Рассказы
5:41
But when the Night had thrown her pall
Upon that spot, as upon all,
And the mystic wind went by
Murmuring in melody —
Then — ah then I would awake
To the terror of the lone lake.
Edgar Allan Poe
…а ночами к ней приходило чувство Великого Обещания, будто кто-то большой и очень важный переговаривался с другим большим и важным поверх ее головы, а она случайно подслушала. И в том разговоре малым всполохом из-под руки говорящего проблескивало что-то, жарким тестом наплывавшее на нее из центра живота по плоской костистой груди, вдоль жилистой увядшей шеи, пока не отливалось глухой волной в ушах. Аглая терпела, жмурилась и закрывала уши тонкими бледными пальцами, утирала испарину о тяжелую подушку, но каждый раз сил прогнать навалившееся не было. Тогда она выпрастывалась из душных одеял и, ежась на ночной холод, шла неверными осторожными шагами к красному углу, зажигала лампадку и надолго замирала, стоя на коленях.
То ли от молитвы, то ли от сквозняка, поднятого ее шепотом, гул стихал. Ее губы шевелились уже не беззвучно: до ушей долетало привычное «Надеждо всех концев земли, Пречистая Дево, Госпоже Богородице, утешение мое…». Но там, где-то под местом, где рождается шепот, бились совсем другие слова. Слова нежности и утешения маленького, бесконечно родного существа все норовили проскочить, пролезть непрошенными, но этот порыв Аглая давила с легкостью. И из темноты испуганно проступала комната, а сквозняк становился стилетным и острым, холодя мокрую на спине ночнушку особым, злым холодом. Успокоенная этими заверениями Аглая уже совсем на ощупь по своим следам возвращалась к привычным снам, в которых к ней приходила покойная бабка и гладила ее по рано поседевшей голове, пока их не заставало утро.
И каждый раз, вставая, она зарекалась верить обещанному, прячась за простым и понятным бытовым. Лишь иногда грудным клекотом вырывался у нее короткий всхлип напополам со смехом, так плачет чайка, упустившая добычу. Чаще всего это случалось, когда она слишком близко подходила к расписанному красными птицами сундуку, который был набит ярким и цветным. Сундук открывать было нельзя. Или когда она поднимала глаза на старые ходики, замершие не на пяти сорока, а чуть позже, всего на минуту. Или когда Великое Обещание возвращалось дневным эхом, слабым, но неожиданным, отбирающим дыхание. В такие моменты сердце ее привставало на цыпочки и смотрело поверх крупных белых с синевой рук, прижатых к груди: Аглая выходила на улицу и подолгу стояла на верхней ступеньке, подставляя ветру красные сеточки на белых щеках и неотрывно глядя куда-то в себя и поверх.
Кое-как, запинаясь, проходил день, за ним следующий, потом еще и еще. Все чаще она натыкалась на «птичий» сундук, все дольше смотрела вдаль, замерев на крыльце. Ветер успевал облепить снежной крупкой валенки, а она все стояла и стояла. Обещанное не сбывалось, хотя обещания и не отзывали: каждую ночь в урочный час, как Аглая ни пряталась под подушками, снова приходило, снова накатывало. И она верила. Раз за разом верила, что вот-вот, за рубежом рассвета, еще немного и…
Пока однажды Великое Обещание не пришло. Просто и обычно, без знамений и громких голосов в голове, Аглая лежала и смотрела в темный далекий потолок, не веря наступившей тишине. Поминутно переставая дышать, она внимательно проверяла, но все было так: над головой и в голове было пусто. Она робко повернулась на бок, подложила руку под голову и закрыла глаза. Через некоторое время легла на живот. Потом повернулась на другой бок и сбросила одеяло с ног. Сон все не шел.
Наконец Аглая встала и, не глядя в сторону поджавших губы святых на иконах, подошла к ведру с колодезной стылой водой и надолго, до ломоты в скулах, припала к ковшику. За окном белели нетронутые сугробы — до забора и дальше. В свете синего молодого месяца тени на них продавливались особенно глубоко, будто кто-то прорезал картину, писанную прямо по стеклу. Все было неподвижно и спокойно, вот только там, у забора, что-то ерзало, словно увязая в глубоком снегу.
