Рассказы
Бюветница
Зоя бьет расческой каштановый хвост, изо рта торчит кусок серого, как школьная тряпка, хлеба. Зоя убежала с ним из столовой, ничего не поев, лишь бы успеть в палату до конца ужина. Она заканчивает расчесываться и пропихивает в рот хлебный огрызок, быстро и с силой жует. Придумывает шутку, что покормила себя, как собаку.
В кармане джинсов вздрагивает телефон. Сообщение от мамы: «Ау». Зоя открывает чат и видит, что не отвечала почти полчаса. Блин. Нажимает на значок, чтобы записать кружок, но вспоминает про прыщ на подбородке, отменяет кружок и диктует голосовое сообщение:
«Мам, привет, прости, все нормально, не играю я в баскетбол, можешь не спрашивать каждый раз. Ем прекрасно, сегодня было жаркое со свининой и чизкейк».
Зоя гадает, распознает ли мама иронию. Достает пудреницу и лупит лицо засаленным спонжем. Открывает чат с Катей: она не в сети уже час. Записывает кружок для Кати:
«Хай, Катя! Смотри, какой я купила чокер за 50 рублей. И нарисовала стрелки, почти как у тебя, но кривые. Ты обещала мне туториал, кстати. Как дела? Че делаешь? Сильно занята?»
Зоя надевает легкую куртку, хотя можно уже и без нее. Левая сторона куртки оттягивается из-за предмета во внутреннем кармане. Зоя побоялась класть в боковой, чтобы не выпал. Из-за хромоты Зоя теперь многое меняет, даже неочевидное. Выходит из палаты и видит, что на посту охраны никого нет: тетя Люба опять объелась и спит.
«Кстати, Катя, обещала показать тебе свой детский санаторий, называется “Источник”. Вот, смотри. “Источник депрессии”, я думаю. Ха-ха».
Зоя спешит прочь от санатория. Снова пишет мама, спрашивает, точно ли Зоя хорошо ест и соблюдает покой. Мама хочет целыми днями задавать одни и те же вопросы. А внутри Зои уже полчаса дрожат и толкаются все органы, сердце хочет вылезти через горло. Говорить маме, что занята, бессмысленно. Мама не признает Зоиных дел.
«Мам, я точно поела и не тренировалась. Эм… а как там папа, кстати? Виделись с ним на выходных?»
Теперь мама не будет писать пару часов, а о последствиях Зоя думать не хочет. Садится на лавку, раскручивает белые веревки наушников: достает их, только когда никого нет рядом, у всех уже давно беспроводные. Музыка вбивается в уши и делает еще хуже Зоиным внутренностям. Такого дерганья не было с тех пор, как с Зоей говорил тот врач. Зоя видит гигантскую бюветницу, сделанную из искусственной травы. Выключает музыку.
«Катя, смотри, короче, вот такую фигню поставили в парке. Знаешь, что это такое? Не могу, уродство же вообще».
Кати нет в сети два часа. Иногда она сидит на серьезных встречах и не может отвечать. Вообще Катя частенько пропадает из-за работы, что грустно. Зоя открывает архив чатов. Чат сборов, чат других сборов, чат команды, чат соревнований, чат, где обсуждают тренера. Почти в каждом по сотне новых сообщений. Зоя выходит из архива и чувствует, как все мышцы пульсируют и вот-вот заставят ее конечности плясать. Открывает чат их смены в детском санатории, там находит Вышел Покурить. Смелый ник, но дурацкий. Зоя улыбается Вышел Покурить. Открывает их чат, которого, по сути, нет, потому что он пустой. А что, если взять и записать…
«Мам, слушай, а что мелкой подарить, подскажешь? Что-то не могу придумать».
Прослушала, но молчит. Все-таки Зое не по себе, когда мама так делает. Зоины ноги уже пляшут сами собой, даже больная. Зубы подминают нижнюю губу. Невозможно сидеть, можно только идти и говорить, идти и говорить. Зоя встает и продвигается по маленькой курортной площади, а по пути записывает новый кружок. Видит нескольких мальчиков-подростков, отменяет кружок и замедляется, чтобы скрыть хромоту. Парни проходят мимо, Зоя ускоряется.
