Батрадз Харебов. Моя Москва

Окончание. Начало см.: Дарьял. 2025. № 1–3.

Автобиографическая повесть

Часть 4

Это прискорбное событие стало вехой в моем романе с Москвой. Если раньше все выглядело как целостная картина, пестрое и развернутое во все стороны полотно, то теперь это, скорее, были отдельные камушки из не сложившейся еще мозаики. Пока я работал в научном институте, я пользовался возможностью ездить в командировку в Москву. По старой памяти посещал Ленинку, но теперь интересы были другие. Обрывочно заниматься серьезной наукой было малопродуктивно, поэтому я стал знакомиться с литературой, недоступной для широкого пользователя. Ксероксы и компьютеры все еще были на подходе, поэтому кое-что просто переписывал. Сохранились целые тетради со стихами поэтов Серебряного века. Сегодня томики этих творцов доступны всем, но старые записи храню как память. Обязательно бы посетил библиотеку ИНИОНа, но ее преступно спалили. Не заходил и в институт экономики: здесь сменилось все руководство, мой научный руководитель ушел в мир иной, а соученики давно разбежались по своим национальным квартирам. Не знаю почему, но, по моим сведениям, мало кто из них стал серьезно заниматься экономикой.

Конечно, я много времени проводил с друзьями. Пытались повторить старое, но прежнего драйва уже не было. Трудно было представить, что эти солидные дядьки могут устроить дебош в общественном месте, а потом бежать от милиции. Все стали солидными гражданами, главами семей, занятыми конкретными делами людьми. Свои хрущевки поменяли на элитное жилье, вместо «жигулят» ездили на иномарках, выходные проводили не в зонах отдыха, а на собственных дачах, джинсы сменили на деловые костюмы. Но пацанская натура сохранилась, разве что затаилась, готовая в любой момент выплеснуться наружу. Отношение ко мне оставалось прежним — добрым, благодушным, покровительственным. Возможно, для них я все еще оставался младшим провинциалом, и не хотелось их в этом переубеждать.

В институте меня не особо нагружали, но самому хотелось показать, что мои московские штудии не прошли даром. Засел за книгу «Вопросы народонаселения Южной Осетии», которая, пройдя все предварительные процедуры, через какое-то время вышла. Первой книжкой я очень гордился, а на не очень высокий гонорар накрыл поляну для друзей и издательских работников. Этой книгой задумал начать научно-популярную серию «Демография для всех». Под этой маркой вышло аж три единицы, после чего нарисовались новые планы.

Домашние дела тоже требовали дополнительных усилий, поскольку забот прибавилось. Осиротевшего младшего сына сестры Сосика мы взяли к себе. Этот четырехлетний детеныш ввиду своей прыткости и своенравия требовал особого внимания. Приходилось кормить его, купать, укладывать спать, отводить в садик и приводить обратно. В воспитательных целях, чего скрывать, выписывал этому бузотеру заслуженные подзатыльники. А однажды во время купания он так куролесил, что получил от меня звонкого леща. Потом он жаловался бабушке: «Дядя Батик так мне врезал, что я летал». Самое интересное то, что на своих детей я никогда руку не поднял. Моя карательная активность ограничилась тем, что однажды поставил старшего сына Костю в угол. Не знаю, как тот перенес эту экзекуцию, но мне она стоила трехдневных загрудинных болей.

Что касается Сосика, то с ним надо было как-то определиться. Когда я уже был женат, появилась мысль усыновить его. В то время как вопрос дозревал, пришел его отец, они уединились с моей мамой и долго о чем-то говорили. Мама вышла заплаканной, а зять — явно удрученным. Но мне и без объяснений все было ясно. Подробности, по версии зятя, заключались в том, что он еще мужчина не старый, нуждается в женском присутствии и встретил ту, с которой намерен жить вместе, а Сосика он забирает. Возразить на это было нечем. Мама погоревала и свыклась. А у меня отпала надобность решать, как лучше выходить из создавшегося положения.

* * *

Напомню, что шел 80-й год. В народе тогда шутили, что вместо обещанного Хрущевым коммунизма объявляются Олимпийские игры. А это эпохальное событие неумолимо приближалось. Сей планетарный спортивный форум, к тому же проводимый в советской столице, по всем прикидкам должен был стать триумфом социалистического спорта. Об этом говорили тотальные успехи атлетов СССР, ГДР, Кубы и других стран соцлагеря. Американцы боялись очевидного фиаско, да еще и в стане идеологического врага, поэтому придумали для себя отходной вариант. В Вашингтоне вдруг сильно возмутились по поводу ввода советских войск в Афганистан и объявили, что бойкотируют московские Игры, потянув за собой своих союзников. Тем пришлось покориться, хотя некоторые сильные спортсмены из капстран в Москву приехали, но выступали под нейтральным флагом. Через четыре года СССР и соцстраны бойкотировали Олимпийские игры, которые проводились в Лос-Анджелесе. Но это уже другая история.

Побывать на Олимпийских играх было моей извечной мечтой, а тут такая отличная возможность. Упустить этот шанс было бы преступлением. Я пошел к директору института и заявил, что хочу взять месячный отпуск за свой счет. (Про себя решил, что если получу отказ, то просто уволюсь.) Обычно спокойный и покладистый, я на сей раз несколько озадачил Зелима Павловича своим настроем: от меня исходили некие флюиды, а глаза излучали фанатичный блеск. Я не стал что-либо придумывать и сказал все как есть. Добавил, что это мой единственный шанс и упускать его никак нельзя. Директор меня внимательно выслушал и по обыкновению задумался. Наш шеф был далек от спорта так же, как бедуин от арктических льдов. После затянувшегося молчания он изрек, что я его убедил и он отпускает меня на все время Игр. Это был поистине царский подарок…

Итак, вопрос был решен. Теперь следовало найти удобный вариант, чтобы попасть в Москву. Город за полгода до события объявили режимным. Билеты на самолет продавались по особому распоряжению. Поездные пассажиры могли попасть в столицу только проездом, являясь транзитерами. Я не стал ничего придумывать, а просто взял билет до Тулы, где меня встречали. Там просто пересели в электричку и без проблем доехали до Курского вокзала. Но друзья пошли дальше, обеспечив удобным жильем и целым букетом билетов и абонементов на самые разные соревнования. Теперь можно было ни на что не отвлекаться и полностью погрузиться в праздничную атмосферу Игр.

Олимпийская Москва производила странное впечатление — эдакий апокалипсический пейзаж. Столичные власти поработали на славу. Местные бомжи, тунеядцы, криминальный элемент, уличные приставалы цыганской принадлежности и дамы с пониженной социальной ответственностью были оперативно выселены за сто первый километр. Школьников отправили в пионерские лагеря, студентов — в студенческие отряды, рабочих и служащих — в отпуска, многим выдали бесплатные или льготные путевки в санатории и дома отдыха. Улицы буквально обезлюдели, что вызывало некое беспокойство. То же наблюдалось на проезжей части. Поскольку частных владельцев автотранспорта призвали временно обуздать своих стальных коней, по дорогам гонял исключительно общественный транспорт, такси и спецмашины. Островки оживления и многолюдности наблюдались разве что вокруг спортивных арен и Олимпийской деревни.

Другим отличительным знаком олимпийской столицы были разбросанные по всему городу островки общественного питания. Они представляли собой временные открытые павильоны на много мест. Здесь можно было быстро и качественно утолить голод. Помимо всего прочего, посетители могли ознакомиться здесь с достижениями западных стран. Это были: одноразовая посуда, баночное «Пепси», фасованные быстроразогреваемые порции различных блюд, одноразовые упаковки со сливочным маслом, джемом, медом. Плюс еще всякие сервелаты, баварские сосиски и неведомые морепродукты, чай в пакетиках, кофе из аппаратов, больше напоминающих оборудование космических кораблей. Самое интересное, что все это пищевое изобилие, которым кормилась Олимпиада, доставлялось… из соседней маленькой Финляндии. Удивительно, но и булочки в вакуумных упаковках, заменяющие хлеб, и элитная выпивка с фирменными сигаретами доставлялись оттуда же. Особо впечатляемых добивали разрисованные пластиковые пакеты. Их обладатели при всякой возможности дефилировали с этой упаковкой, демонстрируя свою продвинутость.

С посещением спортивных соревнований проблем не было. Ажиотажный спрос был только на церемонии открытия и закрытия Игр, а также на финалы по боксу. В отношении билетов дело обстояло необычно. Цены на них устанавливались не хозяевами Олимпиад, а самим МОК. Эта структура давно выработала нижнюю планку стоимости билетов, которую и навязывали Олимпийским комитетам всех стран. Цены для нас были запредельными, как сейчас на концерт Стаса Михайлова. Правительству пришлось принимать особые меры по этому поводу. Оно само закупило большую часть билетов и распределило их по предприятиям и организациям. Здесь они продавались передовикам и активистам за 15 % от стоимости. Полную стоимость за билет выкладывали только зарубежные посетители и те, кто отоваривался через билетную кассу. Но среди наших обладателей заветных пропусков было много таких, кто никакие соревнования посещать не был намерен. Они отдавали свои билеты за бесценок или вообще задаром. Таким образом, в моем пользовании оказалась целая куча разрешений на посещение самого разного рода соревнований, выбирай — не хочу. Сегодня, перебирая свои олимпийские архивы, обнаруживаю много билетов с ненадорванными входными корешками. Значит, на эти соревнования я просто не успел или не смог попасть.

В первой половине дня ходил обычно в «Лужники» на легкоатлетические соревнования. Людей было не очень много, но само действо было зрелищным и увлекательным. Послеобеденная программа включала турниры боксеров, штангистов, баскетболистов, футболистов, гимнастов.

Но главным объектом внимания оставалась вольная борьба. Соревнования по этому виду спорта я посещал с начала и до самого конца. Первенство проводилось во Дворце спорта ЦСКА. Эта площадка по нынешним меркам никак не соответствовала принятым стандартам. По периметру самого большого зала собрали временные трибуны. Спортсмены из раздевалок на ковер проходили через зрителей, к ним можно было подойти, чтобы поприветствовать или обменяться фразами. На эти соревнования приходили одни и те же болельщики, и вскоре среди нас образовалось некое сообщество, в котором установились дружественные, корректные отношения, независимо от того, кто и за кого болел. Те, кто наблюдал за соревнованиями по телевизору, потом говорили, что я часто попадал в кадр, причем крупным планом. Причина этого феномена определилась после того, когда я сам посмотрел повтор. Дело было в том, что прямо передо мной сидел тренер олимпийских чемпионов братьев Белоглазовых Гранит Торопин. Вполне понятно, что внимание к нему было повышенным, поэтому его и показывали. Я просто составлял ему фон, примазавшись к чужой славе.