Выпавший из руки ковшик глухо тукнул о воду, чуть плеснув из ведра на половицу. Аглая заполошно кинулась к печи, потом бросилась в сени, на бегу не попадая в рукав вязаного жакета. Оттуда, кое-как надев один валенок, она, зажав второй под мышкой и частя пятками — одной обутой, другой босой, — вернулась к окну.
Все это время она причитала. Слова, придавленные молитвой, наконец вырвались наружу:
— Стеша, Стешенька, сейчас, подожди, я сейчас, мама сейчас.
У окна она умолкла и прижалась лбом к стеклу, прямо как в детстве. Стекло жгло холодом, но Аглая не отодвигалась. Тень под забором больше не ерзала. Уронив валенок, она отпрянула от окна, но тут же снова встрепенулась: там снова что-то толкнулось и опять замерло.
Аглая поводила головой в стороны, неотрывно глядя на тени. От ее движений забор рябил в неровном стекле. Она оттолкнулась руками от рамы и медленно, будто находясь на большой глубине, пошла к кровати. Лицо ее, давно отвыкшее от эмоций, словно окаменело. Слезы, бегущие из глаз, не оставляли мокрых дорожек. Не раздеваясь, как была в одном валенке, она упала в постель и отвернулась к стене.
Утром встала поздно, с отекшими глазами. Не было никаких сил делать что-то. Кое-как заставила себя подняться, умыть лицо. Потом уже стало чуть проще, будто кривошип выскочил из мертвой точки. Руки сами брались за веник, поясница сгибалась, ноги ходили. А на крыльцо уже и не тянуло. Даже протерла пыль с сундука, но внутрь так и не заглянула.
Потом все-таки пришлось выйти из дому. Даже пройти мимо того места у забора. Нигде ничего не екало, просто глаза сами несколько раз косили в ту сторону. Нет, ничего не было, ни следочка: чистый белый снег, как бывает только утром в январе.
Но внутри все тянуло и тянуло, как тянет, когда зажмешь нос и пытаешься вдохнуть. Кое-как, хромая на каждое простое дело, Аглая дотянула до полудня и пошла в дом. На крыльце задержалась только для того, чтобы обмести с валенок снег, и, даже не взглянув на дальнюю линию леса, отперла дверь.
Дом, разогретый печкой, дохнул на нее непривычной спертой духотой с запахом влажной постели и древесины, чуть тронутой плесенью. Вместо этого, ожидаемого и привычного, лицо Аглаи, располосованное ветром, ласково погладил теплый дух чего-то родного из далекого детства, чего-то яблочного и клеверного.
Она даже замерла на пороге, долго вдумчиво вдыхая этот запах, неведомо как оказавшийся тут, и стояла так долго, пока изморозь на бровях не растаяла и не потекла тонкими струйками по скулам. Только вволю надышавшись, она спохватилась, что выстужает дом, и заспешила внутрь.
Здесь тоже пахло яблоками, даже мороз не смог прибить этот запах к полу. Она все смотрела по сторонам новыми, будто вымытыми глазами и никак не могла понять, что же не так. Кровать, грубый стол, стулья, сундук, красный угол, притихшая печь. И все же что-то…
Взгляд ее уперся в подоконник, и она больше не могла отвести его. Не разуваясь, она подошла к окну, потянулась рукой, осеклась, на ощупь, не оглядываясь назад, пододвинула стул и села, не отворачиваясь и почти не мигая. Так и сидела она, пока снежок таял. Сначала он, плотно слепленный, не поддавался теплу жилья, но медленно стал оплывать, уплотняясь внутри. Несколько капель, ложка чайная, ложка столовая, затем лужа, маленькое озерцо, стекшее в углубление посередине подоконника. Даже когда последний мутно-белый комочек пропал в воде, Аглая не вставала. Она не решилась утереть воду: так и легла в постель, оставив уже совсем крохотную лужицу досыхать саму.
Наутро выспавшаяся Аглая затеяла стирку. Не боясь, она доставала яркие детские вещи из сундука, большим куском земляничного мыла долго их мылила, пока небольшие носочки, в половину ее руки варежки, шапочка с помпоном не исчезали в белой пене. Затем тщательно ополаскивала, нежно отжимала и развешивала прямо в доме, пока сундук не опустел, а в комнате не запахло химически чистой дистиллированной ягодой. Все это время тихая улыбка не сходила с Аглаиных тонких губ. И вторая ночь прошла в покое.