«Ну короче, у нас тут скоро дискотека, не знаю, идти ли. И в чем пойти, кстати? Как думаешь? Тут девчонки такие, блин, наряжаются, как двадцатилетние женщины. Фу, бесят. Думаешь, для чего это? Чтобы парням нравиться? А парням такое нравится вообще? У вас так тоже было после революции, или когда ты там родилась?»
Зоя представляет, как Катя пишет: «Мне даже еще не 30!!!!!!!!» Катя часто ставит много восклицательных знаков. Их родственные связи заковыристы, но считается, что Катя типа тетя. Зоя подходит к маленькому легкому зданию с колоннами и заходит внутрь. Решает сначала присмотреться: вроде бы никого нет, точнее, есть, но все старые. То есть никто ее не увидит. Зоя осторожно вынимает из внутреннего кармана куртки бюветницу. Она маленькая, ярко-голубая и блестящая, по ее плоским бокам, ручке и носику вьются серебристые цветы.
«Блин, ха-ха, смотри, что мне подарили. Бюветницу! Они тут везде, блин. Этот человек, который подарил, он, наверное, думает, что мне сто лет, прям как тебе. Вот так крутишь кран, и раз — в бюветницу фигачит струя минералки. Типа полезно для всего, но не знаю, как вода вылечит мне ногу. Фу, блин, забрызгалась».
За полчаса до ужина Костя подошел к Зое. Стоял прямо, смотрел в пол и вдруг протянул газетный сверток: «Зоя, это тебе купил. Вот». Отдал и ушел. Зоя сразу же оглянулась, не снимает ли ее кто-то на телефон. Никто вроде бы не снимал, но Зоя на всякий случай постояла на месте. Если бы она похромала за ним, еще и в этом балахоне — как назло, надела самый старый, — и все это на камеру… Перед ужином успела зайти в палату и распаковать. Ну а потом уже пошла за серым хлебом.
«Короче, вот такое подарили мне, да. Смотри, как надо пользоваться этой штукой. Внимательно смотри, на пенсии пригодится. Вот так носик в рот засовываешь и… пьеф, как иф трубофки. Фух, всё, вонючая водичка, но вкусная, в принципе. Кать, а как понять, как человек настроен к тебе вообще? Не для себя спрашиваю, ну короче, поделись мудростью».
Бюветницами пользуются пенсионеры, немодные женщины в вязаных крючком шапочках и дети, которые не могут сами передвигаться. Зоя жалеет их: они пользуются колясками или костылями, а рядом всегда их мамы. Такие дети делают все, что им говорят, иначе никогда не получат того, что им на самом деле нужно. Зоя знает, потому что однажды полностью зависела от мамы целую неделю. Но Зоя любит маму.
«Мамуля, слушай, не обижайся, если я что-то не так сказала. Вот. Прости. Хочешь, привезу тебе косметику из грязи? Тут есть соленое озеро, в нем лечебная грязь. Говорят, крутая».
Прослушала и молчит. Зоя идет обратно, болит уже вся нога, так что ходьба получается медленной. Санаторий рядом, Зоя его видит, но идти еще вечность. Зоя останавливается передохнуть и смотрит в сиренево-розовое ягодное небо. Вспоминает города, в которых была с командой за последние пару лет. Несколько раз они летали по небу. Зоя вдруг начинает плакать, даже рыдать. Сердце колотится все тише, из Зои кусками вываливаются все дерганья и толчки. Тело расслабляется.
«Катя, короче, скажу как есть. Я… не знаю. В общем, тут мальчик один, он мне сразу понравился. Но я не знаю, нравлюсь ли ему. И вот он подарил мне эту штуку… и убежал! Катя, я не знаю, это потому что я теперь хромая и он надо мной издевается? Типа вот пей водичку, как бабка какая-то? Или так заботится, типа пожалел? Или что он сказать мне хочет?»
Зоя больше вообще ничего не знает. Никто не хочет говорить о проклятой ноге, о папе и его делишках — в семье Зои о трудностях всегда молчат. Но Зоя так не может, с самого детства не могла. Теперь этот Костя… тоже ни фига не сказал. И Катя куда-то пропала уже на три часа.