Наших в зале было много, и все, конечно, пришли поддержать Сослана Андиева. С ним я познакомился после того, как он выиграл Олимпиаду в Монреале. Он учился в Сельхозе вместе с моими друзьями Асланом Битиевым и Лехой Алборовым. И я даже бывал у него дома. Беспокоить его во время соревнований не следовало. А когда он победил, его облепили настолько плотно, что оставалось влезть на лавку и приветствовать его через головы ликующей толпы. Многим позже я спрашивал Сослана, помнит ли он, как я семафорил ему руками. Тот честно признался, что нет, и в свое оправдание добавил: давление со всех сторон было таким, что было не до частностей.

Во время Олимпиады произошли два события, о которых нельзя не сказать. После шести лет брака у Феликса родился долгожданный сын. Отец был на седьмом небе от счастья. Но даже в таком состоянии он умудрился учудить. Он, как бывший боксер, заявил, что назовет своего сына именем того из наших, кто первым выиграет олимпийский боксерский турнир. Буквально в тот же день турнир выиграл легковес Шамиль Сабиров. Таким образом, официально оформился Шамиль Феликсович Тадтаев, которому сейчас за сорок лет и который уже является отцом троих детей.

Тогда же появились слухи о смерти Владимира Высоцкого. Обзвонил всех знакомых. Все что-то слышали, но никто толком ничего сказать не мог. Новостные программы вещали исключительно о спорте. И только на третий день на последней странице «Вечерней Москвы» в столбце объявлений самым мелким шрифтом было набрано сообщение о смерти этого великого человека. Позже я узнал, что выносить Володю Высоцкого будут из театра на Таганке. Попутчиков я не нашел и, купив цветы, отправился на Таганку. Выбраться из вагона метро уже было затруднительно, а на выходе из станции меня просто ужас обуял. Я оказался в плотной толпе, которая растянулась от станции до театра, расстояние до которого было более километра, а народ все прибывал. Стало ясно, что дальше я не проберусь, а при выносе тела образуется давка и мне в одиночку придется несладко. Кое-как выбрался на более разреженную площадку, но оттуда и видно ничего не было, кроме потных спин и бритых загривков. Уже потом присутствовал на одном из митингов памяти, которые стихийно возникали по всему городу.

На Олимпиаду из Цхинвала прибыла организованная группа, которую сформировало Бюро международного молодежного туризма «Спутник», которое тогда возглавлял будущий первый секретарь обкома партии Южной Осетии и будущий депутат Государственной Думы РФ Анатолий Чехоев. Ребята участвовали в самых разных мероприятиях, но особо отличились в массовом забеге на 1980 метров. Его выиграл бывший игрок цхинвальской футбольной команды «Спартак» Валерий (Чито) Кокоев. Примечательно, что бежал он босиком, как легендарный олимпионик эфиоп Абебе Бикила.

А Олимпиада катила по накатанной. Чествовали триумфаторов, сочувствовали проигравшим, устанавливались рекорды, обновлялись прежние достижения. Победа Сослана Андиева была, конечно, главной радостью. Не остался незамеченным успех фехтовальщицы Ларисы Цагараевой. Но были и огорчения. Наша олимпийская футбольная команда, за которую выступал Валерий Газзаев, в полуфинале неведомым образом уступила сборной ГДР и довольствовалась лишь третьим местом. Очень хотел, чтобы великолепный прыгун тройным Виктор Санаев выиграл соревнования и стал четырехкратным олимпийским чемпионом по этому виду спорта, чего доселе не бывало. Но он каким-то образом уступил никому не известному эстонцу, до которого только на второй день дошло, что он победил.

Все хорошее кончается, даже такой фантастический праздник. Мишка улетел… А я вернулся в Цхинвал и предстал пред ясные очи нашего директора. С жаром рассказывал о том, что удалось увидеть, пытался передать захлестнувшие меня эмоции и даже в картинках изобразил, как тягают штангу, передают эстафетную палочку, толкают ядро. Шеф внимательно меня слушал, кивал, а когда я иссяк, спросил, доволен ли я. Тут я опять выдал восторженный треп.

— Ну и прекрасно, — подвел черту Зелим Павлович. — Как сказал покойный Демокрит, не надо упускать возможное.

* * *

Так случилось, что и моя женитьба оказалась плотно связанной с Москвой. Стало ли это случайностью, или так было предначертано свыше — неведомо, но факт остается фактом. Какого-либо планирования на сей счет с моей стороны не было, хотя сейчас принято заблаговременно это знаменательное событие привязывать к определенному месту и времени. Скажем, объявить сочетание браком 02.02.2002 на Сейшельских островах в два часа по местному времени. Такое даже без записи в паспорте навсегда запомнишь. Но у меня, хоть и консерватора по натуре, стремящегося все заранее рассчитать и спланировать, на деле все случается спонтанно, по воле сложившихся обстоятельств, что поначалу даже самого удивляет.

О том, что когда-то надо будет определиться в плане создания семьи, я особо не напрягался, полагая, что всему свое время. До поры и со стороны меня особо не напрягали. Были, конечно, специ­фические наставления, исходящие от старших, но носили они, как сейчас принято говорить, рекомендательный характер. Обычно советовали с этим делом не затягивать. Бабушка моя Маки была более категоричной и вдалбливала мне, еще юнцу: женись, мол, хоть на чертихе лысой, но только не на русской или дигорке. И это при том, что дигоркой была моя мама.

У меня, опять же как ретрограда, особых терзаний и фантазий на сей счет не было. Я просто наметил, что обзаведусь семьей, получив образование и начав самостоятельно зарабатывать, а избранницей моей будет кто-то из своих. Как в осетинской поговорке: латка должна быть из той же ткани, что пошла на саму одежду.

Но время шло, а моя активность в этом направлении никак не проявлялась. Мои контакты с противоположным полом не достигали нужного накала, и попыток обострить ситуацию не было. Меня это нисколько не волновало, но вот окружающие стали выражать некоторую обеспокоенность. Особо радикально настроенные натуры даже предлагали свои варианты, с расширенными характеристиками и заверениями, что именно при таком раскладе меня ожидает светлое и благополучное будущее. Особо возбуждались собутыльники моего брата. Они просто взывали сделать решительный шаг, пока они еще пить могут. Глядя на их цветущий, хоть и слегка хмельной вид, я отвечал, что если исходить из этих критериев, то мне вообще спешить некуда. Такой ответ их очень веселил и грел самолюбие.

А сдерживающие факторы тем временем накладывались один на другой и оттягивали вопрос с женитьбой на все более поздний срок. Учеба в университете, служба в армии, прохождение аспирантуры, болезнь и смерть сестры — все эти затянутые по времени эпизоды планомерно подвели меня к «тридцатнику». Но и перевалив этот знаковый рубеж, я продолжал жить прежней жизнью, не намереваясь что-нибудь менять. На тот момент все устраивало, требовать от сложившегося добра еще большее добро было делом неблагодарным. Но тут вновь вмешались внешние обстоятельства и вывели меня из благостного полусонного состояния.

Здесь следует сделать небольшое отступление. В ту пору в Цхинвале проживала одна любопытная личность по прозвищу Кудух. Как и у многих странных натур, в нем обнаружились некие способности, связанные с его цепкой памятью. Он, например, мог назвать без запинки поочередно всех домохозяев на каждой городской улице. По этой причине он был незаменим при составлении списков приглашаемых на похороны. При этом он не только называл имя человека, но и отмечал степень родства или близости к семье усопшего, с тем чтобы к тому или иному слали уведомителя.

Кроме того, этот уникум составлял знаменитый «список Кудуха». В него заносились все неженатые мужчины старше тридцати лет. Будучи сам холостым, Кудух считал всех неженатых настоящими мужчинами, разведенные, по его градации, относились к полумужчинам, а вот «женатики» и вовсе были причислены им к немужчинам. В «список Кудуха» заносились засидевшиеся холостяки, причем у каждого из них был персональный номер. Его следовало знать, в том числе и на случай перерегистрации.

Находясь в Цхинвале и пересекая Театральную площадь, я столкнулся с Кудухом. Тот, как обычно, небрежно кивнул и, глядя куда-то вдаль и в сторону, изрек, что мой номер 365 (за точность не ручаюсь). Я не сразу врубился в суть, а когда до меня дошло, то стал отчаянно отбиваться. Я напомнил ему о нашей старой дружбе, говорил, что не был заранее предупрежден, что, наконец, у меня были обстоятельства, и вообще, я пережил не слишком удачливый период. Согласился, что все законно, но только попросил о полугодичной отсрочке. Тут только на лице Кудуха отразилось некое оживление. Он внимательно оглядел меня и, видимо оценив перспективы, согласие на отсрочку дал. При этом заметил, что полгода мне ничего не дадут, а номер мой он сохранит, заверив, что статусу настоящего мужчины (по его понятиям) я уже соответствую.

* * *

Опыт научил, что в сталинирско-цхинвальской обыденности случайностей и особо складывающихся ситуативных положений не бывает — все заранее выстроено и предрешено, нравится это кому-то или нет. Взращенный на такой обязательности, я научил себя быть восприимчивым ко всем высшим проявлениям, чего бы они ни касались. Относится это и к мелочам, а когда дело доходит до вопросов глубинного наполнения, то тут следует ко всему отнестись с повышенным вниманием.

Вернувшись в Москву, я помнил об отсрочке, но и это уже было не столь важным, когда пришло понимание, что в общем-то я «созрел» и тянуть уже нечего. Терзаний по поводу выбора, процеживания через ситечко, или, как сейчас говорят, кастинга, не было и в помине. С Заремой мы были знакомы давно, даже работали одно время вместе. Я бывал у них дома, сложились добрые отношения с ее родителями, мне было комфортно в их семье. Мои мама и сестра были о ней самого лучшего мнения. Но главное — она мне всегда нравилась. Наверное, и я ей.