На следующий день, все так же улыбаясь, Аглая собрала все высохшее в сумку и медленно, будто боясь расплескать, ушла. Вернулась поздно, румяная и довольная, осторожно достала из сумки яблоко, кусок ягодного пирога на тонком тесте и совсем уже аккуратно крынку молока. Разложив все на столе, она долго с удовольствием на все смотрела, но съела лишь яблоко.
* * *
Поздней весной, когда сошли снега, Аглая в последний раз посмотрела на часы с неизменными 5:41, перекинула ту самую сумку через плечо и бесшумно ушла. Вымытый до скрипа дом тихо вздохнул вслед.
Серое скольжение
Семнадцатого ноября две тысячи десятого года мир умер. Умер весь и безвозвратно. ФИФА все так же выбирала будущую страну-хозяйку чемпионата две тысячи восемнадцатого года. Папа Бенедикт XVI призывал Пакистан освободить христианку, осужденную на смерть. На Мадагаскаре все-таки успешно завершился военный переворот, а рынок акций превысил отметку в полторы тысячи тридцать по московской межбанковской бирже. Но все-таки мир умер, почти никто этого не заметил. Никто, кроме А.
Первыми сдались наушники. Не все наушники мира, не их идея, а конкретные наушники самого А. Раньше у него получалось повернуть провод так, чтобы хотя бы один, хотя бы в полсилы, но работал. Теперь на любом стерадиане была даже не статика, а полая вакуумная тишина ушей. С тихим вздохом А. аккуратно стянул провода в плотный моток с торчащим разъемом «три с половиной» и двумя крошечными динамиками, предварительно сняв и протерев спиртом амбушюры, и выбросил их в мусорку. Повздыхав еще и попереглядывавшись с часами, А. решил, что отклонение минимально и можно все-таки куда-то идти. Уже обутым, с порога он в последний раз вздохнул на дорожку и, аккуратно ступая одними пятками на чистый пол, вернулся, достал черный клубок из ведра и сунул в карман.
На улице А. несколько раз попытался нащупать на вороте твердые капельки наушников и, не сдержавшись, снова вздохнул. Все это было неспроста. Голуби тоже почуяли неладное. Они не вяло кучковались, как обычно, а громко ворковали, кружились на месте, один даже лежал на спине и неистово колотил ногами воздух, будто торопился куда-то в своей системе координат. А. с трудом отвернулся от спешащей птицы и занес ногу с крыльца. Пора.
Количество шагов до перехода сегодня тоже не сошлось, и не сошлось весьма сильно. Раньше А. мог закрыть глаза на погрешность в два-три шага или даже позволить себе слабость и подбить результат, нарочно шагая чуть шире или чуть уже. Но сегодня он выбился из нормы на двадцать семь, причем в большую сторону, а это было неприемлемо. Совесть бы не позволила ему делать последние шаги настолько большими.
Окончательно сбитый с толку, он спустился вниз, машинально считая ступеньки. Первый пролет, как и положено, выдал девятнадцать, а со вторым случилась полная ерунда. Двадцать две. На три больше нужного. Перескакивая через две ступени за раз и бормоча случайные числа, чтобы не считать про себя, А. поднялся и вновь спустился, но только до половины. Первый пролет — двадцать одна. Затем еще раз и еще. Двадцать. Восемнадцать. Двадцать две три раза подряд. Последний заход выдал совсем уж абсурдные тринадцать.
А. хотел было пойти на окончательный заход и смириться с непокорностью ступеней, но взгляд его зацепился за лампы в переходе. Да, их было нужное количество, даже в каждом коробе зияло по четыре штуки. Но ни один из блоков не горел.
А. замер. А. вспотел. А. побежал домой. Ритуал был испорчен. Теперь оставалось только повторить все с самого начала. У подъезда в спину ему издевательски улыбнулись лишние сорок два шага.
Он еще успел подумать, что сломанный голубь смог куда-то убежать, когда подъездная дверь железно дохнула ему в спину. На всякий случай А. не стал отчетливо считать ступеньки до клетки первого этажа, но с удовлетворением заметил, что их количество будто бы вполне устроило ноги. Значит, хотя бы здесь все было в порядке. И лифт был на правильном этаже — на четвертом, идеальном, ведь с нажатия на кнопку до открытия дверей можно было пропеть про себя «Одинокий остров» до припева. Если лифт оказывался на пятом, приходилось проигрывать еще часть вступления с мелизмами Леонида Николаевича, что, честно признаться, выходило у А. плохо даже про себя. Если же лифт ждал на третьем, этаже самого А., то петь нужно ускоренный ремикс, чего А. не переносил. Говорить о других этажах и не стоило: в этих случаях А. просто бездумно смотрел в стену, чувствуя отвращение к бугристой неровности краски и нерегулярности мазка неведомого маляра.
