себе, но он ужаснулся, когда мать достала нож и приказала отойти. Со слов Ахсара, который, как я поняла, продолжил вести дневник матери, папа готов был прилюдно растерзать свою жену, когда она подошла к нему и бросила на трибуну феминистские книги. Увидев название книг, папа приготовился влепить ей пощечину, но мать остановила его. Она повернулась к недоумевающим зрителям и назвала их кучкой неуверенных в себе мужчин. И когда они, мужчины, в ярости повскакивали со своих мест, чтобы прервать это выступление и, наверное, растерзать мою мать, она вытащила из кармана спичку, чиркнула ею по терке и бросила на длинный подол своей юбки, которую заранее облила керосином. Она стояла неподвижно, гордо расправив плечи и ожидая собственного конца, который никак не наступал. Казалось, огонь не способен был одолеть безумие этой несчастной женщины. Тогда отец схватил книги Саиды и бросил их в еще живое тело жены, чтобы вновь спровоцировать пламя, которое теперь точно заберет ее жизнь. Мужчины стояли и аплодировали моему отцу, посчитав его действие истинным служением Богу. Мама, к несчастью, своим протестом лишь укрепила позиции отца в Сакире.
Члены Собрания были так оскорблены, что по инициативе моего отца посчитали необходимым ужесточить санкции в отношении женщин. С того дня женщинам было запрещено почти все, даже воспитание своих детей, особенно если у них родилась дочь. Так и появилась Зарема, контролирующая каждую из нас, чтобы подобных «выступлений» больше не было.
Хоть у меня и не было матери, я все же не чувствовала себя обделенной девочкой, какими были остальные дети в Сакире. Меня, наказанную Богом любопытством, лишь беспокоил отец, он никогда не замечал собственную дочь. Мне было интересно, чем он целыми днями занимается, любит ли он меня так, как должен любить отец ребенка — несмотря на ужесточенные взгляды нашей общины, я все же видела, как отцы поддавались очарованию своих детей. Они, подчиняясь своим чувствам, обнимали своих детей — в основном мальчиков, но и девочкам подмигивали и улыбались, оправдывая свой жест тем, что дети еще не в состоянии понимать разделение полов.
А я все поняла сразу, потому что на своем хрупком теле, на своих эмоциях ощущала различие между нами. Уже тогда во мне укрепилось убеждение, что, будь у моего отца сын, ситуация была бы другая. Как только мое тело начало приобретать женские очертания, я все глубже впадала в самоистязание. Мне была противна моя грудь, мои бедра, длинные черные волосы и узкая талия, которую туго, словно назло, чтобы она была выражена еще сильней, обтягивали белым бантом. Такому дресс-коду были подчинены все женщины.
Утром, когда меня в очередной раз одевали перед выходом, вновь туго перетягивая ребра этим ненавистным бантом, я, возмутившись, обратилась к Зареме:
— Почему мы не можем выходить в сарафанах? Мальчики гуляют как им угодно, а мы должны перетягивать друг друга и ходить так по грязным, изуродованным ямами и камнями дорогам?
— Скажи спасибо, что от тебя не требуется делать то, что делают остальные женщины в Сакире, — ответила она и еще сильнее перетянула бант, тем самым дав понять, чтобы я больше подобные вопросы не задавала.
Ответ Заремы меня разозлил. Я, может, и была ограничена в своих правах, хотя тогда этого и не замечала, а лишь вопила на весь дом из-за тугого банта, но точно не считала себя привилегированной. Девочки каждый день занимались хозяйством, это всяко лучше, чем быть в доме привидением, которое даже собственный отец не замечает. Мне был неприятен ответ Заремы, поэтому я решила приумножить свои страдания.
— На других хотя бы отцы смотрят…
Зарема закричала на весь дом:
— Сколько раз тебе было сказано, чтобы ты прекратила говорить о своем отце?! — Она вдруг прижала ладонь к губам и испуганно на меня взглянула. Дверь комнаты была приоткрыта, она подбежала к ней, осмотрела коридор, есть ли там кто, тихо затворила дверь и продолжила, сменив громкий вопль на шепот. — Твой отец важный человек. Не хватало еще, чтобы маленькая девочка затуманила своими глупыми разговорами его бесценный разум!
— Я тоже хочу иметь бесценный мозг! — резко выпалила я, глядя на свое ненавистное одеяние сверху вниз.
— Глупая ты, — усмехнулась Зарема. — Думаешь, ты одна такая, особенная? Все мы в твоем возрасте хотели быть особенными, но становились другими. И в этом есть наше предназначение. Понимаешь, это Бог, а не мы.
— Но почему Бог не дал нам другое предназначение? Почему мы не можем придумывать правила и не надевать этот бант? У меня после него остаются следы, которые никак не сходят. От этого наша любовь к Богу как-то уменьшится?
— Нет, наша не уменьшится, а вот его любовь к нам испарится. Он через твоего отца и других мужчин Собрания рассказывает, как мы должны быть благодарны ему, чтобы он взамен был благодарен нам.
— То есть нам нужно страдать, чтобы он был убежден в нашей любви к нему? — спросила я.
— Ты не знаешь, что такое страдания. Ты ничего в этом не понимаешь…
После разговора с Заремой я пыталась выяснить, что она имела в виду, говоря о страданиях. Если я печалюсь из-за одиночества и болей в области ребер, то через что проходят люди, когда страдают по-настоящему? В момент этих раздумий в моих фантазиях всплывал светлый образ нашего Бога, который отсекает конечности людям, не соблюдающим его правила, — это, наверное, и есть настоящее страдание. Далее я фантазировала, каким был бы Бог отцом. Он точно так же, как и остальные мужчины общины, махнул бы рукой на свою дочь? И почему мы, женщины, не можем этого узнать? Вдруг среди мужчин есть тайный заговор, обманывающий нас, женщин, чтобы они, мужчины, не чистили картошку и не купали собственных детей в мутной воде. В ту ночь я сама подвела себя к сомнениям. Иллюзия лжи вокруг мужчин грела меня. Я представляла, как переоденусь в мужчину и приду на Собрание. Сниму этот чертов бант, надену удобные брюки с пиджаком и сяду где-нибудь сзади, чтобы не вызывать подозрений. И когда Совет начнет обсуждать обязанности женщин, выделив им перечень самых сложных заданий, я вскочу и крикну: «Вы все пойманы, мужчины!» Я мечтала об этом и тихо в комнате хихикала от собственной наивности.
Часть вторая
Ночью мне приснился кошмар, в котором мой отец извинялся передо мной за какое-то проклятие. Его лицо было ободранным, а под этими ссадинами блестела другая кожа, похожая на рыбью чешую. Он смотрел на меня и в агонии кричал: «Мы все потеряли!» А я наблюдала за полыхающим огнем позади него, который медленно, но уверенно поглощал все вокруг, неумолимо приближая нас к смерти.
— Тамара, вставай! Надо уходить!
Меня разбудила Зарема. Она забежала в комнату, снося все на пути. Я проснулась с резкой болью в голове, было ощущение, будто я разбилась о камень, а череп разломило надвое. К тому же взволнованный и озадаченный вид Заремы меня напугал. Я подумала, что умер мой папа.
— Мы переезжаем в дом Преподобного Сармата, в нашем завелись крысы! — возмущалась Зарема, задыхаясь от суеты, которую сама же и разносила.