Не откладывая на завтра, я позвонил Зареме и спросил, собирается ли она замуж. Та ответила, что в целом не против.

— Тогда, — сказал я, — собирай манатки и приезжай.

Телеграмма о прибытии на Курский вокзал говорила о том, что «процесс пошел». В день приезда я сообщил ребятам, что ко мне приезжает невеста и мне нужна машина. Те отнеслись к этому как к очередной шутке, но машину выделили и зачем-то пришпилили к ней развеселый эскорт в виде двух молоденьких девиц. Те тоже посчитали, что вовлечены в какой-то маскарад, и веселились вовсю.

Зарема была, конечно, удивлена моими сопровождающими, но ничего не сказала. А нас повезли на съемную квартиру, где предстояло провести ближайшие дни. Там наскоро отметили приезд, народ удалился, пересмеиваясь и пожелав нам счастливой супружеской жизни. Где-то на второй или третий день до друзей наконец дошло, что это вовсе не шутка, и они призадумались. Решили: раз так, то надо устраивать свадьбу. Особо не заморачиваясь, сняли банкетный зал одного из новомодных ресторанов и стали обзванивать потенциальных гостей.

Некоторые посчитали, что это очередные посиделки, но от приглашения не отказались. Все-таки большинство по-прежнему полагало, что свадьба будет понарошку, не совсем настоящая, поэтому явились без жен, цветов и подарков. Но такие частности меня нисколько не волновали, я был очень доволен всем происходящим, искренне считая, что лучше и быть не может.

А свадебное застолье и правда было несколько странноватым: вокруг площадки, густо уставленной выпивкой и различными деликатесами, восседали мужики-балагуры, а у самого краешка приткнулись жених с невестой.

Тамадой был Васико Зассеев, который умело вел застолье, произнося витиеватые, временами двусмысленные здравицы в честь молодоженов. Народ добавлял свою порцию острот и подколов, и все шло просто прекрасно, без лишней помпезности, по-семейному. Я особо желал присутствия одного близкого мне человека, а его все не было. Решил ему позвонить и спустился на первый этаж, где находились телефонные автоматы. Заметил, что за дверью ресторана скопилась изрядная очередь из жаждущих и страждущих, за которой строго наблюдал импозантный швейцар. В то время в Москве попасть вечером в ресторан было проблематично. Во время моих телефонных переговоров раздался стук в стекло, и, присмотревшись, я обнаружил снаружи двух дам — официанток из ресторана «Пицунда», в котором мы часто бывали. Я попросил сурового стража пропустить девушек, сказав, что это мои гости. Когда они вошли, поинтересовался, зачем они рвутся в ресторан, когда проводят в таком же заведении большую часть своей жизни. Те резонно ответствовали, что там им приходится прислуживать посетителям, а в свой законный выходной они хотят, чтобы теперь им самим прислуживали. Законное и понятное желание, согласитесь. Когда я объявил, что справляю здесь свадьбу, девицы только рассмеялись.

Гостей посадили рядом с Заремой. Многих из присутствующих они знали и радостно обменивались приветствиями. Вникнув в суть произносимых тостов, вновь прибывшие наконец уразумели, что я не шутил. Желая сгладить недоразумение, они стали увлеченно беседовать с Заремой, главным образом рекламируя меня. Говорили, что той сильно повезло, поскольку ей достался человек невиданных достоинств и чистейших помыслов. В порыве откровений одна из прибывших, желая, видимо, окончательно сразить Зарему моей благочестивостью, вдруг брякнула, что, бывало, приходили ко мне на квартиру часа в три ночи, а у меня никого нет. По ее разумению, такая характеристика является лучшим доказательством моей добропорядочности и нравственной чистоты. Та не знала, как на сие реагировать, потому просто молчала. Позже, правда, поинтересовалась, что в три часа ночи потеряли у меня эти дамы. Я отвечал, что они работают допоздна, часто опаздывают на пригородную электричку, а я живу ближе всех, и они здесь никому не помешают. Все это имело место в конце мая 1981 года.

Свадебное пиршество завершилось на самой мажорной ноте, и мы стали готовиться к отъезду. Затарились столь основательно, что пришлось ехать поездом. Друзья пришли нас проводить, вручали запоздалые свадебные подарки — в основном конверты с деньгами, что было как нельзя кстати.

В Гори нас встречала радостная толпа, прибывшая на трех машинах и состоявшая в основном из подружек Заремы.

Приехали к нам домой, и тут уже стали праздновать благополучное прибытие. Посиделки затянулись, никто никуда не торопился. Волнение проявлял только я, часто поглядывая на часы. А когда пошел двенадцатый час, робко заметил Зареме, что уже поздно и ее, наверное, родители ждут. Та потупилась, а ее подружки удивленно воззрились на меня. Удивляясь моей непонятливости, они доходчиво объяснили, что это отныне уже и ее дом и торопиться ей никуда не надо. Тут пришло понимание, что в моей жизни что-то стало серьезно меняться.

Родные Заремы, конечно, были рады ее замужеству, но им не нравилось, как все это случилось. Они предполагали, что все произойдет по принятым нормам — с засылкой сватов, проведением всех положенных процедур, завершающихся многолюдной свадьбой с прибытием невесты в дом жениха, ее выкупом, шествием пары вдоль пирующих столов, ну и прочие чудеса. Вместо этого мои новые родственники сообщили время прихода для знакомства в наш дом. Мы накрыли столы во всех комнатах и на веранде, я, со своей стороны, пригласил своих родственников, друзей, соседей и сослуживцев. Происходящее напоминало все что угодно, только не свадьбу. Не было катаний на машинах с шумом, гамом, клаксонами и стрельбой. Не было привычного белого платья с фатой. Не было возложений цветов где-то кому-то. Не было и традиционного обмена кольцами. Кстати, они имелись, но я свое никогда не носил, поскольку это чуждо нашей ментальности. Много позже, когда женился мой старший сын Костя, я отдал свое кольцо ему. Зарема тоже свое колечко не очень-то носила. Из всех украшений она уже в зрелом возрасте стала постоянно носить только нательный крестик.

Но дело с женитьбой этим не кончилось, был еще третий, завершающий этап. Надо было официально зарегистрировать свой брак через ЗАГС. Дошли мы до него лишь к концу лета. Сама процедура происходила в комнатке на первом этаже горисполкома. Помещение было мрачноватым и неуютным, но никто не был в претензии, поскольку народ считал процедуру формальностью и надолго здесь никто не задерживался. Никто не зачитывал брачующимся их права, не было обмена кольцами и поцелуями, не было и привычного марша Мендельсона. В ЗАГСе много лет царствовала неподражаемая Варвара Тасоева. Это была полная противоположность регистраторшам, знакомым нам по советским фильмам, с их белыми одеяниями, хорошо поставленным голосом, пышными прическами и красной перевязью через плечо. От этого величие нашей вершительницы нисколько не снижалось, несмотря на усеченность функций. Она производила неизгладимое впечатление и запоминалась надолго. Пусть ей оставалось только своей подписью заверить брак, поставить печати в паспортах (при этом она мрачно произносила: «Прощай, молодость!») и выдать бокалы для шампанского. Было понятно, кто здесь главный и от кого все зависит. Фиксация этого события далее происходила в более непринужденной обстановке.

Все вышесказанное еще раз показывает, что всякие красивости и соблюдение надуманных условностей не есть гарантия долгого и счастливого брака. А наша история, начавшаяся в Москве и перекинувшаяся в Цхинвал, благополучно продолжается уже сорок лет, а много это или мало — пусть каждый судит сам. Все эти придуманные ритуалы с клятвами о вечной любви и целованием под хоровой отсчет, которые так часто красочно демонстрирует кинематограф, ничего не стоят, если через короткое время супруги переходят на мордобой, измены, вынос сора из избы, что неминуемо ведет к разводу, диким сценам, разделу имущества, душевным травмам детей и прочим крайне несимпатичным вещам. Для долгой, прочной и счастливой семейной жизни и нужно-то всего ничего. Кроме любви обязательны глубокое взаимное уважение и понимание, умение находить позитив даже там, где его трудно обнаружить, способность в слабостях находить хорошее и всегда помнить, что главнее семьи ничего нет и ее следует непрерывно выстраивать, поскольку процесс этот никогда не прекращается.

* * *

В 1991 году Южной Осетии, после того как она объявила себя независимой республикой, на что Грузия ответила вооруженной агрессией и блокадой, крайне необходима была поддержка извне. Использовали любую возможность. Главная надежда, конечно, была связана с Россией. Тогда еще собирался Верховный Совет СССР. Среди депутатов этого законодательного собрания были Нафи Джусойты, Анатолий Чехоев, плюс еще по одному представителю рабочих и крестьянства. Они делали все, чтобы привлечь внимание к бедственному положению, которое устроили южным осетинам националистические власти Тбилиси. Но этого оказалось мало, нужен был какой-то нестандартный, привлекающий внимание ход. Решено было отпечатать специальный выпуск нашей центральной газеты с возможно полной информацией обо всем, что происходит в Южной Осетии и вокруг нее. Весь тираж следовало распространить среди депутатов ВС СССР.

Доставить информационный груз в Москву было поручено мне и министру здравоохранения, моему однокласснику Эдуарду Джиоеву. Миссия не была легкой. Сначала нас вертолетом через оккупированную зону переправил лично командир вертолетного полка Алексей Востриков. Нашу «вертушку» встречали местные добровольцы и перетащили кипы газет в дожидающийся нас автомобиль. На Транскаме надолго застряли между лавин. Во Владикавказе пошел к Сергею Таболову, на тот момент секретарю рес­кома компартии, с просьбой помочь с отправкой в столицу. Тот оперативно решил все вопросы и попросил на обратном пути заехать к фотокорреспонденту «Известий» Владимиру Сварцевичу и забрать у него снимки, сделанные в Цхинвале и селах Южной Осетии. Сказал, что все обговорено и за все заплачено.