— Блин, Зоя, прости…
Зоя не могла видеть человека, который прячется от вожатых в заброшке неподалеку от санатория. Конечно, не могла, он же специально прячется, чтобы не застукали. Ее должен был насторожить запах дыма, но не насторожил. Костя перепрыгивает через оградку и встает перед Зоей. Смотрит виновато.
— Так зачем подарил бюветницу?
— Ну чтобы… Зоя, ты мне нравишься, и я хочу пойти с тобой на дискотеку. Вот. Пойдешь?
— Да… Пойду. — Зоя улыбается, хочет засмеяться.
— А бюветница… Блин, ну тупой подарок, просто она классная и с красивым цветком. Увидел и подумал о тебе. Вот.
— Совсем не тупой! Мне очень нравится. Спасибо.
Уже в палате Зоя отправляет Вышел Покурить смешной стикер. Затем удаляет все кружочки, которые записала Кате. Разумеется, через минуту Катя отвечает. В этот раз текстом.
«Котик, прости, я летела в самолете. Увидела сто пушей, но не успела посмотреть. У тебя все ок? Хочешь созвониться?
Уже все ок )))))) мб, потом расскажу.
Что тебе привезти, кстати?»
Их земля
Раньше родная земля Мары была влажной и маслянистой. Ее сок проникал в корни растений, напитывал плоды, лопал их кожицы и по капле стекал обратно. Скот объедался ароматной травой этой земли, а люди выращивали все, что им вздумается.
Когда пришла мертвая зима, Мара перестала спать. Ночами она водила пальцем по промерзшему глиняному полу и представляла, как погружает ладонь в теплую борозду. Как растирает пальцами черные жирные комья или тянет из тьмы прохладного червя.
В последний день весны Мара и Гуч приволокли шесть мешков с грибами. Другие семьи собрали столько же или больше. Аул не спал всю ночь, под полной луной все чистили грибы, радуясь обретенному богатству. Обрезки отскакивали от упругих ножек, а Мара и Гуч пели тихонько, чтобы дочь не проснулась. Наутро во двор вышел свекор Натук с маленькой Бэлой на руках и сказал:
— Такой урожай бывает только на погибель.
Не поняла тогда Мара его слов.
Потом домашние животные начали рыть ямы. Одна курица застряла клювом в глине и свернула шею. Соседский осел всю ночь вопил и вбивал копыта в землю. Утром стало тихо, и Мара пошла узнать про осла.
— Сдох он, — сказала соседка. — Могилу себе копал.
В одну ночь аул покинули все собаки, а та, что была на привязи, выла и крутилась на одном месте, пока ее не отпустили. Следующей ночью Мара и Гуч проснулись от странного дрожания в груди и животе. Они встали с постели и увидели, как через оконце вползает красный густой свет. Красные одеяла, красный очаг, красное лицо дочери, красное все. Гуч приобнял Мару, и они шагнули за порог. В небе истекала кровью огромная луна.
Утро после кровавой луны молчало. Младенцы не плакали, взрослые говорили мало и шепотом, кони застыли и опустили к земле красивые головы. Мара и Гуч сидели у реки и наблюдали, как Бэла перебирает мокрые камешки. Все чувствовали наползающее на аул горе и не хотели призывать его разговорами.
Когда солнце прыгнуло в самую макушку неба, люди услышали оглушающий хохот. Землю закрасила тень, и Мара посмотрела наверх: половину неба закрыло крыло. Гигантская птица развернулась, и тогда Мара увидела острый клюв размером с утес и страшную орлиную голову. Все бросились по домам, а хохот гремел до самой ночи.
С того дня орел прилетал каждый день, разрушал аул и хохотал. Сносил когтистой лапой сразу несколько домов. Сдувал урожаи, выкорчевывал клювом леса. Некоторые жители аула собрали вещи и поехали вниз, к казачьим равнинам. Те, кто не хотел покидать родную землю, а также те, у кого не было достаточно денег, коней и телег, остались и начали думать, как справиться с орлом. «Что нужно тебе от нас, орел?» — кричали в небо жители аула. Но орел не отвечал и продолжал хохотать.