Я недовольно уставилась на Зарему, не понимая, что происходит. Вид у нее был напуганный — взъерошенные, вместо обычного строго собранного пучка, волосы и мятая ночнушка, поверх которой она надела старую изношенную шаль. Эта женщина не могла бояться крыс, она не из тех, кто чего-то боится, тем более мелких созданий, которых и до этой вести в нашем доме было полно. Что-то неуловимое в ее лице навело меня на мысль, что причина кроется в ином.
— Как мы можем? Ладно папа, но нам туда нельзя. — Я вновь взглянула на Зарему, чтобы убедиться, получилось ли у меня вывести ее на чистую воду. — Там ведь зал Собрания.
Зарема зашторила окна и в гневе схватила меня за плечи, чтобы силой поднять на ноги.
— Мне можно, ты забыла? Кроме того, твой отец сказал, что, если надо будет, я могу влепить тебе оплеуху, чтобы ты перестала испытывать меня своими вопросами! — Зарема собралась было замахнуться, но увидев, как я вжала голову в плечи, сжалилась и добавила: — Лошади уже ждут на улице, твой папа будет позже. Пять минут, и мы спускаемся, возьми все самое необходимое, иначе вылетишь отсюда без майки и трусов!
Я открыла шкаф и вновь погрузилась в уныние. Опять это бесформенное платье с белым бантом. Из ценного, казалось, в моей комнате была разве что заплесневелая кость абрикоса, потому что эти скудные тряпки даже на пригоршню зерен для цыпленка не обменяешь. Я быстро накинула на себя платье, а бант скомкала и бросила в мешок. Затем подбежала к кроватке и осторожно сложила своего бумажного лебедя, чтобы по дороге он не помялся. Бумага для меня была ценным приобретением. Ее использовали только по назначению, а женщинам, как я уже сказала выше, это назначение было запрещено, к тому же мы все равно не умели читать и писать.
Когда я волочила по лестнице свой мешок, в котором уместились еще две пары обуви и мокрая от пота подушка — а вспотела я из-за приснившегося кошмара, — я услышала, как на кухне мой отец разговаривает с каким-то почтенным и нарядно одетым мужчиной. Я притворилась, что разглядываю картину на стене, на которой был изображен наш же дом, и внимательно стала подслушивать их разговор.
— Эти неверные крысы что-то узнали о нас и рассказали соседним республикам. Что именно они рассказали, мы не знаем, однако Ахсар утверждает, что СМИ все больше и больше уделяют нам внимание. Боюсь, они послали к нам крыс, — сказал незнакомец.
— Ты же знаешь, что на Собрании бывают одни и те же лица, — спокойно ответил мой отец.
Незнакомец фыркнул и подошел к окну.
— Где твоя дочь? — спросил незнакомец.
Отец направился было к лестнице, чтобы найти меня, как я тут же впопыхах пробежала мимо него, словно все это время только и была занята тем, чтобы как можно быстрее собрать вещи и выбежать из этого дома. Он успел схватить меня за руку и сказал, чтобы я так не торопилась. «Девочкам не подобает вести себя как мальчики». Я покорно кивнула ему, отдышалась и медленным шагом пошла к выходу. Затылком я почувствовала на себе его недоверчивый взгляд. Он не верил мне, но я понимала, что ему не в чем упрекнуть меня. Ведь мне, женщине, дела Собрания не могут быть известны.
На улице меня ждала Зарема. Она то и дело повторяла, что грядет хаос и разруха. Смотрела вдаль, словно в последний раз наслаждалась нашими кавказскими просторами, и вытирала шалью слезы. А я стояла напротив и не понимала, почему эта сильная женщина так переживает из-за крыс. Эта неразбериха выводила меня из себя. Когда мы сели в карету и отправились к Преподобному, я стала наблюдать за Заремой, чтобы понять, что происходит. Она, словно в бреду, бормотала себе что-то под нос сквозь рыдания, а я пыталась разобрать хоть слово из этого неиссякаемого потока звуков. Мне казалось, что сила, некогда исходившая от этой женщины, иссякла и передо мной сидела уже дряхлая старушка, доживающая последние дни своей жизни. Она была строгой женщиной, но единственным человеком, которая разговаривала со мной. Подумать только, я себя не ощущала одинокой только потому, что со мной разговаривала старая женщина…
Когда мы приехали к Преподобному Сармату, нас у крыльца большого дома встретила его дочь. Дзерасса была миниатюрной двенадцатилетней девочкой. Я видела ее всего несколько раз, но меня уже тогда поразило, как она выделяется на фоне остальных детей. Она могла спокойно разговаривать с отцом, зная, что мы в речи с мужчинами ограничены. И я ни разу не видела, чтобы Преподобный как-то упрекнул ее, например дернув за рукав платья или влепив оплеуху. Он отвечал ей взаимностью и охотно разговаривал с дочерью. Я думала, как у нее это получается, прилюдно нарушать правила, которые придумал мой папа. В глубине души я мечтала наказать ее: подойти и плюнуть в лицо, опозорить на глазах мужчин, чтобы впредь она не обесценивала честь и авторитет моего отца, однако сейчас, уже являясь взрослым человеком, я осознаю, что это было не что иное, как детская зависть.
— Тамара и глубокоуважаемая нами, женщинами, Зарема, мы рады приветствовать вас в доме Преподобного! — с почтением обратилась к нам Дзерасса, не дожидаясь, пока мы выйдем из кареты.
Зарема вцепилась в поручень, боясь упасть, и первая решила выскочить из тесной кареты, чтобы наконец насладиться свежим горным воздухом. Как только ее нога коснулась земли, она отпустила поручень и провалилась по колено в грязь. Я пыталась не расхохотаться, но меня спасла Дзерасса, которая громко рассмеялась. Она скрючилась от смеха и показывала пальцем на обозленную Зарему, периодически поглядывая на меня и выказывая поддержку.
— Ну все! Я сказала, хватит! Иначе каждая получит ремня от отца! — пригрозила Зарема.
Мы в ту же секунду прекратили смеяться. Зарема была терпеливой наставницей, но невоспитанные девочки выводили ее из себя.
— Зарема, в моем доме вы в первую очередь гость. Я ценю ваше присутствие, но не позволю угрожать мне, — совершенно бездушно, разве что с легкой ухмылкой, ответила Дзерасса.
Я опешила, разинув рот так широко, что туда залетел комар, мучавший нас всю дорогу своим писком в карете. Нас обеих искусно заткнули, дав понять, что отныне, проживая тут, мы должны плясать под дудку невоспитанной девочки, которую законы Сакиры обошли стороной. Я все еще не понимала, восхищаться ею или держаться подальше. У меня тоже были привилегии, как и у любой девочки, чей отец может посещать Собрание, и эти привилегии помогли мне развить в себе рациональность, критическое мышление, я научилась манипулировать людьми, используя свою негласную власть над подданными, но я пала духом, когда увидела маленькую девочку, чей ум превосходил мой. Она была такой же, как и мужья в доме, — уверенной, гордой, веселой и, если надо — ситуация с Заремой тому пример, — Дзерасса могла осечь любого, кто покусится на ту малую часть свободы, которую она имела. Я вновь разозлилась на отца, который не воспитал меня так же.
У двери неожиданно появился Преподобный Сармат.
— Дзерасса, не груби Зареме. Ты не знаешь, кто она такая? — заступился Преподобный.
— Папа, я знаю, но… — Дзерасса хотела продолжить, но ее перебила Зарема.
— Девочки, перед вами Преподобный! — сказала она, повернувшись ко мне, и приказала выйти из кареты и склонить перед ним голову.