В Москве устроились в гостиницу и связались с нашими представителями. Уже скоро планировалась очередная сессия высшего представительского органа Союза. К этому следовало серьезно подготовиться. Ежедневно собирались в гостинице «Россия» в номере Нафи Григорьевича, поскольку он был самым большим. Помимо депутатов приходили активисты московской диаспоры. Народу набивалось под завязку. Обменивались мнениями, спорили, выдвигали идеи, разрабатывали проекты, составляли тексты различных обращений, заявлений, петиций. Дебаты затягивались за полночь.

В день собрания предварительно разложили номер газеты, с тем чтобы он мог попасть в руки всех депутатов. Эти пункты пришлось охранять, поскольку грузинские «народные избранники», узнав о нашей акции, пытались всячески препятствовать ей путем изъятия или кражи газет. Приходилось резко пресекать эти вылазки, и в этом нам помогали депутаты из других регионов. Сейчас уже трудно сказать, насколько удачной оказалась наша командировка. Грели себя надеждой, что она не была напрасной и задачу удалось решить.

Перед возвращением я пошел к Володе Сварцевичу, предварительно договорившись о встрече. С этим мэтром фотографии я познакомился в Цхинвале, когда тот приезжал несколько раз и надолго оставался. Это был профессионал высокого класса, всегда знал, что и как ему надо делать. Я сопровождал его в самые горячие точки, пытался донести до него особенности нашего края, народа. Как-то даже повез его в одно село на похороны погибшего бойца самообороны. Он внимательно за всем наблюдал, что-то фиксировал. А затем спросил, что это за очередь выстроилась у столика. Объяснил, что у нас принято на похоронах собирать вспомоществование, сбор некоторых сумм в помощь семье усопшего. На Володю это произвело впечатление, и он спросил, может ли он поучаствовать. Отстояв положенное, передал сборщикам банкноту в долларах. Те долго вертели ее в руках, а потом спросили меня, что с этим делать. Я сказал, чтобы сделали в своих тетрадях специальную запись.

Мастерская Сварцевича находилась в самом центральном здании редакции на Пушкинской площади. Это были две громадные комнаты без окон, где давно поселился густой полумрак. Тогда еще фотографировали на фотопленку, которую пропускали после съемок через проявитель и фиксатор, а затем негатив превращался в позитив на фотобумаге, которую по желанию делали глянцевой или матовой, а то и тонированной. Но то, что я увидел, ни в какое сравнение не шло. Громадный фотоувеличитель больше напоминал то ли мартеновскую печь, то ли гильотину, а в кюветах можно было крестить детей. Володя сказал, что работу в целом выполнил, но надо кое-что завершить, и предложил мне поучаствовать. Работали больше трех часов, а затем мне был явлен окончательный продукт. Когда мне поручили забрать фотографии, я думал, что это будет конверт или в лучшем случае пакет. Но то, что мне выкатили, ввергало в ужас. Это были громадные рулоны, напоминающие сильно выросшие обои, объемные тюки, еще какие-то обертки и пачки. Все это было неподъемным. С превеликим трудом в несколько этапов сумел перетащить этот массив в квартиру живущей неподалеку композитора Жанны Плиевой. Та согласилась посодействовать, не имея представления, с чем имеет дело. Но было поздно, и ее и без того тесная комнатка и вовсе стала малопроходимой. На ее счастье, это быстро кончилось. Уже на другой день на призыв явилась самая молодая и здоровая часть нашей диаспоры и караваном переправила ценный фотогруз на Курский вокзал. Проводницу пришлось долго уговаривать, и согласилась она только тогда, когда ей показали, что за груз перевозится.

Во Владикавказе меня встречали. Сергей Таболов очень обрадовался посылке. Тут же отобрал самые крупные оттиски и устроил фотовыставку в центре города. Затем произвел некий отбор, после чего остатки достались мне. Возразить было нечего — ведь кто платит, тот имеет право выбора. Да и того, что мне оставили, было достаточно для выставки уже в Цхинвале. Фотографии этой серии хранились в моем архиве и погибли вместе с другими документами и материалами в августе 2008 года во время бомбежки и пожара в здании парламента. И это была большая и невосполнимая потеря.

Года три назад, находясь в одном из редких и кратковременных визитов во Владикавказе, узнал, что в город прибыл Володя Сварцевич и намерен открыть выставку своих фотографий и провести мастер-класс для молодых журналистов. Выставка произвела сильное впечатление. Большей частью это был результат работы в горячих точках, и раздел, касающийся Южной Осетии, сразу бросался в глаза. Помню, я подумал, что такая экспозиция должна быть и у нас, а самому фотомастеру будет о чем рассказать и что вспомнить. Но договориться о чем-то конкретном не удалось, а вскоре Володя скончался. Остается надеяться, что он, как человек практичный, перевел свои фото в цифру, и теперь, чтобы приобрести эти бесценные свидетельства тех лет, надо будет как-то договориться с его наследниками.

* * *

После этого мои набеги на Москву в течение практически двух десятилетий носили скорее символический характер. Через Москву транзитом до Стамбула, Варшавы, в другие европейские города на различные семинары, конференции, симпозиумы, собрания ученых, журналистов и экспертов. Москва тоже нередко становилась местом проведения таких мероприятий, камерный характер и быстротечность которых не предполагали гуляний по городу и посещений знаковых мест. Да и для общения с друзьями не было должных условий. Приходилось ограничиваться телефонными звонками с заверениями обязательно встретиться уже в ближайшее время и полностью заполнить образовавшийся перерыв.

Здесь особняком стоят похороны Феликса, на которые я просто не мог не поехать. Было это впритык к Новому году. Снега намело много, и с транспортом было туго. Добраться в срок удалось, но само ритуальное действо устанавливает свои правила и временные ограничения. И здесь встреча и общение с близкими мне людьми не пошли дальше поминального стола.

После Феликса чередой стали уходить в мир иной и другие мои друзья, которых мне следовало проводить в последний путь, но этого не произошло. Были и приглашения на некие знаменательные события, от которых пришлось отказаться, несмотря на их заманчивость. Времена настали другие, да и во мне уже былой прыти не наблюдалось.

* * *

Летом 2018 года я приехал в Москву, и хотя пробыл там три дня, они были настолько яркими и важными для меня, что требуют подробного описания. И это при том, что в этой короткой вспышке запечатлелись и восторг, и разочарование, и все равно это был праздник.

Мои сыновья с интересом слушали мои рассказы о Москве и времени, в ней проведенном, о моих тамошних друзьях, о незабываемых моментах и встречах. Надо полагать, что они уже с детства готовили себя к встрече с Белокаменной, а такая информация только подогревала интерес и позволяла строить какие-то определенные планы. Но первый раз они попали в Москву при не самых благоприятных обстоятельствах. В начале 90-х Грузия очередной раз решила «окончательно решить осетинский вопрос». Для этого было выбрано самое радикальное решение — напасть на мирное население Южной Осетии с использованием всей военной мощи. Территорию планировалось по-быстрому оккупировать, «лояльных» осетин ассимилировать, менее сговорчивых изгнать, а самых упертых просто уничтожить. Республика усиленно готовилась к обороне, понимая, что военная агрессия может начаться в любой момент. Цхинвал уже был в блокаде, и поддержки ждать было не от кого (в самой Москве проблем было выше крыши). В такой момент было принято решение эвакуировать из города детей с матерями. Процесс был поставлен на поток, и здесь огромную роль сыграли уникальные организаторские способности министра образования Фатимы Пухаевой. Свою супругу с детьми мне удалось пристроить в один из последних автобусов. Первое время они находились во Владикавказе, а затем перебрались в Москву, где у жены жил брат.

Обратно они вернулись после ввода в Цхинвал миротворческого контингента. За короткое время успели подрасти, набрать веса, накопить эмоций и повеселеть. Для них Москва надолго стала символом мира, спокойствия и благополучия, местом, где все тебе рады, где много развлечений и мороженого. В условиях продолжающейся блокады, при регулярных обстрелах, когда не было газа и электричества, в домах зимой было холоднее, чем на улице, да к тому же родители годами не получали мизерную зарплату, они окончили школу и разные факультеты нашего университета. Затем выезжали на разные конференции, стали приобретать разные специальности. Старший, Костя, окончил факультет иностранных языков и стал одним из первых в республике компьютерщиков. Младший, Алан, пошел служить в отряды само­обороны, был отправлен в учебку, где обрел навыки сапера. Начиная с событий 2004 года стал активным участником обороны города. Предательски попал в плен, где подвергся избиениям и был оперативно выменян на пятерых грузин, что позволило избежать более серьезной участи. Уже во время войны 2008 года стал одним из героев, удостоившихся военных наград, в том числе и российских.

После завершения операции по «принуждению к миру» обзавелись семьями и, не найдя приемлемого применения своих сил и способностей, покинули город. Старший переехал в Сухум, на родину своей супруги, где в полной мере были востребованы его компьютерные знания, высокая образованность и ответственность, помноженные на способность быстрого реагирования на любую неожиданную ситуацию, с принятием решений и оперативных мер. Здесь же родилась моя внучка Алана. Ее тезка, мой младший сын, переехал во Владикавказ, много экспериментировал и, наконец, открыл риелторскую контору, которая быстро стала достаточно известной. Также вместе с супругой они основали частный детский сад «Академия детства» с национальным уклоном.

По разным причинам им надо было посещать Москву. Но если мои поездки туда были событием, то для них это стало служебной необходимостью, налаживанием деловых контактов. У них там появились свои интересы, свои друзья и деловые партнеры. Дошло до того, что они стали общаться с моими московскими брательниками, дружить с их детьми. Что касается меня, то я практически безвылазно находился в Цхинвале (в отпуске не был с 1989 года, а во Владикавказ вырывался разве что на день). Это их как-то напрягало, и они решили действовать — найти способ выдернуть меня в Москву. Причем такую поездку надо было связать с неким значимым событием.

И веская причина вскоре нашлась. В Москве было намечено проведение главного боксерского события последних лет — финал турнира World Troffic, Кубок Мухаммеда Али, с призом победителю в один миллион долларов. Инициаторы этого планетарного спортивного действа решили собрать восемь самых сильных боксеров из разных стран и, по «гамбургскому счету», устроить им турнир по олимпийской системе, где победитель получает все. Таких сильных и раскрученных бойцов удалось собрать в полутяжелом весе. Турнир максимально раскрутили, в спортивном мире он вызвал настоящий ажиотаж. В состав великолепной восьмерки вполне заслуженно попал Мурат Гассиев — молодое боксерское дарование из Южной Осетии.