Однажды орел сел на скалу, и та захрустела под его весом.
— Считаю акцию устрашения оконченной, — сказал орел. — Выполните мои условия, и я вас больше не потревожу. Пусть все мужчины моложе сорока лет приведут ко мне на Бурую гору всех овец. Мужчин пересчитаю и поставлю на учет, затем отпущу. Овец тоже пересчитаю, но половину заберу себе в качестве уплаты налога.
Обрадовались жители аула, что их страдания скоро закончатся. К тому же до Бурой горы был всего день пути. Женщины пошли собирать еду в дорогу, мужчины легли отдохнуть. Мара наспех побросала хлеб, сыр и вареное мясо в узелок и легла рядом с Гучем. В тот вечер она не могла отлучить свое тело от тела любимого мужа. Они пролежали так всю ночь, а утром Гуч ушел вместе с остальными.
Не вернулись мужчины через два дня и даже спустя месяц, когда лето доковыляло до середины. Орел больше не появлялся, и хохот его не гремел. А на сороковой день выпал снег. Теплая влажная земля остыла и затрещала под ногами. Мара не плакала, как это делали другие женщины, а начала усердно и яростно выживать в мертвой зиме.
Шли дни и месяцы, деревья промерзали и роняли в снег ветки, люди уходили вниз. Каждое утро Мара проверяла, сколько осталось в мешках грибов и зерен. Затем поднималась на холм и выкапывала из-под снега сухую траву для костлявой козы, которая продолжала давать водянистое пахучее молоко. Накормив козу, Мара переходила речку по толстому бревну и поднималась на плоскогорье. Там Мара долго смотрела на далекую Седую гору с двумя равными вершинами. Люди говорили, что эта гора самая высокая на свете. И в жару, и в мертвую зиму она была одинаковой. Мара приходила к Седой горе с мольбой. Никогда Мара не просила за мужа, потому что боялась увидеть знак смерти:
«О Седая гора, обращаюсь я, смертная Мара, к тебе вечной. Близка к солнцу ты, так упроси его на нашу землю прийти и согреть ее. О гора, холодна ты и огромна, так забери себе снега наши и прими на склонах своих словно родных. О Седая гора, мудра ты, так пошли нам терпения пережить мертвую зиму. Как ветер дует до края света, так и слова мои до тебя долетят».
Мара втягивала в себя ледяной воздух, ее живот и грудь внутри холодели. Затем Мара выдувала воздух на Седую гору медленно и долго, пока перед глазами не начинали прыгать черные пятна. Но в свирепом ветре терялся воздух, вылетающий из губ Мары, и Седая гора не слышала ее слов.
На обратном пути Мара заходила в лес и набирала ветки и бревна для очага. Перевязывала их веревкой и взваливала на скругленную спину. Последним делом Мары было набрать воды в горной речке, которая вспарывала лед изнутри и бросалась каплями в прибрежный снег. Вечером Мара ставила ведра рядом с очагом, чтобы вода согрелась, и принималась готовить. Молола зерна, замешивала тесто, пекла лепешки, варила похлебку из горстки грибов или делала сыр из козьего молока, которое днем надоил Натук.
Мара готовила и слушала, как маленькая Бэла играет с дедушкой. Бэла спала все крепче и дольше, но вечерами расходилась и смеялась, как в прежние времена. Натук разыгрывал сценки деревянными игрушками, которые вырезал для Бэлы. Чертил на земляном полу картинки и рассказывал Бэле, как устроена жизнь. Мара тоже вспоминала старые истории и включалась в их игру. В такие вечера горе по Гучу отползало в темноту, Мара радовалась своей семье и тихим вечерам у очага. Так продолжалось недели и месяцы, но однажды Натук отвлекся от игры и сказал:
— Дочка, вышла бы ты замуж за Алексея, что к тебе до Гуча сватался. На днях опять приезжал, про тебя спрашивал.
— У меня уже есть муж.
— Тебе надо дочку прокормить, а мы с козой тут как-нибудь сами.