Я, находясь под впечатлением от увиденного, не сразу подчинилась. Мне хотелось противостоять Преподобному, дать понять, что если его дочь не уважает моих подданных, несмотря на высокую должность Заремы, то и я не собираюсь млеть перед властью ее отца. Однако я все же поймала себя на мысли, что это сейчас совершенно ни к чему.
Я аккуратно спустилась, чтобы не угодить в грязь, как это случилось с Заремой, поправила платье и склонила голову перед Преподобным. Он улыбнулся и дружелюбно позвал нас в свой огромный дом, в котором и находилось само Собрание. Первая половина дома, как я поняла, — это покои Преподобного и Дзерассы, а вторая половина, занимающая весь задний двор, — Собрание. Вход сюда был огражден длинным забором.
Я даже представить не могла, что люди могут так жить. Переступив порог дома, я была ослеплена лучами солнца, разноцветно проникающими из витражных окон. Я впервые видела стеллажи, которые были заполнены не только самым необходимым для проживания, но и декоративными статуэтками, вазами с сухоцветами, книгами, которых, казалось бы, здесь быть не должно, коллекционной посудой, которая характеризовала хозяина дома как заложника хобби, что запрещено в Сакире. Надо мной с потолка свисала невиданной красоты хрустальная люстра, которая была в три раза больше меня. Я чувствовала себя абсолютно раздавленной всем этим великолепием. Преподобный Сармат, заметив мое смущение, решил немного приободрить меня, что еще больше, чем размеры этого дома, меня удивило.
— Тебе не обязательно опускать голову. Твой отец многое сделал для нас. — Он схватил меня за плечо и продолжил: — Если бы не он, мы бы не жили в таком доме и не имели милость Бога, который нам предоставил это жилье.
Я ничего не ответила, испугавшись, что Зарема расскажет отцу о том, что я разговаривала с самим Преподобным. Я предпочла держать язык за зубами, а на все его речи послушно кивала, прикидываясь покорной и смущенной девочкой.
— Послушай, — он выдохнул и сменил тон на более раздражительный. — Я знаю, что тебе не разрешают разговаривать с мужчинами, но я — Преподобный. В этой части дома я — мужчина, но в стенах Собрания…
— Но это не Собрание, — я быстро закрыла рот ладонью и испуганно взглянула на Преподобного.
— Это не Собрание, ты права, однако дом все еще святой, и освящает его примыкающее к зданию Собрание. Здесь я не мужчина, а посредник Бога, который должен доносить учение и до женщин тоже. Не всегда же этим заниматься Зареме.
Я все еще предпочитала молчать. Он убедил меня, однако привычка плотно укоренилась в образ жизни. Прощаться с такой привычкой я пока не была готова.
Когда мы обошли весь первый этаж и я уже начала зевать от переутомления, Дзерасса попросила отца оставить нас. Преподобный Сармат направился в сторону зала Собрания, а мы с Дзерассой отправились в ее комнату, где она показала мне свою коллекцию кукол. Первую куклу я гладила без остановки, зачарованно глядя на нее как на магический артефакт. Она мне так понравилась, что я начала верить, что кукла — живой ребенок в руках моих, а не бездушная игрушка. Остальные игрушки, поток которых был нескончаем, не произвели на меня такого впечатления, так как все свои эмоции, в том числе и сдерживаемую агрессию, причиной которой была зависть, я прочувствовала еще в тот момент, когда Дзерасса показала мне первую куклу.
Я хотела быть дочерью Преподобного. Хотела жить в этом доме, играть с куклами, спать в такой же кровати и иметь большой шкаф модных платьев, а не только этот черный балахон с белым бантиком. Чем больше я погружалась в жизнь Дзерассы, тем больше ненавидела отца, который прятал от меня эту жизнь. И ладно, если бы между нашими семьями была разница, но нас объединял все тот же Бог — один-единственный, в которого одинаково верили наши отцы, но который так по-разному направлял их в этой жизни.
— Пойдем наверх, я покажу тебе комнату, в которой ты будешь ночевать, — предложила мне Дзерасса. Она схватила меня за руку и потащила на чердак.
Мы поднялись на последний этаж дома. Дзерасса поведала мне, что раньше тут была кладовая, в которой пылились ненужные вещи. Сначала меня оскорбила мысль, что я буду такой же пыльной и ненужной вещью в этом доме, но Дзерасса, словно прочитав мои мысли, тут же добавила, что комнату подготовили к моему приезду: протерли пыль, весь хлам отправили в сарай, привинтили новую кровать, обновили белье и необходимые вещи для личной гигиены. Этого уже было достаточно, чтобы я чувствовала себя комфортнее, чем в своей комнате дома.
На чердаке было достаточно светло благодаря незашторенному окну, которое было слегка испачкано голубиным пометом, что, впрочем, меня никак не раздражало. Я была безумно рада огромному зеркалу, которое отражало меня в полный рост. Мы с Дзерассой принялись себя разглядывать, и я ужаснулась, насколько плохо я выглядела на фоне этой двенадцатилетней девочки. Словно я олицетворяла другой мир — полный хаоса, грусти и бедности, а она, напротив, — мир изобилия, любви и спокойствия. Но Дзеру этот контраст ничуть не смутил. Она посмотрела на меня счастливыми глазами и, крепко прижав к себе, нарекла своей лучшей подругой. Мысль о том, что я «застряла» в этом доме с ее игрушками, прислугой и королевским ужином грела меня. Я словно получила новую жизнь в награду за страдания в прошлой жизни.
В первую ночь меня тревожили звуки, доносившиеся, казалось, из-за зеркала в моей комнате. Оно было плотно прикручено к стене, поэтому все мои попытки передвинуть зеркало, чтобы найти источник звука, не увенчались успехом.
Прошла неделя, а мой отец ни разу не навестил меня. Его функции, но только в положительном ключе, выполнял Преподобный Сармат. Сначала на все его слова, обращенные ко мне, в ответ я только кивала, но потом пересилила себя и научилась равнодушно, не вкладывая абсолютно никаких эмоций, отвечать на его дежурные вопросы о моем настроении.
В разговоре с Дзерассой, напротив, я не умолкала. Я рассказала о своем доме и об отце, немного приукрасив его роль в своей жизни. Конечно, Дзера соблюдала дистанцию, не высказывая своего мнения, но я видела на ее лице выражение сострадания, да и рука, крепко сжимающая мою руку в порыве откровений, убедительнее всяких слов выражала ее истинные чувства.
Я уже поймала себя на мысли, что мой папа пристроил меня в эту семью, чтобы навсегда избавиться, чему я, признаться, была очень рада. Зарема постоянно дремала, лишь изредка отвлекаясь на меня. Она перестала принимать какое-либо участие в моем воспитании, потому что Преподобный ее методы пресекал, считая их варварством. Зарема постоянно чего-то боялась, а я ее не понимала: почему ты боишься жить в безопасности, мечтая вернуться в серую, уничижающую женщин и детей жизнь. Возможно, предполагала я, Зарема считала дом Преподобного безбожным, однако у нее все еще было Собрание, которое длилось, по моим подсчетам, примерно три часа. Три часа счастья для вечно угрюмой женщины было достаточно, чтобы она окончательно не сошла с ума от нашей новой «порочной» жизни.
В новой жизни было все замечательно, за исключением моей спальни в доме Преподобного, а точнее, странных неумолкающих звуков, исходивших от зеркала в моей комнате, которые поначалу меня не на шутку раздражали. Звуки эти имели какой-то музыкальный мотив, как выяснится позже. Однако спустя девять дней я все же привыкла к ним, воспринимая их как свою колыбельную. Ничего подобного мне не доводилось раньше слышать, но даже такому сюрпризу нашлось место в моей жизни: каждый вечер перед сном я прислушивалась, чтобы раствориться в этих звуках — мне нравилось знакомиться с чем-то новым.