Феномен этого атлета до сих пор в полной мере не удалось понять. Для многих его появление и стремительный взлет стали сенсацией, но никак не для его тренеров — Виталия Сланова и Алика Тедеева. Их фирменный стиль — не засиживаться в любительском и после детской и юношеской лиг сразу переходить в профессиональную. Насколько это оправдано — ведутся споры. А Мурат крушил одного соперника за другим, причем предпочитая закончить бой заранее. Мне очень хотелось увидеть в деле этот талант. Но видеозаписи ничего не давали, поскольку тот не затягивал процесс, отправляя противников в нокаут. Воочию посмотреть его довелось во время боксерского праздника во Владикавказе, после того как тогдашний спикер нашего парламента Анатолий Бибилов великодушно отдал мне свой пропуск на бой. Поединок Гассиева с опытным профессионалом — этническим турком из Германии должен был стать этакой вишенкой на торте и завершить весь турнир. Разогрев сделал свое дело, главные фигуранты появились под музыку и под флагами. Народ, долгое время томившийся в ожидании этой битвы, замер и напрягся. Но Гассиев обманул все ожидания, послав на пол своего раскрученного противника уже через минуту после начала. Зрители, настроившиеся на увлекательное зрелище, были в недоумении, которое переросло в недовольство. Один из старых любителей бокса ворчал: «Столько времени ждал, с трудом попал в зал, и все вдруг закончилось. Нашему следовало хотя бы пару раундов потанцевать на ринге».

Вслед за этим у Мурата были и другие бои, самым кульминационным из которых стал поединок с легендарным и непобедимым Денисом Лебедевым. Он должен был дать ответ, кто в этом дивизионе главный и чего стоит новичок. Соперничество вызвало огромный интерес, собравший у экранов миллионы телезрителей. Бой был зрелищным и напряженным и закончился плотным ударом Мурата по печени противника. После этого заговорили о новом блюде «печень по-гассиевски». А для нового властителя боксерских дум были широко распахнуты все двери на пути к профессиональным вершинам.

Активным спортивным болельщиком я стал в самом юном возрасте, сам, как и все, посещая различные секции. Но для меня в приоритете всегда были футбол и вольная борьба. Но и бокс входил в орбиту повышенного интереса хотя бы потому, что этот вид спорта в Южной Осетии был весьма популярен, наши боксеры достойно представляли наш край на республиканском и союзном уровне, пользовались любовью и почтением народа. Да и среди моих друзей и знакомых были те, кто серьезно занимался этим видом спорта. Поэтому предложение поехать в Москву на финал впервые проводимого и так ожидаемого турнира я принял с радостью.

Надо сказать, финальная часть мероприятия была сильно разогрета четвертьфиналами и полуфиналами, где бойцы полностью выложились, показали высочайшее мастерство и бойцовский дух. Мурат пока разбирался с крепким поляком, а затем в последнем раунде нокаутом снес с ринга кубинца Дартикоса. Параллельным с Гассиевым курсом продвигался к финалу украинец Александр Усик. Становилось ясно, что к завершающему бою подошли самые сильные и достойные. Но вот кто победит — здесь мнения разошлись, хотя, судя по уже состоявшимся боям и послужным спискам боксеров, предпочтение отдавали нашему бойцу. Поговаривали, что многие наши земляки поставили все нажитое на его победу.

Сыновья мои подошли к своей задумке со всей основательностью. Билеты на бой были заказаны заранее, притом на хорошие места, то же касается транспортного вопроса. Загодя были сняты номера в звездной гостинице в шаговой близости от места боя. Мы с младшим вылетели из Владикавказа, а старший — из Сочи. Новая Москва с порога стала удивлять — это было вовсе не то, что я оставил. На выходе прибывших уже не атаковали орды «бомбил», пассажиров либо встречали, либо сами они по телефону заказывали себе такси. Неожиданно оказалось, что таксисты — это уже не лица славянской или кавказской национальности, а исключительно корейцы или среднеазиаты, которым знание города и русского языка прекрасно заменял навигатор. Путь к городу пролегал по многорядному и ярко освещенному шоссе, по обочинам которого высились уже не опостылевшие хрущевки, а современные башни. Попадая на знакомые по названиям проспекты и улицы, я что-то узнавал, кое-что нет. При этом вдруг оказалось, что вчерашние окраины сегодня уже стали центром.

Бой должен был проходить во дворце «Олимпийский». Этот комплекс был построен к московским Играм, и мне довелось быть здесь на соревнованиях боксеров и гимнастов. В то время подходы к нему со стороны проспекта Мира были совершенно свободными. Сейчас все подходы ко дворцу были плотно застроены зданиями самого разного назначения настолько, что самого центра и видно уже не было. Здесь же располагалась и наша гостиница, почему-то названная «Антик», где обслуга, так же как в случае с таксистами, перекрасилась в восточные тона. Здесь даже был индийский ресторан. К гостинице примыкало плоское разбросанное строение, которое называлось «Баварский пивной завод». И здесь действительно варили пиво, а посетителям действительно предлагалось не только баварское. На закуску шли не привычная сушеная рыба, а колбаски и сосиски самого разного наполнения. Это заведение точно не было правопреемником пивнушек, сюда мужики ходили с женами и детьми.

Боксерский праздник начинался в семь часов вечера. По программе предстоял долгий разогрев из мужских и женских поединков, а уже часов в одиннадцать предстоял главный бой. Мы пришли загодя, но к месту событий уже потоком продвигались толпы людей. Наших отличить в этом многолюдстве было легко. Они выделялись шумным поведением и наличием национальной символики и флагов. Было много знакомых. Все приветливо махали руками и показывали большой палец. В победе не сомневался никто.

Олимпийский центр со времени нашего последнего свидания сильно сдал, не было прежнего величия и помпезности. Стены обветшали, громадные окна помутнели, разнообразная реклама, пришпиленная по всему кругу, никак не украшала. Сильно удивило, что ни на подходах, ни у входа в комплекс не было ни одного (!) упоминания о том, что здесь предстоит знаменательное спортивное событие. Возможно, это стало результатом того, что после Олимпиады здесь какое-то время продолжали проводить спортивные мероприятия, но с приходом рынка новые хозяева решили, что это слишком затратно и стали проводить здесь различные ярмарки (ежегодная Московская книжная ярмарка в том числе), салоны, выставки. Некоторые помещения переоборудовали в офисы и торгово-питательные объекты. Сейчас даже находящаяся рядом главная в России мечеть выглядела куда более помпезно, не говоря уже о том, какое внимание ей отводится.

Наша компания состояла из десяти человек. Вокруг меня, аксакала, суетилась стайка сыновьих дружков. Меня усадили на почетное место, но зал заполнялся плохо, все готовили себя к главному бою и к разогревным поединкам никакого интереса не выказывали. Пожалуй, я один видел их все. В зале наблюдались непрерывные брожения, одни входили, другие уходили, менялись местами. Сопровождающую меня молодежь тоже колбасило. Наконец, извинившись, они умчались в какую-то близлежащую харчевню и явились только к главному событию.

Надо сказать, что в организационном плане все было просто безобразно. Об отсутствии афиши и надлежащей рекламы уже говорилось. Но и внутри все было немногим лучше. Обширное фойе заняли пункты питания и сувенирные лавки, где за значительную сумму можно было приобрести майки или бейсболки с логотипами Мурата Гассиева. Здесь же можно было сфотографироваться с фанерными героями встречи. Кондиционер включили только в последний момент. Сам зал оказался неприспособленным для соревнования такого масштаба. Ринг находился где-то в стороне и на самом дне. Даже мы, вроде сидящие на отборных местах, смотрели больше на громадные экраны, вывешенные по всему периметру, чем на сам ринг. Скандал случился даже в ВИП-зале. Зарезервированные места нагло заняли какие-то проходимцы. Обиженный Никита Михалков собирался даже уйти, но ему тут же нашли место.

Ближе к ночи зал заполнился, народ прибывал целыми группами. Были флаги, плакаты, транспаранты, дуделки и пищалки. Но народ вел себя вполне цивильно. Не было никакой даже самой никчемной заварушки. На нашей трибуне прямо под нами расположилась группа молодняка с флагами, которая яростно и непрерывно болела за Усика. На них даже словесно никто не огрызнулся, никто даже не предпринял попытки дать кому-то из них по репе, когда уже все закончилось.

Говорить о самом бое все равно что бередить раны, но пару слов сказать придется. Каждый из нас уже внутренне выстроил сценарий поединка. Но когда ожидаемое никак не соответствует действительности, то это настоящая трагедия, тяжелый удар. Когда исполнили гимн, прозвучал гонг и поединок начался, зал взревел. Первые раунды прошли в прощупывании друг друга. К середине матча никакой ясности не было. Более того, только один раунд можно было смело отнести в копилку Мурата. Зная его особенность прибавлять по ходу поединка, наши приговаривали: «Сейчас наш начнет, включится». Но произошло обратное — включился как раз Усик. Его преимущество росло прямо на глазах. Мурата будто подменили, наступление стало гаснуть, он перестал бить даже тогда, когда Усик раскрывался, а весь зал умолял врезать в свободную зону. Последние раунды — это сплошной кошмар, бушующий зал в недоумении затих, беспокоились только наши украинские соседи. Многие даже не стали ждать судейского вердикта и скорбно двигались в сторону выхода. Усик заслуженно победил, стал первым победителем этого престижнейшего турнира, завоевал Кубок Мухаммеда Али и стал богаче на миллион долларов.