— Клянусь, отец, ни за кого больше не выйду. А когда вернется Гуч, я буду здесь.
Мара проснулась раньше всех, проверила скудные запасы и собралась идти за сеном. С начала мертвой зимы коза жила в той половине дома, где раньше спали Гуч и Мара. Мара зашла к козе за мешком, но та не прыгнула к ней и не потянулась мордой, как обычно. Мара всмотрелась в темноту: в углу лежало многоугольное, тощее тело козы. Слабая шея вытянута, копытца скрещены. Мара подошла, присела рядом и погладила жесткий холодный бок.
— Спасибо тебе, дорогая, натерпелась ты.
Мара пригнулась и поцеловала лоб козы — он был плоский и ледяной, как речной валун. Мара взяла козу за задние копыта и потянула из дома. Тело козы было тяжелым, Мара торопилась: она боялась, что проснется Бэла и все увидит. Мара затащила козу за дом и уложила в сугроб.
— Как снег растает, я тебя похороню.
Ночью Мара задремала и проснулась от шума снаружи. Через саманные стены пролезали звуки волчьей суеты и их рычание. Мара боялась услышать, как зачавкают звериные челюсти, и закрыла уши одеялом. Утром она с облегчением не нашла останков козы. В сторону леса тянулась широкая снежная борозда.
Мара стала ходить к Седой горе утром и днем. После того как умерла коза, у Мары освободилось много времени. Готовки тоже становилось меньше, потому что запасы были на исходе. Она могла трижды подняться на плоскогорье и трижды принести ветки и бревна для очага.
«О Седая гора, обращаюсь я, смертная Мара, к тебе вечной. Близка к солнцу ты, так упроси его на нашу землю прийти и согреть ее. О гора, холодна ты и огромна, так забери себе снега наши и прими на склонах своих словно родных. О Седая гора, мудра ты, так пошли нам терпения пережить мертвую зиму. Как ветер дует до края света, так и слова мои до тебя долетят».
Мара медленно дула на Седую гору, выжимая дыхание из груди и живота. Но воздух изо рта Мары терялся в суровых ветрах. Подумала было Мара попросить за Гуча, но зажмурилась и вытолкнула это желание из головы.
Теперь Мара могла немного посидеть с дочкой при дневном свете, поговорить с ней и спеть старые песни. Иногда Бэла начинала хмуриться и проситься в кроватку, днем она все чаще была вялой. В один день Мара уложила Бэлу и вышла во двор за ведром для воды. К дому подъезжал на коне Алексей. Стал уговаривать Мару поехать с ним.
— Предлагаю взаимовыгодный обмен. Ты мне — ласку, заботу, еду и уют. Я тебе — комфортные условия жизни. И дочку твою возьму. Трогать тебя не буду, пока сама не захочешь, но лучше ты с этим, конечно, не тяни. Зимы у нас внизу нет, а по осени столько винограда собрали, что вино до сих пор не выпьем. А тебя я уже столько лет люблю, что не представляется возможным забыть.
— Алексей, у меня есть муж.
— Да мертв он, дурочка.
Мара плюнула в лошадиные копыта, вошла в дом и закрыла дверь. Услышала, как выругался Алексей и поклялся никогда больше не возвращаться.
Мара взяла веревки для дров и пошла говорить с Седой горой. У берегов горной реки Мара не услышала ее буйного бега и резвых капель. Она подошла к широкому бревну и посмотрела на молчащую реку. Под толстым мутным льдом не было видно даже течения. Как тогда, при кровавой луне, внутренности Мары задрожали. Она прибежала домой и схватила топор. Натук увидел безумствующую Мару и спросил, в чем дело.
— Река замерзла, — крикнула Мара.
— Ничего страшного, дочка, растопим снег.
— Отец, земля наша умирает, совсем умирает, и кровь ее остановилась!
Мара заплакала впервые с того дня, как ушел Гуч и все молодые мужчины. Побежала с топором к горной реке и начала колотить им по льду. Но топор звенел и отскакивал обратно, не оставляя ни трещин, ни даже царапин. Мара отбросила топор, расстегнула одежду и легла горячим телом на замерзшую реку. Уговаривала Мара реку согреться, воспрять и сломать орлиный лед, плакала и кричала, но ни слезы, ни жар кожи Мары не растопили даже немного льда.
