Стихи
Муза
Я слышу чей-то шепот…
— Ты ко мне ли
Идешь из мглы веков и мрака бездн?
В тунике, вышиванке ли, шинели,
Через чужие книги и постели,
Сквозь Фивы, Вавилон или Хорезм?..
С кровавой розой, взором Карменситы
Стоишь, корсажем черным сжавши стан.
Запела горьким голосом Халиды,
И отдал я стихи за плеч граниты.
А сердце за печаль твою отдам.
Явилась вновь мою настроить память?
Зажать лады, заговорить струну?..
Нет, полно! Я устал с тобой шаманить…
Зачем-то невостребованно славить
Мидаграбина синюю луну!
Ты рождена для хладного разврата
Души, освобожденной ото дня…
Но… где ты, Муза моря и заката,
Приявшая Вергилия, Декарта,
Буонарроти, Байрона, меня?
Гордая Агунда
Как мне простить тебя, покуда
Восходит месяц, сердце бьется,
Рассвет пылает, день смеется,
Агунда, гордая Агунда?
Вмиг разлюблю и позабуду
Других, с которыми был близок,
Поэток, странниц, одалисок,
Агунда, гордая Агунда.
Алана взором, кличем гунна
Я призову тебя со спесью
Моих вершин, моих созвездий:
«Агунда, гордая Агунда!»
У нас в горах темнеет рано,
Но там ни суеты, ни гуда,
Ни слез вельмож, ни лжи тирана.
Агунда, гордая Агунда…
Ты губы отвела, как будто
Мой поцелуй о них обжегся.
И симд ресниц твоих сошелся,
Агунда, горькая Агунда.
Туманной дымкою окутан
Твой образ нартовский и юный…
Вот сердца котелок чугунный
Клокочет: «Гордая Агунда…»
Алена в октябре спала
Алена в октябре спала,
Дрожали лужи на асфальте,
И горы хмурились в базальте,
И осень пасмурной слыла.
Владикавказ еще был тих.
Он потирал глаза, терзался,
Он просыпаться сомневался
В дремотной неге выходных.
А я не спал, я на заре
Растормошил былые вирши
И мысли Гегеля и Ницше…
Спала Алена в октябре.
А осень чувствами цвела.
Но мне теперь влюбляться поздно…
На этом воздухе промозглом —
До поцелуев и бухла,
До праздности, до болтовни
Пустой. До легкости, до лести,
До губ твоих, до страсти в жесте.
До горечи. До О-се-нИ!
Мне тяжело, что я учтив,
Что я поэт, что, преломив
Пейзажа перспективу злую,
Не ухмыляюсь, не целую,
Не трепещу, срывая лиф.
Спала Алена, сон был свеж.
Как от ее покойных вежд
Благоуханье вилось длинно.
Самонадеянно, невинно.
В час лицемеров и невежд.
* * *
Сикейрос смотрит в будущее из
Осенних хризантем, по ставням изб
Лучом предсмертным пробежалось лето,
И краски расплескало по двору
Последние. И если я умру —
Не будет у Осетии поэта.
Никто другой не сможет под луной
Твоей косы касаться смоляной.
Никто, мое страданье и отрада,
Не станет с минарета чувств своих
Спускаться к рифмам, искупая стих
Спасительный, как влага Рокнабада.
У Мусаллы, в садах ее святых,
Я видел одинокие цветы,
В них жизнь текла горда и безупречна…
Но и они увяли. Оглянись…
Так Бог нам говорит: «Конечна жизнь».
И красота. Но милость бесконечна.
Вот ранний полумесяц смотрит вниз
На рощу облетевшую. Хафиз
За родинку турчанки дал награду…
Так я теперь за благосклонный взгляд
Отдам Камунта, Дунта, Галиат
И Цея ледниковую прохладу.
* * *
Вовсю зима, а снега не нашлось
Для старой черепицы. Мне пришлось
Придумать календарь иной природы —
Природы сердца моего. Ни дня,
Ни женщины, ни месяца, ни года
Я без тебя не мог, ты — без меня.
Вот так несешь любовь свою, бредешь
По улицам кокоток и бретёрш,
И возраст Байрона невыразимый
Расписывает страстною рукой
Мой мадригал, лета мои и зимы
Бесснежные над буйною рекой.
Все врут поэты, будто связь в распад
Идет от неуместных эскапад.
Я столько роз дарил, что мне не спится
От лепестков карминовой тоски.
Блажен, кто их шипов не убоится.
Дай руку мне, но не давай руки…
Замшелых слов поклажа нелегка
Для вызова, таланта и броска.
Другою страстью разум мой загублен.
Чужим огнем пылает мой очаг.
Молю о снеге. Холода загуглю.
Не будет снега… Снег в твоих очах.
* * *
А ветр не утихал над городским
Пейзажем. Верно, город жаждал снега,
Поэт писал печальные стихи,
Глядел в окно, и отражалось небо
Беззвездное в стекле его зрачка,
Смеялась память над любовью прежней,
Когда сады дурманили черешней.
Но ныне тек январь, январь пока
Не отпускал души его корсет.
Он твердою рукой держал за горло.
Но голос вырывался зло и гордо
И повторялось: «Разве я поэт?!.»
И отзывалось: «А поэт ли ты?..»
Сомнений послепраздничное бремя
Душило. И январь, весной беременный,
Бросал под строки белые листы
Ночей-бессонниц. Ветр не утихал.
Чай имбирем горчил. Владикавказский
Проспект мерцал огнями, будто в сказке.
И ты опять пришла к моим стихам.
Блаженно древо… Камень попрекни
в блаженстве —
Он строки моей блаженней,
Босого старца, тысячи саженей
Дороги, уходящей вдоль реки.
Блаженна плоть твоя,
Мой некролог диктующая
В мареве истомы.
Твои сосцы, и локоны, и стоны —
Вьюнок. Надежды скошенный вьюнок.
Песнь песней мотыльки слагали… Страх
И ворожба срывали плен сургучный,
Окутывали. Звезды на губах
В созвездьях страсти прятались беззвучно.
Блаженно все, что живо. Но куда
Блаженнее, что жизни было близко:
Кобанский камень, терская вода,
Весенний снег в подножье обелиска.
Светило утекло за горизонт,
Округа фонарями зарыжела.
И ночь в мой склеп улиткою ползет,
И я беру перо — оно блаженно.