После всех этих злоключений стали гадать: что, собственно, произошло? Что случилось с Муратом? В чем причина такого неожиданного, но очевидного поражения? Сам он распространяться по этому поводу не стал, ограничившись тем, что уступил по делу, следует извлечь уроки из произошедшего и двигаться дальше. Но вокруг этого уже успели выстроить самые фантастические конспирологические версии. Но все оказалось куда прозаичнее. Дело было в серьезной травме плеча Гассиева. Он это скрывал по молодости, полагая, что и так одолеет соперника. Почему промолчали тренеры и врачи, неясно до сих пор. О травме первым сказал дагестанский боксер, к штабу Мурата никакого касательства не имеющий, и непонятно, где он раздобыл эту инсайдерскую информацию. Но то, что она верна, стало ясно достаточно быстро, когда нашему спортсмену понадобилось длительное лечение и две серьезные операции за рубежом. Последовал продолжительный восстановительный период, облегчающие тренировки, выбор возможных противников на последующий матч. За это время он перешел в тяжелый вес, куда до него успел переместиться его недавний соперник Александр Усик. Провел несколько боев с боксерами пусть и со звучащими именами, но не из первой линии, которые, как и раньше, завершал первыми же акцентированными ударами.

Что касается Усика, то он победе в этом историческом матче был несказанно рад. И было чему: выиграл важнейший и не имеющий аналога турнир, победив выдающегося бойца, отобрав у него чемпионский пояс, став знаменитым и войдя в мировую боксерскую элиту. Как человек он оказался настоящим мужиком, не пошел по пути дешевой популярности. В меняющейся и агрессивно настроенной Украине из него хотели сделать икону, некий символ националистических устремлений, рупором оголтелой русофобии. Но он по этому сомнительному пути не пошел. Отказался от звания Героя Украины, сказал, что этим знаком надо отмечать тех, кто отличился на поле боя. Отказался участвовать в различных оголтелых акциях в качестве «свадебного генерала». Осудил раздел украинской православной церкви, сказав, что как истинно верующий будет всеми силами защищать старую, традиционную. Свою твердую позицию он только укрепил после потрясающей победы над британцем Энтони Джошуа на его же поле, отобрав у того аж три чемпионских пояса. После той впечатляющей победы на все заигрывания и предложения националистов отвечал достойно, не давая возможности пятнать свое имя. На вопрос, чей Крым, ответил, что он Божий. А затем и вовсе вознамерился повезти свои чемпионские награды на родину, в Севастополь, встретиться со своим первым тренером. Это сильно разозлило наследников Бандеры, ныне правящих бал в Незалежной, они решили предметно наказать отступника. Для начала перестали о нем говорить, внесли в карательные списки «Миротворца». Кое-кто даже предложил лишить его украинского гражданства. Но тот не желает подменять спорт политикой, а свои мнения и позиции не собирается подстраивать под чьи-то сиюминутные интересы. Свой глубокий вклад в истории мирового спорта он уже оставил и какие-то сомнительные подачки от преступно дорвавшихся до власти деятелей ему просто не нужны.

Теперь о нас, скорбно покидавших арену болельщиках Мурата Гассиева. У «Олимпийского» молча толпились мрачные и ничего не понимающие мужики. Был второй час ночи, но сразу разойтись не было никаких сил. Многие планировали провести остаток ночи в ресторанах и клубах, но сейчас об этом не могло быть и речи. Наконец я решил, что с меня, пожалуй, хватит, и отправился в гостиницу. Сыновья остались с друзьями и явились только к утру.

Я часто вспоминал потом те события, пережитые моменты и считаю, что, будь итог того злополучного поединка иным, это был бы счастливейший день для меня: Москва, любимые возмужавшие отпрыски, сдувающие с тебя каждую пылинку и испытывающие полный восторг, как и я, от каждого мгновения совместного общения, плюс победа, страстно желанная и такая близкая…

* * *

Утром Костя улетел к себе в Сухум, а нам с Аланом осталось полдня, чтобы попрощаться с российской столицей, чем мы постарались в полной мере воспользоваться. Следовало выбрать исходное место, интересное само по себе, к тому же находящееся поблизости от других достойных внимания объектов. И такое место нашлось. Много слышал о том, что в самом центре Москвы разбили парк «Зарядье», уникальный во всех отношениях. Никак не мог представить, как такое было возможно. Поэтому предложил поехать туда и убедиться в рукотворном чуде.

Таксист о «Зарядье» понятия не имел, приходилось показывать ему дорогу. На месте оказалось, что парк занял территорию снесенной гостиницы «Россия». Дизайнеры удивили своим профессионализмом. Втиснутые в строго ограниченное пространство, они развернули его за счет причудливого ландшафта, где ухоженные дорожки сменялись тропинками, на очередную горку надо было подняться, а затем спуститься с нее, попадая из одной реальности в другую. Больше всего народа толпилось на нависшей над Москвой-рекой смотровой площадке, полностью выполненной из стекла. Но лично на меня наиболее сильное впечатление произвело оформление парка. Здесь на небольшом клочке в условиях средних широт и континентального климата соседствовали растения почти всех климатических зон — от тундры до тропиков. Как это вообще удалось и каких трудов стоило создать условия для комфортного сосуществования столь разных представителей фауны, трудно даже представить. Понастроенные по необходимости открытые и крытые концертные площадки, многочисленные лотки с питанием и сувенирные лавки в целом картину не портили. Здесь же восстановили боярские и царские палаты, но вот заверения реставраторов, что так все и было несколько веков назад, оставим на их совести.

Отсюда ноги сами понесли на Красную площадь. Но это было уже совсем не то. Некогда пустынные пространства, на которых терялись скудные кучки людей и куда правильные родители приводили детей, чтобы услышать бой курантов и впечатлиться сменой караула у Мавзолея, превратились в скопище разношерстного народа. Среди них выделялись вездесущие китайцы, которые живо передвигались колоннами, не отставая от своего гида с флажком. Но это были уже не те китайцы — изнуренные, молчаливые и одинаково одетые, замученные постоянными зубрежками и скудным питанием. Отмеченные высокой честью учиться в СССР, они полностью углубились в процесс приобретения знаний, чтобы вскоре стать высококлассными специалистами и стоять у истоков «большого скачка», «культурной революции» и прочих китайских политико-экономических чудес. Новые китайцы оказались шумливыми, всегда позитивно настроенными. Очень радовались любому подарку, будь то простой значок или пионерский галстук. А вопросы задавались одни и те же: «Где здесь туалет?» и «Где здесь вай-фай?»

На площади появились какие-то временные постройки, эстрады, непременные открытые кафешки, что величавости и красочности самому сердцу страны вовсе не прибавляли. Оставалась надежда на ГУМ, но и здесь все поменялось. На входе появились арочные металлодетекторы с охранниками. Почудилось, что откуда-то доносится аромат кофе и вареной колбасы, но это были скорее фантомные запахи. Поражало безлюдье, покупатели шарахались друг от друга, а в светящихся стеклянных коробочках томились полусонные красавицы-продавщицы. Если раньше здесь терялись, а потом встречались «в центре ГУМа у фонтана», то теперь здесь негде затеряться. Причины людского дефицита в некогда предельно насыщенном торговом центре вполне понятны. В былые времена все прибывшие в столицу отмечались в ГУМе, где в эпоху тотального дефицита, потратив изрядное время, можно было хоть что-то урвать, отстояв наэлектризованную и враждебно настроенную очередь. Сейчас приезжие, для экономии того же времени, сразу отправляются на торговые рынки, щедро разбросанные по всей Москве. Бедняки и средний класс в ГУМ не ходят из-за неприличной дороговизны, а у богатеньких есть свои прикормленные точки отоваривания, так что гумовские бутики им конкуренцию не могут составить.

Ходили по бесконечным рядам, фотографировались на переходных мостиках. Поглядывали на ценники: я ими возмущался, а Алан снисходительно улыбался. Когда я заметил, что сумма, за которую здесь можно купить велосипед, соответствует цене подержанного, но находящегося на ходу автомобиля, тот сказал, что это, в общем-то, дешево, а элитные велобайки стоят на два порядка выше. На выходе столкнулись со стайкой все тех же китайцев. Что-либо приобрести здесь они и не думали. Сюда их заводили уставшие экскурсоводы, чтобы согреться зимой и отдышаться летом.

Во время чемпионата мира по футболу в 2018 году по телевизору часто показывали Никольскую улицу, густо обвешанную гирляндами ламп и бурлящую разноязыкими и карнавально настроенными болельщиками из разных стран. Все не мог понять, где это притягательное место находится. Оказалось, это в прошлом улица Свердлова, не самая длинная, начинающаяся от того же ГУМа и выходящая на площадь Дзержинского (Лубянская площадь). Прошлись по этому фанатскому маршруту, спустились к истокам улицы Горького (ныне Тверская). По ходу пообедали в некой таверне, где даже туалеты были нашпигованы предметами советского времени: флаги, вымпелы, плакаты, газеты, телефоны с вертушками, патефоны, пленочные фотоаппараты и т. д. Официанты тоже были одеты в соответствующую тому времени униформу, и даже цены блюд были вполне демократичные. Удовлетворенные теплым и вкусным приемом, отправились в аэропорт, где нас уже ждал самолет, на котором в Осетию возвращались разочарованные, но все же оптимистичные любители бокса.

* * *

Надо полагать, что мое поведение в Москве, настроение и готовность во всем поучаствовать произвело на моих сыновей самое благоприятное впечатление. Я вообще по натуре неприхотлив, не капризничаю, не требую каких-то преференций или особого отношения. Пытаюсь ко всему относиться позитивно, радуясь всему мало-мальски привлекательному. Мне кажется, что в общении со мной молодежь не чувствует особой разницы в возрасте (и это еще при том, что среди моих друзей были и есть люди, годящиеся мне в отцы). Да и мои физические кондиции отпрысков моих порадовали. Они говорили, что не ожидали от предка такой прыти — я преодолевал с ними многокилометровые пешие маршруты, не выказывая усталости и не требуя отдыха. Шесть часов спокойно отсидел в душном зале. Да и в пище, следуя одной из доблестей нартов, был, как и всегда, весьма умерен.

Такое примерное поведение с моей стороны и бросающееся в глаза довольство на лице вместе с их собственным набором положительных эмоций привели к идее все повторить. Место действия все то же — Москва. Повод — нечто представляющее особенный и непреходящий интерес объекта. Спортивную составляющую, во избежание нежелательных результатов, отмели сразу. Но Москва не была бы Москвой, если бы постоянно не подогревала интерес к себе, то и дело устраивая у себя действа, которые вызывают всеобщий интерес, нередко становясь знаковыми, надолго запоминающимися. Вообще-то, я натура увлекающаяся, меня многое интересует. Некоторые никак не могут понять, для чего я проявляю интерес к вещам, которые меня вообще не касаются. Меня может привлечь конференция, где обсуждаются самые разные проблемы, какая-то необычная выставка, тот же Московский кинофестиваль или Московская книжная ярмарка и прочее, выходящее за рамки обыденного.