Мара знала, что идет молить Седую гору в последний раз. Собрала внутри все горячее, что в ней было. Любовь, ярость и огромное горе вспыхивали внутри Мары, воспламенялись и втекали в ее кровь.
«О Седая гора, услышь меня, мать, жену, последнюю женщину на родной земле. Забери свои проклятые снега. Пошли к нам ленивое солнце, чтобы все тут растопило. Терпения мне не нужно, нет у меня терпения, нет и времени. Как ветер дует до края света, так и слова мои до тебя долетят».
Трижды Мара кричала на Седую гору и дула на нее своим человеческим, материнским, женским, любящим, горюющим жаром. Упала без сил на колени лицом в снег, ладонями об лед и зарыдала в последний раз. Сжалился над Марой суровый ветер, схватил ее яростные слова и понес в мощном своем кулаке Седой горе.
Вечерний очаг грел робко, будто боялся разозлить крепнущий холод. Маре больше не из чего было готовить. Она выложила рядом с очагом последний кусок козьего сыра, чашку грибной похлебки и лепешку. Бэла спала на коленях у свекра, Мара села рядом.
— Придвинься поближе, преданная ты моя дочка. Согреемся перед последним нашим ужином.
Мара положила голову на плечо Натука, тот ее приобнял. Сидели молча и слушали дыхание маленькой Бэлы, которая теперь все время спала и почти перестала смеяться по вечерам. Мара размышляла, как назавтра отправить семью вниз, чтобы одной дожидаться Гуча. Где взять коня или осла. И выдержит ли свекор путь, если пойдет пешком и потащит санки с Бэлой.
Промерзший воздух жилища дрогнул от стука. Никто не пошевелился: мало ли какая палка ударилась о стену. Но стук повторился трижды, потом еще трижды. В целом мире остались только они, так что Мара испугалась. Это мог быть злой дух или болезнь ее растрескавшегося разума. Снова постучали трижды. Бэла проснулась и захныкала. Мара встала, подошла к двери и открыла ее.
На пороге стоял человек с белой бородой, в капюшоне, в руках его была длинная палка. Мара пригласила его войти, и, когда старик сбросил плащ, стала видна его седая голова с пробором по центру.
— Хозяйка, пустишь погреться?
Мара задумалась на мгновение, но за мертвой зимой, льдами, телами животных и голодом в ней еще жила память о прежней жизни и ее законах.
— Ты гость, а гостю мы всегда рады.
Натук и Бэла подвинулись и пустили гостя к очагу. Мара разрезала на четыре части последний сыр, согрела в затухающем очаге грибную похлебку и разлила по четырем маленьким кружкам. Хлеб тоже разломила на четыре части: один кусок получился чуть больше, и Мара протянула его гостю. Ели молча, смотрели в огонь. Раз старик смог до них добраться, значит, и свекор Мары сможет увезти отсюда дочь. Мара спросила путника, покажет ли он хорошую дорогу вниз.
— Нет больше пути вниз, хозяйка, все занесло снегом. Да и не ждет вас там никто.
Мара почувствовала, как ее кости становятся мягкими, а сама она уплывает во тьму.
— Значит, умрем на родной земле.
Доели сыр и хлеб, выпили похлебку. Мара вспомнила про пучок чабреца, который она берегла для хорошего события. Но последний день жизни и был хорошим событием на фоне мрака, открывшегося вместо будущего. Мара бросила в воду чабрец, вскипятила и разлила по кружкам. Натук пил отвар с закрытыми глазами и улыбался, Бэла причмокивала. Гость залил в рот остатки горячего напитка и сказал, что ему пора.
— Куда же ты пойдешь, к голодным волкам? Ты же сам сказал, что пути нет, так оставайся здесь и найди покой рядом с людьми.
— Иди за мной, Мара, — улыбнулся гость, и его зуб сверкнул серебром.