Утром, спустя десять дней проживания в доме, меня разбудил стук в дверь. Я проснулась с непонятным чувством тревоги, как будто все это — новая жизнь — лишь сон.
— Тамара, ты проснулась? — спросила Дзерасса за дверью.
Я постаралась успокоиться и настроить себя на новый день. Сейчас жить всяко лучше, чем раньше.
— Дзера, я сейчас к тебе выйду, дай мне пять минут, я надеваю на платье бант.
— Давай я помогу тебе его… — Дзерасса на мгновенье притихла и резко выпалила: — Выбросить! Сегодня ты наденешь новое платье! — закричала она, едва сдерживая себя от переполнявшего ее чувства счастья.
Я посмотрелась в зеркало и уже воображала, что на мне не этот жуткий черный мешок, а красивое бежевое платье, которое гармонично будет сочетаться с таким же бежевым чепчиком. Мои щеки вспыхнули, и лицо, еще пару минут назад выражавшее некое беспокойство, расплылось в счастливой улыбке. Я открыла дверь и, не проронив ни слова, крепко обняла Дзеру.
— Сегодня папа привезет платья, а сейчас я прошу тебя спуститься. — Дзера едва сдерживала улыбку, словно у нее был припрятан для меня еще какой-то сюрприз. Немного замешкавшись, она наконец продолжила: — Я должна рассказать тебе тайну, о которой никто, кроме моего отца, не знает! Тамара, скоро все изменится, и ты никогда больше не вернешься к прежней жизни!
Чуть позже я, взволнованная, спустилась к Дзерассе, с нетерпением ожидая дальнейших разъяснений. В голове я прокручивала все: может, Преподобный навсегда забрал меня к себе, а может, Зарему впервые отругали так же, как обычно она позволяла себе ругать всех вокруг, или, может, завезли новых кукол, одна из которых будет принадлежать мне. Дзерасса сидела на диване. Услышав мои шаги, она засуетилась и нетерпеливыми жестами дала понять прислуге, чтобы те оставили нас наедине. Я не сдержалась и прыснула со смеху, наблюдая со стороны эту картину. Дзера была такой смешной и важной одновременно, что я невольно сравнила ее с Заремой, что очень позабавило также и саму Дзеру.
— Садись сюда, я приготовила нам чай и печенье! — позвала меня Дзера.
— Ты приготовила или прислуга? — не удержавшись, съязвила я.
— Тамара, не поверишь, чай нам заварила Зарема. Она до сих пор ворчит, — ответила она, закрыв ладонью рот, чтобы не рассмеяться.
Лицо Дзерассы вдруг резко изменилось. Она крепко сжала в руках плед и уставилась на меня, пытаясь без слов донести свою ценную информацию. Я, уже не в силах терпеть это долгое молчание, попросила ее раскрыть наконец секрет, о котором она говорила утром.
— Тамара, ты же знаешь, что задняя часть нашего дома — это Собрание, куда приезжают первые лица Сакиры? — спросила она.
Я это, конечно же, знала. Вопрос прозвучал неожиданно и, надо признать, расстроил меня, так как стало понятно, что ничего из моих предположений не сбудется, однако все равно желала услышать продолжение.
— В общем, — продолжила она, — мой папа два года готовил меня к этому событию. Я, как и Зарема, умею читать и писать…
— Что? — перебила ее я.
— Дай договорить, — разозлилась Дзера, робко сдерживая свое волнение. — Я буду первой девочкой, кому разрешат посещать Собрание. Первой, не считая Заремы, у которой, сказать честно, там совершенно другие обязанности.
Эта новость так меня обескуражила, что я не нашла слов, чтобы выказать ей поддержку перед столь важным мероприятием. Сейчас я была горда за свою подругу, при том что раньше меня бы задушила зависть.
— Не пугайся, Тамара, папа сказал, что и ты когда-нибудь будешь посещать Собрание. Ты и другие женщины нашей общины! Представь только, все круто изменится! — с воодушевлением, уставившись в окно, сказала Дзера.
— Я так счастлива за тебя! В твоих руках такая важная миссия!
— Нет, не взваливай на меня такую ответственность. Признаться, я это делаю для тебя, чтобы ты больше не позволяла отцу и Зареме распоряжаться твоей жизнью, а это чертово платье я выброшу в знак нашей новой жизни!
Я заплакала. Прижала к себе Дзерассу и горько рыдала, захлебываясь слезами, а она загадочно улыбалась, словно предвкушая наступающие перемены.
Часть третья
Уже месяц я живу в доме Преподобного Сармата. Мой гардероб пополнился новой парой обуви и двумя платьями, одно из которых, как я и мечтала, бежевое, а другое — праздничное, черное, но с синей каймой на плечах. Я продолжала находиться в сказке, которая вскоре распространится по всей Сакире, и все женщины благодаря Дзерассе смогут, как и я, в полной мере насладиться этим праздником жизни. Преподобный Сармат возился со мной как со своей второй дочерью. Дзера не ревновала, а, наоборот, даже поспособствовала тому, чтобы я наконец смогла вести диалог с мужчиной. Она была не по-детски мудрой и рассудительной девочкой, и неудивительно, что именно в ней Преподобный увидел Божий свет и именно ей была уготована великая миссия, угодная самому Богу.
Все было прекрасно, даже звук из зеркала куда-то пропал. Я подумала, что мышь — виновница моих беспокойных ночей — наконец-то издохла, и теперь я в полной мере смогу насладиться тишиной в комнате. Впервые ночь и абсолютная тишина убаюкивали меня, словно в комнате витала незримая магия, ниспосланная небесами для моего спокойствия. В тот вечер я долго ворочалась в постели не в силах уснуть, с нетерпением ожидая завтрашнего дня.
Проснулась я в обеденное время. Окно, на удивление, впервые с момента моего прибытия в дом было зашторено, потому первые лучи солнца и не смогли разбудить меня утром. Что-то беспокоило меня. Мне казалось, что я проспала всю жизнь.
Умывшись и надев новое платье, я собрала волосы в пучок и спустилась в зал. Ни служанки, ни Дзерассы в доме не было, только тишина, которая меня насторожила. Я старалась успокоиться, перебирая книги, которые прочла Дзера. Читать я не умела, но была убеждена, что научусь, если буду пристально смотреть на буквы, произношение которых я также не знала.
Так я просидела до семи вечера, пока страх полностью не поглотил меня. Во дворе в пределах видимости никого не было, а выходить к заднему крылу здания, где находилось Собрание, было строго запрещено. Я терялась в догадках, куда все подевались: может, они отправились в гости, а меня не захотели будить, чтобы я смогла выспаться? Но не спать же мне вечно, да и кто отправляется с прислугой в дальний путь, учитывая, что до ближайших соседей не менее часа езды. Жаль, что я не умела читать, иначе Дзерасса точно оставила бы мне записку, зная, как мне будет страшно без нее.
Весь вечер, вплоть до девяти часов, я сидела в обнимку с
куклой, пытаясь обуздать свой страх. В голову лезли всякие страшные мысли, что Дзерасса и Преподобный не смогли справиться с поворотом на холме и упали с обрыва вместе с каретой, разбившись об острые камни. Или, может, они отправились к моему отцу, чтобы он разрешил Преподобному меня удочерить, а тот в гневе напал на них и убил. Я думала об отце, анализировала его поступки и вдруг поняла, что я ничего о нем не знаю. Не знаю, как он на самом деле может отреагировать, злой ли он человек или просто несостоявшийся отец, чья истинная цель — служить Богу, а не семье. Я ничего о нем не знала.