Сыновьям хорошо известны мои музыкальные предпочтения, и они их полностью одобряют. Мой переход из детства в следующие возрастные категории совпал с расцветом и мировой гегемонией битлов. Их распад я воспринимал как трагедию. Продолжить их путь или подражать им было никому не дано. Но и мне надо было определиться с новыми приоритетами. Ими без колебаний стали исполнители хард-рока, и прежде всего четыре супергруппы: Deep Purple, Pink Floyd, Led Zeppelin и Uriah Heep. Ни одна из них ничем не походила на великолепную ливерпульскую четверку, да и такой цели они никогда не ставили — все шли своим путем, многого добились, обрели преданных почитателей. Но главное, они не хотели стоять на месте, двигались вперед, искали новые формы, осуществляли революционные прорывы. К сожалению, дальше все пошло на спад. Появлялись новые коллективы и исполнители, которые пытались удержаться на установленном их предшественниками уровне, но не смогли. А дальше и вовсе пошла полная деградация. На смену классическому року пришли диско, попса, рэп и прочие новомодные музыкальные сорняки. Уверен, что рэп и попса — это Божья кара за то, что мы предали настоящую музыку, которую называют еще и классической.

Постаревшие меломаны продолжают крутить записи сорока- пятидесятилетней давности, хранят раритетные винилы. Правда, некоторые группы не захотели капитулировать и решили творить и продолжать концертную деятельность, пока ноги стоят и гитара из рук не падает. Понятно, что резоны у такой живучести есть. Сами музыканты прекрасно знают, что их вершина давно пройдена, удивить чем-то новым нереально. Но выезжать можно на добытом имени, проводя доходные турне, имея какую-то прибыль от новых дисков и все еще получая драйв от сцены и беснующихся фанатов.

По этому пути пошли те же Deep Purple, практически ровесники битлов. Не смутило, что одни из первого состава умерли, другие просто ушли. Иногда на сцену выходят один или два старожила, остальных замещают более молодые исполнители. На этот раз планировали появиться на сцене старожилы из классического состава — вокалист и гитарист Иэн Гиллан и барабанщик Иэн Пейс. Остальные либо померли, либо отошли от дел. Но остались их потрясающие хиты, которые все еще заводят публику. Удивительно, что Rolling Stones и Пол Маккартни (этот вообще выпустил в 2021 году новый альбом и заявил, что намерен выступать до 100 лет. Некий геронто-рок), которые подкатили к восьмому десятку, все еще вызывают повышенный интерес, на их концертах всегда аншлаги. А тут еще культовый шведский квартет ABBA, который объявил о воссоединении через сорок лет разлуки. А это значит только одно: в свое время они посадили семя, которое пустило глубокие корни.

В СССР/России Deep Purple были раз пять и с неизменным успехом выступали на самых разных площадках, включая стадионы. Вообще настало время, чтобы развеять ложный миф предшественников нынешней оппозиции — диссидентов о том, что советская цензура не пропускала в страну «истинные шедевры» западной культуры. Но когда порушили все стены и сорвали все занавеси, оказалось, что все стоящее было переведено и дошло до наших читателей, продублировано и показано нашим кинозрителям. А о выставках западных мастеров и говорить не приходится.

В маршрут своего очередного мирового турне Deep Purple включили и Москву и наметили концерт на конец мая 2021 года, о чем было объявлено задолго до начала самой серии концертов. Узнав об этом, сыновья решили выкатить мне очередной потрясающий презент: билеты на концерт легендарной группы. Как всегда, подготовились основательно: загодя забронировали билеты на самолет и номера в гостинице. Мне оставалось только ждать и готовиться. И я готовился: выкачал все возможное из интернета, переслушал все доступные записи.

Чем ближе становилась заветная дата, тем больше усиливались сомнения в том, что концерт вообще состоится — коронавирус крепчал. Мои самые худшие предположения, к великому сожалению, оправдались. Ближе к намеченному времени было объявлено, что из-за пандемии выступление переносится на год. Становилось понятно, что поездка не состоится. Но другого мнения были сыновья. Мол, билеты на самолет оплачены, гостиничные номера заказаны. Почему бы просто не прошвырнуться в Белокаменную, погулять там несколько дней, повидаться с друзьями и близкими, а вместо британских хард-рокеров посетить концерты других исполнителей, побывать на всяких разных культурных мероприятиях, которым в Москве нет конца.

Сказано — сделано. Отправились в российскую столицу «просто так». Правда, в последний момент мой старший сын сказал, что раз нет концерта, то и он повременит. Но к тому времени «процесс пошел». О всех перипетиях нашего пребывания в Москве мной сделаны развернутые записи со всеми подробностями. Поэтому проведу некий литературный эксперимент: включу в этот многостраничный опус в качестве отдельной главы вполне самостоятельный беллетристический элемент, нечто вроде дневниковой записи. Посмотрим, что из этого выйдет.

* * *

Итак, концерт перенесли на год, полагая, что, как в сказке Насреддина, или исполнители помрут, или зрители сдохнут, ведь и тем, и другим — уже «с ярмарки». Поездка в Москву состоялась, несмотря на мои фантомные опасения, что «будет не то». Оказалось, на «то» и следовало поглазеть.

Сын Алан вылетел в Москву загодя и должен был встречать меня в аэропорту.

Перед вылетом я прочел свой гороскоп: «Будьте бдительны. На ваше место наметился кто-то другой». Пророчество не сбылось: на мое посадочное место никто не покушался. Уже в аэропорту начал читать книгу Евгения Сатановского «Записные книжки дурака». Весь полет продолжал читать. Встретилось там следующее четверостишие:

Если ты в полете сдохнешь,

Наш родной «Аэрофлот»

Ни на что не поскупится —

Похоронит за свой счет.

Живем в шикарной гостинице «Мэриотт» в самом сердце Москвы на Петровке. Перед заселением сфотографировался на фоне самой гостиницы, а затем на фоне стоящей напротив Генпрокуратуры. Над фотографией надпишу: «Готов за все полученные удовольствия ответить по всей строгости закона».

Заселившись, полтора часа приводили себя в порядок, затем пошли осваивать окрестности. Полно народа. Видимо, тусовки здесь продолжаются за полночь. Много уличных музыкантов, вполне приличных. И вся эта праздничная обстановка рядом с Лубянской площадью и Генпрокуратурой.

Вернулись в отель, я расположился отдыхать, а Алан ушел на ночные бдения с соседом Костей. Вернулся он в третьем часу и разбудил меня телефонным звонком (наконец-то пригодился). Говорит, что не может открыть дверь ключом, а на стук никто не реагирует. Оказалось, что он спросонья высадился на другом этаже и тщетно ломился в чужую дверь. На прощанье спросил меня, когда подъем. Я ответил, когда выспимся, в принципе можно дрыхнуть и до десяти. Он сказал, что дрыхнуть я буду дома, а здесь каждая минута должна быть наполнена содержанием. Я робко заметил, что вообще-то просыпаюсь достаточно рано, но Алан отрезал, что поставит будильник, чтобы у кого-то и сомнений не было. Будильник зазвонил в пять часов утра, но мы дружно его проигнорировали. А уже в восемь пробуждение состоялось естественным путем.

Завтракали в «Хлебе насущном» в Камергерском переулке (прислушайтесь, как звучит). Я съел глазунью из трех яиц с колбасками. А когда принялся за миндальный круассан с чаем, к нашей трапезе присоединились два бойких воробья. Шиканье и угрозу кулаком они начисто проигнорировали и норовили урвать кусок побольше, что иногда получалось.

Вернувшись, занялись приведением в порядок своего быта.

Тут надо отметить главное: все хозяйственные заботы взял на себя Алан и справлялся с ними образцово. Он гладил, стирал, убирал номер и каждые два часа согласно предписанию проветривал помещение. Кроме того, он контролировал, как я расходую шампунь и мыло и не пытаюсь ли тишком вытирать ноги полотенцем для рук.

Но на этом его подвижничество не оканчивается. Он взял на себя бремя выгуливать и вовремя кормить меня, что сразу дало результат. Меня регулярно, как в фильме «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», взвешивали. В кино директор пионерлагеря Дынин таким образом контролировал, насколько в благополучии находятся его подопечные. На входе я дал 75,4 кг, а уже к утру следующего дня порадовал Алана показателем 76,1 кг.

На Старом Арбате встретились с Котэ — братом моей супруги, долго радовались друг другу, что наводняющими улицу ротозеями воспринималось как очередной местный аттракцион. Планировал освоить оба Арбата в два приема, удалось за один. Кое-что осталось на месте (пивбар «Валдай», кафе «Метелица», Дом книги, кинотеатры «Октябрь» и «Художественный»), но многое ушло («Военторг», ресторан «Прага», магазин «Мелодия», Дом моды, салон красоты).

Вечер завершился феерически. Мы посетили джаз-клуб Алексея Козлова. Сюда собираются истинные любители этого направления, и каждый день выдается новая программа. Причем концерты идут сразу на трех уровнях. Абы кого сюда не пригласят, надо уже как-то интересно прозвучать. При этом здесь молодым предоставляется возможность заявить о себе и даже слегка подзаработать.

Публика сидит за столиками и, наслаждаясь звуками джаза, пьет пиво и закусывает. При входе нас закольцевали — видимо, для того, чтобы мы, одурев от музыки и пива, не потеряли друг друга. Алан заказал что-то немыслимое. Поначалу он накормил меня сырым мясом, а затем последовало ассорти из всего, что сочетается с пивом. Мне заказали светлое, что сразу напомнило о продукции цхинвальского пивзавода советских времен из шестого танка.

Впечатления от клуба Козлова такие, что выплескивает на другой день. Программа на 26 мая состояла из нескольких выступлений, мы выбрали два из них. Пока выступил квартет Романа Плотникова (альт-саксофон, ударные, клавишные, контрабас — он сам). Довольно профессиональный состав, к тому же исполняющий свои же вещи. Но настоящий драйв наступил потом, когда баритон — саксофонист Павел Тимофеев собрал «Ураганный джем». Он собрал настоящих профи, которые играли на всем, включая пустые бутылки. Было много удивительных сочетаний. Например, соло дуэта из губной гармошки и продольной флейты.