Мара с трудом открыла дверь, в которую давил ветер, и пропустила гостя вперед. Гость вышел за калитку и расчистил от снега валун. Занес посох над головой и ударил в него. От камня поползли огоньки, маленькие и шустрые, словно светлячки, и он треснул. Из трещины хлынула вода и потекла по лужайке, раздвигая и подтапливая снег. От нового ручья шел, закручиваясь, белый пар.
— В мои времена эта вода давала силы героям и питала чудесную почву. Но когда пришли люди, наша вода спряталась очень глубоко. За твою доброту и щедрость, хозяйка, возвращаю воду земле.
Мара смотрела на горячий ручей и видела, как от его берегов отползает снег, показывается черная земля, а комья этой земли расталкивают нежные ростки.
— Выращивайте еду и пасите скот девять месяцев в году, а зимой ваша земля не умрет, но будет спать. И вы вместе с ней будете набираться сил к весне.
— А орел?
— Улетел ваш орел в другие аулы.
Мара бросилась к ручью и сперва погрузила ладони в теплую жирную землю, что была для нее нежнее сливок. Поздоровавшись с землей, Мара начала пить воду крупными глотками. На вкус вода была железная, как коса или плуг; щипала щеки и танцевала во рту, как молодые пары на празднике; и была горячая, как кровь. Мара вбежала в дом, позвала дочку и свекра. Все склонились над горячей рекой и припали к ней, а когда напились и согрелись, Мара спросила свекра, что это за чудесная вода.
— Это же нарт-санэ, — рассмеялся Натук. — Напиток нартов!
Тогда Мара все поняла и тоже рассмеялась, вскочила, начала плясать, как вдруг вспомнила о госте и о том, что не поблагодарила его. Гость уходил по зеленеющему лугу и уже был далеко. Мара побежала по его следам, сбрасывая на ходу теплую одежду. Гость обернулся, подождал Мару и посмотрел на нее с улыбкой. Мара вдруг растеряла все слова, что у нее были, чувства переполняли ее. Мара хотела было поклониться и уйти, но она не могла упустить такой шанс.
— Дорогой гость, скажи, вернется ли мой муж?
— Погибли твой муж и все молодые мужчины вашего аула.
Мара почувствовала, как на ее голову посыпались кинжалы, а внутри обвалилась скала. Как мир почернел и солнце перестало гладить ее сухую, промерзшую кожу. Мара хотела попросить гостя, чтобы он проткнул ее своим посохом, как тот валун у дома, но вспомнила про маленькую Бэлу.
— А можно еще желание?
— Ну и ненасытная же ты, хозяйка, — улыбнулся гость. — Ладно, проси.
— Хочу, чтобы у моей дочери рождались только дочери и чтобы у их дочерей тоже рождались дочери.
— Хорошо. Чем отплатишь?
Мара огляделась. Вокруг толкались свежие травинки, кусты выбрасывали из веток яркие бутоны, почва всасывала в себя последние пятна снега. В родной земле снова появился сок, Мара слышала его и чувствовала телом. Она наклонилась и пробежалась пальцами по душистому разнотравью. Маре показалось, что гладит она тело мужа. Что березовая ветка, скользнувшая по ее плечу, ответила мужниной рукой. И что распахнувшиеся тюльпаны смотрят на нее глазами Гуча. Мара подумала про свое огромное счастье: как хорошо, что ей встретился Гуч и что стали они мужем и женой.
— А еще пусть каждая женщина моей крови познает такую же любовь, какую познала я. Взамен женщины моей семьи будут беречь нарт-санэ больше, чем собственную жизнь.
— Это два желания. И вы не убережете, дорогая Мара, — путник взял ладонь Мары в свою, и его кожа оказалась ледяной. — Но будь по-твоему.
— Как же отплатить мне, гость?
— Можете в память обо мне и моей помощи каждый год в этот день накрывать щедрый стол, наливать нарт-санэ в самый красивый кувшин и праздновать жизнь.
Мара упала в ноги путнику, а когда подняла голову, его уже не было рядом. В синем небе сверкнула белая полоса, похожая на длинную бороду. И тогда Мара улыбнулась весне, Гучу и жизни, которая продолжится в их дочери и ее дочерях, потечет вместе с соком земли к новым людям, густым лесам и вечным горам.
