Стихи
Филфак
*
На угрюмой планете
Станислава Лема,
где империя — знак,
а владыка — лексема,
где охотится морф,
а спасает морфема,
я увидел филфак.
* *
Вдоль глухих коридоров
с читающей крышей,
вдоль окон и заборов,
слагающих вирши,
растянулись плеяды
уснувших студентов,
день клонился к расцвету,
а в кафедре где-то
о(б)живали страницы
забытые боги,
многоопытный муж
пил вино.
В диалоге
сокровенном Платон
осуждал Герострата,
Каин искренне рад был
величию брата,
а Петрарка с Лаурой
в углу ворковали,
приподняв вдохновением
кончик вуали.
Это стало эпохой
творца изобилия —
время слов и картин,
непокрытых зеркал.
Впрочем, чувство,
которое дома забыл я,
лишь в родном
факультете
я отыскал.
* * *
Я вернулся тогда
на угрюмую землю,
где в империи (м)рак,
а владыке не внемлю,
где провинция к морю,
как дерево к стеблю.
Я покинул филфак.
* * *
АСу Пушкину (19 октября)
Оставьте его
в покое!
Покой
украшает лица.
Творца
укрощает поле
дыханием травы.
Цевница
не стала пустой свирелью,
увязнув
под сапогами,
а в рабстве свободы
трелью
звенит на земле
стихами.
Сенатская колесница,
Дантес,
Николай и свита,
покой ведь нам только снится, —
все было, и все забыто.
Но вот парадокс Тесея:
под музыку «Мураками»
я вспомнил о дне лицея
и слезы закрыл руками.
* * *
I
Я вечно возвращаюсь
в один и тот же сон.
Больница.
Стук трамвая.
Ребенок у крыльца
в последний раз играет
с останками отца.
II
Я вечно возвращаюсь
в один и тот же сон.
На кладбище сырая
могильная земля
к ладоням прилипает,
сгнивает плоть моя.
III
Я вечно возвращаюсь
в один и тот же сон.
Дом пуст,
хоть и смеются
повсюду дикари,
но мальчик не забыл
клочок сырой земли.
IV
Я вечно возвращаюсь
в один и тот же сон.
Сто лет минуло,
снова
ребенок у крыльца
в слезах бросает мячик
в большую грудь отца.
Кто такой верлибр?
Чайник визжит
первобытностью страха.
Я не позволю ему сгореть.
Горные люди
в нагорной проповеди,
ведунья в парандже отрицания,
плакальщицы лицемерно
целуют распятие.
Неужели миру так нестерпимо
молчание?
Минута молчания.
Silentium!
Новая смерть
фиксирует мысль,
что я существую.
Ладонью касаюсь —
нет, испугался —
смердящего трупа.
Ладан разносит
последние ноты усопшего.
Знак угасания —
это прощальные крики,
зычно текущие
по направлению к С(а)вану.
Нам не низвергнуть и
не вернуть
утраченного —
ни иллюзий, ни времени, ни покоя!
— Можно глоток? — узнают из могилы
кости вчерашнего друга.
Пачку открыв, достаю сигарету.
Нечем запить.
Пересохло во рту.
Я утром воскресну.
* * *
В тусклом небесном море
Ярко тонули звезды.
Тьма состоит из горя.
Я на балконе мерзну,
Вовсе не понимая
смысл дневного света.
Нет никакого рая.
Бог — это для
поэта.
О. Мандельштаму
Ранний вечер
в городе
нашей памяти,
Юность вешняя
нежно
покрыта золой,
Слово-истина
смело
стоит у паперти,
осуждая
и грудь наполняя
тоской.
Нет ни страха,
ни трепета,
нет ожидания —
гром молчания страшен.
Как будто
некто чужой
окружает тебя
на задворках
хромого
сознания.
Я смеюсь —
так забавно прощаться
с собой!
Знаю точно —
вне времени наше призвание.
Камень вечен.
Стекает строфа за строфой.
Ведь никто не погибнет,
никто не познает
изгнания,
если мертвый поэт
становится
целой страной.
Инцидент беспечен
Столько слов потонуло в звуке,
Застревая в гортанной муке;
Тишиною укрыто небо:
Был ли я?
Или все же не был?
Сын уснул.
На бумаге давка.
И исперчены все страницы.
Да, не вышел из папы Кафка!
Ну и что теперь?
Застрелиться?
Выстрел в сердце.
Звонок кумира, —
иль на том,
иль на этом свете:
«Эх, рабочий,
а как же мир,
подписанный
в Ленсовете?»
Стыдно.
Взнуздана лира новью,
загнана
в словостойло.
Сын смеется сквозь сон
любовью, —
Это пулю в груди
успокоило.
О несказанном
В кончиках пальцев
забыться
можно?
В оттиск дыхания
зарыть
усталость?
Озёра трапеций
с лазурной
кожей
Губами проплыть,
чтобы
не осталось
Ни неба
с его
пестрогулкой
гладью,
Ни жалких людей,
или просто
трупов,
играющих жизнью
в беззубой
пасти,
воздвигнувших сызнова
город
Глупов.
И только в тебе
пресловутый
смысл
Находит защиту
от звуков
ада,
И только с тобой
зародилась
мысль,
Что кроме тебя
ничего
не надо.