Все эти мысли до такой степени измотали меня, что я побрела наверх, грубо плюхнулась на кровать, так что даже ножка слегка сдвинулась, а кровать слегка накренилась, и крепко уснула.
Позже, к одиннадцати часам, я вновь услышала звук из зеркала. На этот раз вопль был таким громким, что я уже не сомневалась — за зеркалом не мышь, а живой человек. Я спустилась вниз, крича на весь дом, что за моим зеркалом кто-то есть, однако с ужасом заметила, что я все еще одна. Набравшись смелости, я вновь поднялась в комнату — это всяко лучше, чем бездействовать и ждать помощи из ниоткуда — и прислонила ухо к зеркалу. Я выжидала, хотела убедиться, что крик мне не почудился. Кто знает, может, одиночество в доме и тьма на улице поиздевались над моим воображением и я все это выдумала, тем самым удвоив свой испуг?
Просидев так несколько минут, я успокоилась. Видимо, голос действительно был у меня в голове, а виновником моего больного воображения стал ночной кошмар. Однако стоило мне выдохнуть, как звуки вновь атаковали комнату. На этот раз я услышала гомон толпы и точно была убеждена, что за зеркалом кто-то есть. Я не испугалась — молчание в доме пугает куда больше, — а, наоборот, обрадовалась, осознав, что я тут не одна. Взглянув на конструкцию зеркала, я предположила, что это потайная дверь. Интуиция часто меня подводила, но мое любопытство вновь взяло верх, поэтому я, трогая все подряд, пыталась найти хоть что-то, чтобы открыть эту дверь. Я обследовала все: и оконную раму, и шкаф, и зеркало, даже под кроватью пыталась нащупать хоть какую-то кнопку. Отчаявшись вконец, я в изнеможении прислонилась к зеркалу и вдруг услышала, как за ним заиграл какой-то механизм. Нужно было всего-то немного силы, чтобы механизм, встроенный за зеркалом, отворил эту потайную дверь.
За дверью никого не оказалось. Лишь тьма и уже отчетливый голос Преподобного, который читал наставление. Меня прошиб холодный пот —я с ужасом поняла, что дверь эта ведет к Собранию, посещение которого мне было запрещено. Я притаилась, обдумывая, что скажу в свое оправдание всем этим мужчинам в случае, если меня обнаружат. Может, признаться, что дверь в мою комнату отворилась сама и я, совершенно не понимая, куда она ведет, по глупости своей направилась в неизвестность? Или притвориться, что я, как лунатик, гуляю во сне, не соображая, что делаю? А может, меня и вовсе не заметят? Тем более совсем скоро и мне разрешат посещать Собрания. Пока я терзалась сомнениями идти или остаться, я услышала из уст Преподобного имя Дзерассы. Наверное, она сейчас находится с ним. На Собрании. Наверное, Преподобный уже сегодня сделает ее членом Собрания, навсегда изменив историю нашей общины. Я должна увидеть эту своего рода коронацию! Моя поддержка необходима Дзере, да и мне не помешало бы подготовиться к новому этапу в жизни, чтоб уже знать, что от меня будет требоваться. Собрав волю в кулак, я все же переступила порог и направилась по темному коридору, в конце которого горел яркий красный свет.
Подойдя ближе, я увидела витражное окно, сквозь которое виднелся зал Собрания. Так даже лучше, подумала я про себя. Меня точно никто не увидит, если я аккуратно, едва выглядывая, буду наблюдать за Собранием.
Оказывается, зеркало в моей комнате вовсе не является секретным входом в зал Собрания. Это всего лишь помещение, чтобы художникам было проще наносить рисунок на витражное окно, посчитала я.
Зал Собрания был огромным, я не могла остановить свой взор на чем-то определенном. Мне пришлось сквозь красное стекло отыскивать Дзерассу, которая сидела в первом ряду, сжимая руку Преподобного. На сцене, где находилась трибуна, я увидела своего отца. Он что-то перебирал в руках. Я не могла разглядеть, что именно, что-то похожее на обычную столовую салфетку. Он аккуратно ее сложил и положил рядом с собой, после чего отец три раза ударил церемониальным молотком, чтобы призвать к себе внимание общины. Гул в зале утих, мужчины перестали разговаривать, а Дзерасса, наоборот, стала что-то шептать Преподобному. Я была горда за нее и в то же время беспокоилась. Она, не считая Заремы, которая стояла у двери, была единственной девушкой в зале.
«Скоро и я там буду, — подумалось мне. — Мы будем вместе и перестанем бояться их всех».
Мой отец, на удивление, улыбался. Неужели он радовался переменам? Чужая дочь наполняла его счастьем, в то время как я, лишенная каких-либо изысков в жизни, была отдана другим людям. Конечно, в доме Преподобного я обрела то, о чем и мечтать не могла, да и подруг у моих сверстниц не было, а у меня появилась, однако мне было больно осознавать, что чужой дочери он радуется так, как никогда не радовался мне. В столь ответственный час, когда я должна радоваться за подругу и остальных женщин, я стояла там с обиженной миной и готова была зарыдать от этой чудовищной несправедливости.
— Встаньте, мужчины! — обратился к залу мой отец. — И вас, милая Дзерасса, ради которой мы все собрались, тоже это касается.
Дзерасса встала и вежливо склонила голову. Отец, оценив этот жест, продолжил свою речь, но уже обращаясь только к ней:
— Дзерасса, скажи, известно ли тебе, что такое адренохром?
Дзера посмотрела на Преподобного, чтобы тот подсказал ей. Преподобный взял ее за плечо и незаметно подмигнул ей, тем самым давая понять, чтобы она не боялась говорить правду.
— Н-нет, я впервые слышу об этом… — ответила Дзера, едва справляясь с комом в горле.
Мужчины в зале захохотали и стали потирать руки. Они будто ждали какой-то кульминации. Дзера же засуетилась и попросила своего отца прекратить эти унижения, но тот все так же стоял с натянутой улыбкой и гладил ее по плечу.
— Видишь ли, юная и глупая Дзерасса, наш Преподобный — умнейший человек, который умеет добывать этот адренохром. И у него это получается лучше, чем у остальных. Рассказывал ли он тебе, что помимо тебя у него есть десятки других дочерей по всей Сакире? — вновь спросил отец, при этом сам он походил сейчас на безумца, одержимого какой-то своей идеей.
Дзера не сдержалась и зарыдала на весь зал, ее прилюдно унизили и напугали. Немного успокоившись, она стала говорить что-то неразборчивое Преподобному, а тот все так же стоял и гладил ее по плечу, из-за чего я испытывала презрение к этому человеку. Мое сердце бешено колотилось, тело отказывалось подчиняться мне — я была во власти собственного страха и гнева.
— Я не знала про других! — крикнула Дзерасса в слезах. — Папа мне ничего не говорил! Скажите, зачем вы меня об этом спрашиваете, я же здесь не для этого…
— Милая, адренохром — это адреналин, который вырабатывается в твоем хрупком теле. Твой отец холил тебя и лелеял, позволил быть исключением, притворялся заботливым и любящим, чтобы ты считала себя особенной на фоне остальных девочек в Сакире. Согласись, ты ведь была счастливым ребенком? — вновь спросил мой отец, ударив по трибуне кулаком.