В лифте А. нажал кнопку 3 и приступил к припеву. Однако двери открылись сильно раньше «отшельницы любви». Настолько раньше, что «тонули корабли» А. пробормотал вслух в раздвигающиеся створки. А. не узнал своего этажа, да и по времени выходило так, будто он ехал не положенные два, а нелепые полтора. С опаской выглянув наружу, А. попытался разглядеть номера квартир у звонков, но не успел: двери стали закрываться. Втянувшись обратно, он зажмурился, одними губами дал очертания «Может, судьба тебе поможет» и вновь нажал на кнопку 3.
Лифт качнулся куда-то вбок и вверх, А. от неожиданности привалился к стенке с зеркалом и сделал то, чего в лифте делать было нельзя ни при каких обстоятельствах. А. посмотрел на свое отражение. Все было на своих местах. По ту сторону все еще был А. с его курткой в аккуратный продольный рубчик, синим воротником рубашки, чуть выглядывающим из-под куртки, и родным привычным затылком, обтянутым шапкой.
Подбородок А. затрясся мелкой дрожью, впрочем, затылку в отражении было все равно. Закусив щеку и глядя на язычок неровно срезанного шильдика, А. поторопился к концу припева, не решаясь, однако, пропускать слова, стоящие на своих местах. Ему повезло в первый раз за день — внутренний Агутин допел про любовный плен, и лифт остановился во второй раз, подумал и с ленцой распахнул створки.
А. кивком поздоровался со знакомой сколотой плиткой, подошел к своей двери, стукнул ключом выше и ниже замочной скважины ровно по два раза, отпер дверь, тщательно вытер ноги о коврик и наконец вошел.
Аккуратно разувшись в прихожей и поставив ботинки у левого края коврика, А., как был в куртке и шапке, прошел в ванную, трижды намылил руки и трижды смыл пену, вытерся полотенцем, затем уже на кухне взял салфетку из ровной стопки и тщательно промакнул остатки влаги. Скатав бумажный шарик, А. выкинул его в ведро и замер. С самого дна пустого пакета на него неприятным колючим блеском смотрела темнота. А. дважды глубоко вдохнул и выдохнул. А. посмотрел в скучное серое окно. А. натянул шапку на лоб и снова сдвинул на темя. Ошибки не было: в ведре лежали наушники, которые он достал оттуда своей рукой полчаса назад.
А. взял еще одну салфетку и снова с пристрастием, подолгу комкая в руке, просушил ладони. Второй бумажный шарик отскочил от дна ведра и лег на моток наушников, однако полностью укрыть его не смог.
И только теперь А. понял, что его подспудно смущало все это время. Запах. Здесь не пахло его жильем. Не было везде сопровождающего А. запаха ромашковых салфеток, ополаскивателя для рта, чуть влажных простыней (А. сильно потел во сне). Здесь не пахло его телом. Раскаленный гипс, сухая земля, свежий слом трухлявой коры и что-то еще непонятное, но абсолютно нежилое.
А. запрокинул голову и испуганно посмотрел на белый квадрат потолка. Текстура побелки была другой, гораздо мельче, почти гладкой, будто потолок был резиново-упругим.
Незнакомые сухоцветы на окне, ехидно скрипнувший от толчка ноги табурет, три конфорки на плите: мелочи как по команде ринулись к нему, и каждая кричала, что это чужой дом, абсолютно безвозвратно чужой дом. Но А. понимал, что не дом здесь был чужим.
Медленными шагами он вернулся в прихожую. Так и есть: на не его коврике стояли не его ботинки. Стараясь не раздражать злорадствующую квартиру, А. босиком вышел в чужой подъезд, спустился по чужой лестнице, вышел на чужую улицу и, не попадая ногами в собственные шаги, медленно побрел куда-то в сторону и вбок, сдвигаясь мимо улицы. Рядом так же бочком, исподволь, опустив глаза, скользили невнятные серые тени. Но что А. было до тех теней, ведь голубь был прав. Голубь сразу все понял.