Но гвоздем программы стало выступление пианиста, а вернее, его солирование. Его представили как Родригес. Я подумал, что это псевдоним, и подошел к нему, когда он закончил выступление. Вблизи оказалось, что это толстый очкастый, уже немолодой латинос. По-русски он знал только «спасибо». Благо был переводчик, который сказал маэстро, что я преодолел 2000 км, чтобы только услышать его выступление. Началось братание.

Атмосфера в клубе была соответствующая. Многие знали друг друга. Иные, возможно, посещали его постоянно. Было много молодежи. Одна супружеская пара пришла с двухлетней девочкой и просидела до полуночи. Ребенок ходил по залу, орал и грыз спинки кресел. Среди всех выделялся я — своей белой гривой и вызывающе красной рубахой.

На все мои телефонные звонки друзьям и знакомым внятно откликнулся только мой друг и одноклассник Толик Чехоев — бывший первый секретарь обкома партии Южной Осетии и депутат Государственной Думы РФ. Он в приказном тоне потребовал меня к себе в коттеджный поселок «Крекшино». Это резервация для богатеньких. Толик продал свою депутатскую квартиру в Крылатском и купил участок с каркасом, который за восемь лет довел до совершенства. Двухэтажная фазенда со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами. Автономное питание (вода, свет, продукты) на случай атомной войны. Двор образцовый, настоящее раздолье для детей.

Но главное богатство — дети, а внуков уже аж восемь. Одна дочь живет в Париже, другая в Вене, где замужем за герцогом и владельцем банков. Теперь Толик, который всю жизнь провел в бараках, в качестве тестя принят в герцогских апартаментах.

Сегодня почетный пенсионер утопает в благах, в особняке с узбекской обслугой и громадной восточно-европейской овчаркой.

Стол накрывали во дворе рядом с гостевым домиком (три комнаты, сауна, винный погреб), и выставлено было столько, что целой ораве не осилить. Мне было предложено пить односолодовое ирландское виски двенадцатилетней выдержки. Подсказали, что за бутыль (которую я за неимением соперников в одиночестве и оприходовал) можно купить три ящика отборного армянского коньяка. Толик говорил о своей тяжкой доле, и от реплик я был избавлен, что благостно отражалось на моей пищевой концентрации. Домой вез меня личный водитель по имени Фархад. С собой мне отправили некую бутыль с марочным виски, которая Алана очень обрадовала. Он ее сразу приватизировал, определив ценовой ориентир в 15 тысяч рублей.

Стали медленно выдыхаться. Прогулки по двадцать тысяч шагов (по хронометру Алана) даром не даются. Впрочем, шагать я был готов, но от вчерашнего солодового напитка я находился в каком-то странном полусонном состоянии. Алан был в таком же положении. Спали до 10 часов. Завтракать поехали в торговый центр «Атриум» у Курского вокзала. Съел куриный суп-лапшу и домашние котлетки. Здесь же купили мне брюки и рубашку-поло. Алан приобрел для себя клевые кетасы и очередную рубаху. После отдыха прошли по исхоженным тропам. Ужинали в кафе «Чехов». Оно знаменито своей дороговизной и тем, что, когда мочишься в писуар, начинают петь соловьи. Кухня здесь действительно классная. Я наконец дорвался до бефстроганов с грибами. Алан выбрал пельмени «по-губернаторски» в бульоне. Запивали фирменным лимонадом, настоянным… на огурцах. Я хотел в стабильной обстановке послушать одну темпераментную уличную исполнительницу. Но ее на месте не оказалось, а искать ей замену не было желания.

Но день этим не закончился. Отсутствие Алана подвигло на собственную инициативу. Мы все время ходили мимо ресторана «Большой». Хотелось зайти в надежде встретиться с Туганом Сохиевым, Махаром Вазиевым или, на худой конец, Владимиром Уриным. Напоследок посетил этот эстетско-кулинарный центр, но не для того, чтобы поесть, а просто оглядеться. Предположения насчет гламурности и вычурности подтвердились. А уличные исполнители прежнего драйва не доставили.

Что в итоге. Не удалось спуститься в метро, где последний раз был более сорока лет назад. Хотел побывать на ВДНХ и Воробьиных горах. Но взамен плотно истоптал самое сердце Москвы: Петровку, Дмитриевку, Кузнецкий мост, Столешников и Камергерский переулки, нижнюю часть Тверской-Ямской. Было желание пойти в кино. Но «Россия» и «Октябрь» кино не крутят, а «Ударника» попросту нет. Можно было пойти в «Художественный», но это особая спецоперация.

Ужасная подробность: на выходе вешу 79,1 кг. Кошмар и страшный мрак!

Несколько общих замечаний.

1. За время моих внемосковских каникул город полностью изменился. Чисто внешне — разительно.

Исторические здания никуда не делись, включая Кремль и Собор Василия Блаженного, но появилось много ультрасовременных небоскребов. Хрущевки удалось извести как класс, а на их месте возвели радующие глаз высотки. В подъезд, чтобы выпить портвейна или справить нужду, уже не попадешь. Если нет консьержа, то в наличии домофон, кодированная дверь и камера видеонаблюдения.

2. Сильно стал меняться национальный состав москвичей. В мою бытность столицу осваивали кавказцы, и там им очевидно нравилось. Многие из них помимо торговли рвались в таксисты. Незнание улиц города нисколько их не смущало, они нагло предлагали пассажиру самому чертить маршрут. Ну а если и здесь не сложилось, то начинали затяжные консультации с постовыми и случайными прохожими.

Сейчас в Москву устремились выходцы из Средней Азии. Они, как оказалось, не только строят дома, метут улицы и работают обслугой, но, опять же, ринулись в таксисты. Знание языка должно соответствовать минимуму для общения с пассажиром. Ездят строго по подсказкам навигатора. Но, когда этот капризный прибор начинает чудить, возникают проблемы. Один такой водила оказался полностью беззащитен, когда навигатор стал «фантазировать». Он долго возил нас по Москве и в итоге привез на то место, откуда мы, к его полному удивлению и нашему глубокому негодованию, стартовали.

Китайцы никуда не делись. Правда, это уже не зачуханные, изнуренные учебой тени, а веселые стайки туристов, бурно радующиеся любому подарку, вплоть до значка.

Много индусов и дев в хиджабах. Кавказцы успели в массе мимикрировать. Цыгане тоже присутствуют, но стали шифроваться. Если раньше эти блуждающие стаи выделялись цветастыми юбками, блузами и гирляндами бус, то теперь это люди ухоженные, дамы их уже не окружены снующей детворой. Но от своих повадок они не отошли. Прямо перед гостиницей подошли к нам две особы средних лет и спросили, как пройти к ЦУМу. Получив ответ, предложили погадать. Для затравки мне предсказали, что доживу до 96 лет и не создам беспокойства детям и внукам. Алану сказали, что этот год для него решающий и надо будет делать выбор. Тот вместо требуемого гонорара в пять тысяч рублей, оценил пророчества в сторублевку.

3. Общепит — особый разговор. Раньше народ шел в некие пирожочные, чебуречные, пельменные, рюмочные, пивнушки, всякие столовые и безликие кафе. В них хозяйничали толстые, прибитые жизнью тетки, усталые от набегов бухариков, и были вечно чем-то недовольны, готовые в любой момент сорваться на скандал. Были и рестораны разной классности, но попасть в них на излете дня можно было, лишь отстояв очередь. А в пивную «Валдай» попадали только после того, как тишком впаривали «халдею» червонец. В конце 70-х — начале 80-х появились в Москве первые пиццерии и «Макдоналдсы», вызывавшие известный ажиотаж: всем хотелось окунуться «в заграницу».

Сейчас далеко ходить уже никуда не надо. Заведения, где можно утолить свои гастрономические пристрастия, практически на каждом шагу, причем на любой вкус и самой разной ценовой нагрузки. В отдельные места упорно приглашают экзотического вида зазывалы, часто из числа африканцев. А в закромах хозяйничают ушлые, определенно настроенные ребята, которые искренне полагают, что нынешняя работа только стартовая площадка к быстрой и благополучной карьере.

Много всяких других необычных впечатлений, которые еще предстоит осмыслить, подвергнуть анализу и красочно описать.

Было бы время… и желание.

Два моих последних визита в Москву в корне отличались от всех предыдущих по всем параметрам. По задумке, содержанию и насыщенности их можно назвать презент-турами, которые устроили для меня сыновья. Оказавшись в эпицентре подобного фе­ерического десанта, должен со всей ответственностью заявить, что такая разновидность выездного досуга самая богатая на сюрпризы, эмоционально подогретая, когда в режиме блица одно перетекает в другое и никогда не знаешь, что там за углом. Уверен, что именно такие встряски нужны нам, старикам. Они возвращают в молодое прошлое, вбрасывают адреналин в кровь, доводят настроение до пикового состояния, а в сумме — продлевают нам жизнь, причем в активной ее фазе.

Казалось бы, все пошло не по плану, ожидания не оправдались — Гассиев проиграл, а ветераны хард-рока и вовсе не приехали. Но ребята меня успокаивали, говорили, что главные победы Мурата еще впереди, а они спокойно могут организовать посещение любого крупного спортивного соревнования, будь то футбольный матч или борцовский турнир. А концерт Deep Purple никто не отменял, его просто перенесли на следующее лето, когда вирус окончательно и бесповоротно победят. «Так что, — говорили они, — наши планы в силе и ничто не мешает вернуться через год, благо и билеты уже заказаны».

Но ведь не это главное. Концерты, турниры и выставки будут всегда, и, надеюсь, мой живой интерес к этому не пропадет. Совсем другое и многим важнее — минуты общения с моими детьми, которые уже не дети. Со временем цена им только возрастет, о чем узнаем с опозданием… И неважно, где мы будем пересекаться — в Цхинвале, Владикавказе, Сухуме или других городах и весях. А если это будет Москва, то кто бы возражал.

Москва, готовься! Удиви нас! Мы уже идем!