Напуганная Дзера упала на колени перед Преподобным и вновь просила его остановить весь этот ужас. Я хотела выбежать к ней, взять за руку и увести куда подальше, чтобы оградить от дальнейших унижений.
Мужчины в зале потирали руки от удовольствия. Они перешептывались и неприлично хихикали, указывая на нее пальцем. Я возненавидела отца, но еще больше возненавидела Преподобного. Если бы только Дзерасса увидела меня за стеклом! Как бы я хотела разделить с ней ее боль, чтобы ей стало хоть чуточку легче.
От происходящего ужаса и собственной беспомощности у меня жутко разболелась голова. Я закрыла руками уши и стала ждать момента, когда это безобразие прекратится, но на этом, к несчастью, мой отец не остановился:
— Дзера, взгляни на своего любимого отца, — приказал он.
Дзера закричала. Крик был таким пронзительным, что я резко вернулась в реальность, перестав мечтать о скорой встрече с Дзерассой. Рядом с ней не было Преподобного. Рядом стояло существо в человеческом одеянии, лицо которого напоминало пасть ящерицы. Ужас охватил и меня, я словно была парализована. Бедная Дзерасса упала в обморок, а я не могла ничего сделать, потому что мое тело не подчинялось мне. Казалось, что все это — страшный сон, а я вот-вот проснусь, навсегда забыв об этом кошмаре.
— Ты оклемалась? — Отец жестом приказал поднять Дзеру и крепко держать, чтобы она вновь не упала. — Значит, ты была счастливым ребенком, как я вижу. Представьте, мужчины, — обратился он к залу, — каково сейчас этому ребенку, когда его жизнь состояла лишь из праздников. Твой папочка обещает тебе обрести свободу, у тебя есть доступ к любой книге и даже появилась подруга. Но вмиг это все отбирают, и Преподобный, который тебе все это даровал и являлся всем в твоей жизни, стоит напротив с разинутой пастью и ждет моего разрешения, чтобы вдоволь насытиться адренохромом внутри твоего тельца. Вы только представьте, какая ценная энергия сейчас разбушевалась в нашей пище!
Отец подошел к Дзерассе, схватил ее за подбородок и приказал смотреть на него. Дзера тем временем не соображала, что происходит. Она все еще была в полуобморочном состоянии. Лицо отца вдруг стало менять форму, череп медленно вытягивался, из-за чего кожа растянулась и потрескалась. Под трещинами виднелась яркого окраса чешуя. Глаза будто потеряли жизнь, они почернели, словно в них отражалась смерть. Я увидела зверя в теле человека. Длинная широкая пасть растянула кожу лица уже так, что ее остатки безжизненно свисали с головы этого зверя. Отец больше не говорил. Это уже был не он, а зверь, каким я его всегда и считала.
Он вцепился в руку Дзеры и откусил ее, проглотив целиком. Дзера уже не двигалась, страх настолько овладел ею, что она, как я предполагаю, скончалась еще до превращения моего отца в монстра. Когда мой папа проглотил руку, он дал разрешение остальным. Преподобный и другие мужчины набросились на нее в ту же секунду и жестоко растерзали, разбегаясь по углам и унося с собой по кусочку плоти. От увиденного я упала в обморок и пробыла в этом состоянии несколько минут.
Очнулась я от крика Заремы и мгновенно вспомнила, что произошло на Собрании. В темном коридоре, о котором, вероятно, никто не знал, оставаться было небезопасно. Я поняла, что надо действовать быстро. Страх и желание выжить взяли верх, поэтому слезы, если и наворачивались на мои опухшие глаза, я все же пыталась сдерживать — оплакивать свою подругу я буду потом. Я верила, что ее душа витает надо мной, пытаясь как-то помочь мне выбраться из этого ада. И это единственное, что способно было успокоить меня — мысль, что ее душа рядом.
В зале Собрания Заремы не было. Лишь крепким сном спали мужчины. Они облачились в прежний вид, но изодранная одежда выдавала их злодеяние. Я не знала, что делать дальше, но точно понимала, что нужно воспользоваться моментом, пока они спят, и бежать к женщинам. Рассказать всю правду и пойти всем к Собранию, вооружившись чем только можно. Нужно противостоять этому злу, иначе на месте Дзерассы может оказаться любая из нас.
Я побежала к двери и, приблизившись к ней, вновь услышала голос Заремы. Она была не в зале Собрания, а в моей комнате. Зарема выкрикивала мое имя, пытаясь совладать с голосом. Я ей, конечно, не доверяла, но выжидать, пока она покинет комнату, не могла. Нужно было торопиться. Надо застать ее врасплох и ударить камнем, который лежал под моими ногами. В тот момент я сказала спасибо Дзерассе, думая, что именно благодаря ей он оказался здесь.
Я пыталась набраться смелости, чтобы решиться на этот шаг. И чем больше я осознавала, что ударить Зарему необходимо для моего же побега, тем больше трусила. Но вмиг все мои сомнения улетучились, когда я услышала заведенный механизм. Зарема нашла меня, поэтому действовать я буду радикально: я нападу на нее, ведь на кону не только моя жизнь, но и остальных женщин.
Дверь открылась. Передо мной стояла Зарема с заплаканным лицом. Увидев мой злобный оскал, она отступила от порога и вымолвила:
— Прошу, Тамара, позволь рассказать все, что происходит на самом деле.
Я стояла в позе готового напасть на жертву зверя. Всем своим нутром я понимала, что сейчас должна вцепиться в нее, но со страху все же решила выслушать Зарему. Она, поняв, что я даю ей время, упала на колени и в слезах рассказала обо всем, что происходило в Сакире.
— Тамара, у нас есть время, их тело после преображения теряет энергию, для восстановления которой нужен долгий сон. Я человек, если тебе интересно знать.
— Ты была там и убила мою подругу! — закричала я.
— Я не убивала ее. — Зарема вновь расплакалась и принялась убеждать меня в правоте своих слов. — Я была вынуждена служить этим людям, чтобы женщины не усомнились в них, как когда-то усомнилась твоя мать. У меня не оставалось выбора, потому что в этой жизни я любила только ее — твою мать. Если бы не ты, Тамара, я бы давно отправилась к ней на небеса, но мне необходимо было спасти тебя! Ты — единственное, что осталось у меня от моей дочери…
Я оцепенела от этих слов. Камень выпал у меня из рук.
— Сначала я долго обдумывала план, как мне спасти тебя. Твоя мать была убеждена, что тебе необходима свобода, но выбраться отсюда, находясь под куполом, в другой мир практически невозможно. Я старалась быть все время рядом с вами, но однажды моя дочь исчезла. Я не видела ее три месяца, пока Ахсар, ты с ним познакомишься позже, не рассказал мне о трагедии на Собрании. Он передаст тебе ее дневник, там все написано, но прочтешь ты его, когда тебя научат читать за пределами купола. Я уже давно со всеми договорилась, но не думала, что это произойдет сегодня.
— Ты видела все их злодеяния и не пыталась что-то сделать? — спросила я, все еще сомневаясь в ней.
— Я не в силах…
— Ты могла хотя бы предупредить этих детей! — взревела я.