Ася смотрит на своего северного мальчика, красивого, как льдинка или голубика, с хлопковыми волосами и глазами цвета горной речки. Любуется, пока он ищет что-то в приложении с картой города, который Ася знает до каждой неучтенной тропинки. Солнце светит ярко, но Ася одета, как и положено зимой, в куртку, пусть легкую и нараспашку. А Никита сунул толстовку в рюкзак и весь день ходит в футболке.
— Оденься же хоть немножко!
— У нас такая погода в мае! Идем!
Никита затащил Асю в цветочный, чтобы купить букеты для ее мамы и сестер, хотя Ася была против, потому что на Новый год букеты никто не дарит, это же просто трата денег, которых и так чуть-чуть. Они оба — студенты, Ася учится на фельдшера в родном Кисловодске, а Никита поступил в Пятигорский фармацевтический, ездят друг к другу на электричке едва ли не каждый день.
— Никита, выбирай живее, скоро галерея закроется.
Мама и обе сестры обожают Никиту, папа — пока с осторожностью, но шашлык по праздникам уже жарят вместе. Сегодня будет первый раз, когда они отметят Новый год всей семьей.
Никита выбрал красивые букеты из роз в разных оттенках, расплатился и сгреб цветы одной рукой, а другой открыл дверь магазина, пропуская Асю вперед.
— А купить в стекле нельзя?
— Нельзя! Такова семейная традиция.
Ася и Никита почти бегут. Последние солнечные лучи прыгают по разноцветным шарам, которые болтаются на городских елках. По бульвару бродят, задевая друг друга плечами, расслабленные курортники, тоже легко одеты, папа называет их кефирниками, а Ася иногда так называет Никиту, чтобы подколоть за неместность.
— Ася, вот же магазин, может, зайдем?
— Говорю же — нельзя!
Они видят наконец Нарзанную галерею, построенную будто бы из воздуха, так много в ней стекла и игривых башенок. Галерея стоит в центре Кисловодска и всей его жизни, Ася с детства про нее все знает, потому что заставляли учить в школе. Например, что нарзан нашли в 1793 году, а уже через четыре года начали лечить им солдат, служивших на Кавказе.
— А если ты решишь куда-то переехать? Как будешь соблюдать традицию?
Они уже внутри галереи, ковидные наклейки давно выцвели, и на них больше никто не смотрит. Ася озирается, чтобы злая смотрительница не ругала ее за бутылки, типа: нужно набирать воду только в бюветницы или стаканы. Ася все равно отобьется и нальет куда ей надо, но праздничное настроение портить себе не хочет.
— А никак! Зачем мне переезжать?
Ася подставляет горлышко к кранику и жмет на кнопку. Краник взрывается нарзаном в пластиковую бутылку, и через ее стенки Ася чувствует тепло. Она смотрит на подвыпивших курортников и почему-то радуется за них, что они приехали, как говорит бабушка, «из своих сибирей» и встречают Новый год в таком красивом теплом месте.
— Первая готова, держи!
— А если я позову тебя жить к себе на родину?
Ася подставляет под краник вторую бутылку, закатывает глаза и высовывает язык — так, будто она персонаж мультика, которого подстрелили из нарисованного пистолета.
— На север? Бу-э-э…
Никита смотрит на кривляющуюся Асю, улыбается, ему ужасно нравится, когда Ася обезьянничает. Они кладут в Никитин рюкзак три полные полторашки и под елями идут домой к Асе. Ася цепляется макушкой за игольчатую ветку, встряхивает головой и оглядывается. Несколько секунд Асе кажется, что горная цепь, Эльбрус, деревья, короткая зеленая трава, сосна и облака, то есть вся природа, похожи на Никиту. Ася берет его за руку, а Никита думает о том, что Ася, конечно, ни на какой север не поедет, что сам он точно застрял в Кисловодске, что ходить ему теперь каждый год за нарзаном под закрытие галереи, чтобы к бою курантов вода не потемнела.