— И тогда я бы не спасла тебя, Тамара… Мне больно за каждую девочку, с которой они это вытворили. Это бремя лежит тяжелым грузом на моем сердце, но я долго пробивалась к этому статусу, чтобы добиться расположения мужчин. Тамара, я благодарила твоего отца за то, что он убил мою дочь, потому что мне нужно было сказать это ему ради тебя! Твой отец медленно вводил меня в курс дела, а я притворялась одурманенной, называла их расу Божьей привилегией, а нас — букашками, пищей. Просила пощады и поклялась верно служить им взамен на Божье прощение за все наши человеческие грехи. Твой отец, чтобы проверить подлинность моих слов, позвал меня на первое Собрание и на моих глазах растерзал там мою соседку, которую я знала с момента ее рождения. Внутри во мне все кричало, я плакала, задыхалась от ужаса и боли, которую испытывала, но внешне сохраняла спокойствие. И он поверил мне. Поверил, что я готова ради одобрения их расы жертвовать и обманывать всех вокруг, если даже собственную дочь с улыбкой на лице отправила на небеса. Но я притворялась. И мне никогда за это не будет прощения, однако я должна выполнить свое обещание, данное дочери.
Зарема замолчала. Она смотрела на меня с надеждой на понимание и прощение, пытаясь определить по выражению моих глаз, поверила ли я ей и нашла ли хоть каплю оправдания ее неумышленным злодеяниям. Мне ничего не оставалось, как поверить каждому ее слову. За эти полдня столько всего свалилось на мою голову, что у меня не было сил копаться в прошлом, расспрашивать ее о матери и уж тем более обвинять в чем-то. Мне стало жаль Зарему, которая стояла передо мной на коленях. Я помогла ей подняться и обняла ее. Обняла крепко-крепко, чтобы хоть как-то облегчить страдания, которые ей довелось испытать из-за меня.
— Тамара, твой отец сказал, что ты будешь следующей. Я в ужасе выбежала и стала искать тебя, я не знала, что это произойдет так быстро, поэтому план побега может не сработать, но нам уже ничего другого не остается.
— Я буду бороться ради нас всех! Ради подруги и мамы! Ради женщин в Сакире и ради тебя, Зарема! Я не могу бежать!
Зарема провела ладонью по моей щеке и по-матерински улыбнулась. Кажется, я впервые увидела в ней нежность, которую она скрывала под маской бесчувственности.
— Нет, я сама это сделаю. Я должна сделать это сама.
Зарема достала из шкафа мужскую одежду и помогла мне переодеться. Далее мы отправились в ванную комнату. Там Зарема нашла ножницы и состригла мне волосы, оставив челку, которая прятала мои, как она выразилась, женские брови.
— Ты должна быть похожей на мальчика, — сказала Зарема, пытаясь прикрыть брови челкой.
— Как мне это поможет? — усомнилась я.
— Тамара, Ахсар единственный в Сакире мужчина, которому ты можешь доверять. Он брат твоего отца.
— Как?! — испугалась я. — Как мы можем ему доверять?!
— Тамара, возможно, он тоже подобен ящеру, однако он искренне любил твою мать, верь мне, я убеждена, что он на нашей стороне.
— А зачем мне притворяться мальчиком? — вновь спросила я.
— Ахсар стареет, и ему нужна замена. Он обманет мужчин, охраняющих единственный выезд из Сакиры, убедит их в том, что ты и есть замена. Якобы под предлогом, что ты должна лично ознакомиться с делами Ахсара, — сказала Зарема, поцеловав меня в лоб.
— А что будет с тобой? Кому я буду там нужна, если тебя не будет рядом?
— Я нужна здесь, моя девочка. Прости меня, но там тебе нужно будет научиться самой постоять за себя. А здесь я сделаю все, чтобы твой отец никогда не смог до тебя добраться.
В дверь постучали. Это был Ахсар. Зарема вывела меня на улицу и приказала молчать, чтобы голос не выдал во мне девочку. Я уселась рядом с Ахсаром в грузовик, боясь даже взглянуть на него. Как только Зарема захлопнула дверь, я начала горько рыдать, осознавая, что больше не увижу свою бабушку и Дзерассу. Зарема плакала тоже, но с улыбкой на лице. Я знаю, она улыбалась, чтобы успокоить меня. Знаю, что она плакала по маме, чью миссию наконец-то выполнила, плакала по всем девочкам, за которых отомстит, навсегда успокоив их души, которые все еще витают над Сакирой в ожидании справедливости.
Как только мы выехали за пределы дома, я услышала визг рептилий, который долго не утихал. Я перепугалась, но Ахсар успокоил меня. Он сказал, что Зарема закрыла дверь Собрания и подожгла дом Преподобного. А визг этих животных — подтверждение их приближающейся смерти.
— Ты точно думаешь, что огонь их убьет?
— Будь в этом уверена, я это точно знаю!
Дорога была длинной. Ахсар успел за это время накормить меня осетинским сыром, сказав, что там, куда мы едем, это очень популярное блюдо. Отныне этот сыр у меня ассоциируется со свободой.
Осетия.
Я долго себе представляла иной мир. Думала, какую одежду носят женщины, можно ли им разговаривать с мужчинами, есть ли у жителей Осетии свое Собрание и могут ли все посещать его или только определенные люди. Пока я витала в мыслях, пытаясь как-то подготовиться к новому этапу в своей жизни, Ахсар достал из-под сиденья алюминиевый ящик, открыл его и протянул мне переполненный вставными страницами и какими-то фотографиями дневник.
— Твоя мама хотела бы, чтоб ты это прочитала, — сказал Ахсар.
— Но я не умею читать…
— Тебя этому научат. Тамара, там люди все равны, будь ты женщина или мужчина.
Слова Ахсара изменили мое представление об Осетии. Пятнадцать лет я жила в лживом мире, думая, что так и надо жить. В Сакире я мечтала родить ребенка, чтобы у меня наконец появилась возможность заниматься хозяйством с остальными женщинами, с которыми я спокойно, без страха быть обруганной, могу разговаривать. О ребенке я забуду, ведь он достанется моему будущему мужу, о котором, как я понимала, тоже должна буду забыть. Но моя подруга Дзерасса стала первым человеком, кто смог пробудить во мне другие желания, о которых я не смела и мечтать. А сейчас и Ахсар размывает границы моих представлений. И Зарема, чьей заветной мечтой было мое спасение.
Когда мы подъехали к границе, которая была перекрыта бетонным полукуполом, Ахсар попросил меня не разговаривать и не двигаться, потому что моя мимика и движения выдают во мне девочку. Он вышел из грузовика и подошел к мужчинам. Я услышала, как Ахсар стал рассказывать про Собрание. Он поведал им, что Преподобный и остальные члены Собрания, в том числе и мой отец, якобы неправильно интерпретировали Бариосту. Преподобный в своих наставлениях предполагал, что Бог в ближайшие дни покарает их за это, сожжет Собрание дотла, если они не изменят к лучшему положение женщин в обществе. Я сидела в машине, спрятав пол-лица ладонью, чтобы не вызывать никаких подозрений, и пыталась сохранить вид невозмутимого мальчика, в то время как все внутри меня клокотало от наступающих в Сакире перемен. Зарема и Ахсар придумали удивительный план, чтобы спасти женщин в общине, потому что здешними мужчинами можно было манипулировать только через страх к Богу. Мужчины у границы начали смеяться. Им показалось забавным, что женщины могут иметь такие же права, как у них. Смейтесь, думала я про себя, завтра вы все узнаете, что Собрание сгорело дотла.
Я чуть было не уснула, пока Ахсар разговаривал с военными. Наконец он сел в грузовик и протянул ладонь.
— Что я должна сделать? — недоуменно спросила я.
— Дать пять. Это называется дать пять.
— И что это значит?
— Это значит, Тамара, что совсем скоро ты будешь в Осетии. Отныне ты свободна! — радовался он.
— А как же остальные? Как же Зарема?
Ахсар все еще ждал от меня хлопка по его ладони, что я и сделала, хоть и промахнулась.
Когда мой рассказ подошел к концу, Астемир подбежал ко мне и прижался так сильно, что я услышала биение его сердца. Он расцеловал мои мокрые от слез щеки и прошептал, что я лучшая мама на свете. Мне было приятно это услышать. В ответ я тоже крепко обняла сына, чтобы теперь и он смог услышать биение моего сердца. В этот момент я ненавидела себя за то, что на самом деле была не такой уж хорошей матерью, вопреки словам собственного сына. Пока я упиралась подбородком о его макушку, меня не покидала мысль, что через меня ему мог передаться ген моего отца. Мне было страшно даже подумать, с какими проблемами столкнется Астемир, если в нем действительно увидят особенность, не свойственную людям, поэтому я все еще была в ступоре. Рисковать дочерью, думая, что с Астемиром все хорошо, я точно не могла.
Я представила себе сцену, как муж убедил меня в обратном и я по-настоящему полюбила своего сына. Жизнь идет своим чередом. Дети подрастают. Зарина планирует быть хирургом, а Астемир все еще в сомнениях в выборе своей профессии. И я, абсолютно счастливая, захожу как-то в комнату к детям, чтобы в очередной раз насладиться общением с ними, и вижу ужасающую картину, как из пасти моего сына торчит рука дочери. Эта сцена возвращает меня в жестокую реальность, в которой я одновременно и люблю, и боюсь своего сына.
Поболтав еще немного с Астемиром, я уложила его спать, потом вышла к мужу на кухню и попросила дать мне несколько дней побыть наедине с сыном. Он стал неодобрительно ворчать и обвинять меня в том, что я плохая мать. Он все еще не простил мне побег, хотя, признаться, прощения, и уж тем более понимания, я от мужа не ждала. Я спокойно выслушала его, так как спорить с этим вспыльчивым человеком было бессмысленно.
Наш брак трещит по швам. Я сама все разрушила, сама сглупила, когда подумала, что людям можно довериться, рассказать о своем непростом прошлом, а они поймут меня и всячески будут оправдывать мои необдуманные решения, ссылаясь на трагедию в Сакире. Муж, конечно, знал о Сакире, как и весь Кавказ, но что именно происходит за куполом — тайна для всех, которая, признаться, уже никого не интересует. Зарема сейчас находится у власти и дает о себе знать, лишь когда моя банковская карта пополняется деньгами. Сообщения анонимные, но я знаю, что единственные люди, заинтересованные в моем благополучии, — это Зарема и Ахсар.
Я познакомилась с Астаном в вечерней школе для взрослых, которые по той или иной причине упустили возможность посещать обычную, государственную школу. Он часто шутил, что мы находимся в коррекционном классе, потому что наш возраст обязывает нас уже знать школьный материал, а не только-только приступать к нему. Астан жил в горной местности, где предпочитал пасти овец, а не бежать по утрам в школу, которая находилась в другом селе, на равнине. Как-то к нему приехал погостить брат, который занимал хорошую должность в Москве, и Астан решил последовать его примеру — выучиться и получить достойную профессию. Мы оба не понимали, что из себя представляет взрослая жизнь в цивилизованном городе, но точно знали, что нам надо к ней готовиться, чтобы легче было адаптироваться. Учеба давалась нам легко и приносила обоим удовольствие. Казалось, что у нас много общего, и поэтому Астан, дабы не терять попусту время, сразу после учебы сделал мне предложение, торжественно вручив кольцо.
Сейчас, когда мы вместе молча сидим на кухне, я понимаю, что мы поторопились. Я ни о чем не жалею, ведь в этом браке у нас родились прекрасные дети, но и ставить крест на своей жизни я не хочу. Он не пытается услышать и понять меня, называет меня дурочкой, которая запуталась в своих воспоминаниях. Я не могу переубедить его, поэтому буду действовать по своему плану.
Когда Астан уснул, я пошла в комнату к сыну. Он не спал. Казалось, Астемир ждал меня, понимая, что поспать ему сегодня не удастся. Я собрала его вещи, положила в сумку все самое необходимое, потому что там, куда мы поедем, всего этого может не быть. Я боялась, что Астан проснется, все поймет и отоберет ребенка, навсегда запретив мне к нему приближаться. Поэтому попросила Астемира тихо идти вслед за мной, сказав, что это игра такая.
Внизу нас уже ждал знакомый грузовик. Я тепло поприветствовала Ахсара и поблагодарила за помощь. Подумать только, за целый день я только сейчас смогла спокойно выдохнуть.
— Ты хорошо обдумала свое решение? — спросил Ахсар.
— Да, — уверенно ответила я. — Единственный человек, который мне поможет с сыном, живет там.
Дорога будет долгой. Я точно знала, что за это время еще сто раз пожалею о своем решении. Знакомые пейзажи вернут меня в прошлое, от которого я всю жизнь убегала, однако сейчас убегать больше не хочу. На кону жизнь моего ребенка, и только Зареме под силу воспитать его так, как был воспитан Ахсар. Когда Астемир засопел, полностью погрузившись в сон, я подумала, что надо бы успокоиться, чтобы не смущать своим взвинченным видом Ахсара. Сперва я пыталась погрузиться в воспоминания об Осетии. Мне припомнились мои первые осетинские пироги с тягучим сыром, восхитительный запах которых до сих пор щекочет ноздри. Вспоминала, как мы с Астаном были счастливы, когда у нас родились дети. И тут же лицо расплылось в улыбке, не оставив шанса слезам.
Мы спокойно пересекли границу, солдаты ни о чем меня не спрашивали, так как санкций в отношении женщин никаких уже не было. Да и вообще, рядом с Ахсаром проблем не должно было возникнуть, учитывая, какое место он сейчас занимает в Сакире.
Когда мы проезжали кладбище, мне показался знакомым едва различимый силуэт на одной из могильных плит. Я попросила Ахсара остановиться и дать мне несколько минут подышать свежим воздухом.
— Все хорошо?
— Да, я сейчас вернусь. Побудь с Астемиром.
Я вышла из машины и направилась к могильной плите. Чем ближе я подходила, тем тяжелее давался каждый шаг. Волнение, охватившее меня, казалось, мешало приблизиться к надгробию, я будто боялась окунуться в омут воспоминаний и навсегда остаться в нем.
Подойдя ближе, я сперва не могла разглядеть, кто на нем изображен. На камне был твердый слой земли, по всей видимости, сюда давно никто не приходил. Я стала лихорадочно очищать рукавом надгробие, пытаясь отодрать намертво присохшую грязь, чтобы наконец увидеть портрет человека, который здесь похоронен. Как только я смогла оттереть ту часть надгробия, которая открывала лицо покойника, я в ту же секунду сжала грязной ладонью рот, чтобы не закричать от боли, которая вмиг пронзила мое сердце. Моя любимая подруга Дзерасса покоилась здесь. Она была единственным светом моей жизни, когда я жила в Сакире. Юная, ни в чем не повинная жертва.
Я поцеловала ее надгробие, нарвала полевых цветов и украсила ими могилу. И здесь, у ее последнего пристанища, побыв с ней наедине некоторое время, ко мне пришло осознание, что Дзерасса никогда не покидала меня.
И даже сейчас я ощущала ее руку на своем плече и слышала едва уловимый шепот, который постепенно растаял в легком шуме ветра, но мне все-таки удалось разобрать ее послание. Она предсказывала мне счастливую жизнь.