Хосе. Четыре недели, в которые Хосе не одинок

Рассказ

Душа у меня действительно была расстегнута, как ширинка.

Л.-Ф. Селин.

Путешествие на край ночи

Светлое каре и отросшее, но по статусу все еще ноль-три, — две головы друг против друга. Каре — результат ее двухнедельного пребывания в Питере. Будь на ее месте другая, я бы не простил такой банальности, низверг бы до уровня потенциальной мефедронщицы, впитавшей все поверхностное из Северной столицы. Или хуже того — откровенной позерши, которая к этому самому мефу побоится прикасаться, остановившись на внешней неформальности. В общем, она и была отчасти такой. Не держала в руках большей дряни, чем фото Набокова в шортиках в его доме-музее, и не собиралась; с искренним интересом следила за жизнью голливудских звезд, которые мне представляются жутковатой (оттого что хорошо выглядят) мертвечиной. Но я испытывал странное, почти забытое чувство, прощаясь с ней перед тем, как она сядет в такси. Теперь уже я скатился до банальности желания увидеть ее снова.

— Напиши, как доедешь, — сказал я, когда она садилась в Яндекс. Некая Айлин улыбнулась и по-детски помахала рукой.

То было второе свидание. После него не наступило привычного облегчения — когда, например, вернувшись уставшим домой, сидишь на диване с наполовину спущенными джинсами и смакуешь этот момент маленького разгильдяйства. Как правило, уходя от девушки после свидания, я испытываю чувство выполненного долга. Следил за осанкой, походняк был уверенный, плечо не отвел от того бычка с поломанными ушами, никак не выдал, что считаю ее суждения самыми бессмысленными и прописными из всех услышанных за последние две недели. Я в фокусе на протяжении дня, выдавал остроумные реплики и сам получал от этого удовольствие, поскольку имею склонность к пижонству. Но любому актеру нужно бывает посидеть в гримерке после выступления с размазанным гримом. Тут, как оказалось, не нужно. Снобская часть меня насмехалась над ужасным фактом — мне было действительно интересно, что она говорит, мне нравилась ее детская наивность и шоппер с Достоевским.

В начале знакомства я видел себя Младичем, осаждающим Сараево. Тогда я искал, за что зацепиться в ее инстаграме¹, чтобы не начинать диалог с «привет». Она выложила в историю отрывок из «Карты, деньги, два ствола», и я похвалил ее за любовь к брутальному кино. «Держим строй, иначе нас поработят любители турецких сериалов» — какую-то подобную ересь написал я в тот раз. Осада продолжалась, она игнорировала некоторые мои сообщения, отвечала спустя дни. Однажды я даже хотел отправить ей цветы с нецензурным требованием ответить, но благо не было денег, а ответила она мне до того, как пришла зарплата.

И все-таки Айлин-боснийка поддалась. Согласилась пойти со мной в кино на «Битлджус, Битлджус» после того, как я подкрепил приглашение отрывком из «Свадьбы с приданым»:

Для такого объясненья

Я стучался к вам в окно —

Пригласить на воскресенье

В девять сорок пять в кино…

После такой отваги и слабоумия шансов у нее не осталось. Есть контакт. «Мы здесь, 11 июля 1995 года в сербской Сребренице…» — звучало у меня в голове. Забавно, что после второго свидания осталось не только приятное умиротворение, но и снимок автографа другого известного уроженца Сараево — Кустурицы, оставленного им когда-то на стене кафе, в котором мы с ней ужинали. Вот уж действительно магия.

«Рю дё Таболов, труа» — так я произносил про себя ее адрес, преисполнившись после очередного частного урока французского. Шел по лужам от СОГУ до Рю дё Куйбышев, а затем до Авеню дё Пэ в кедах с порванными подошвами. Нещадно промокшие ноги и нетипично широкий шаг от бедра, как бы назло непогоде, и, конечно, Рю дё Таболов, труа. Что же еще? Заветный адрес нелюбимой мною сторонки. Весь остальной город — это то, где я тру шкуру, сопротивляюсь притяжению, а на Рю дё Таболов я стремлюсь. Ищу предлоги и благодарю за серость небо, стройку, что в самом разгаре неподалеку, и асфальт, потому что их блеклая фактура служит отличным фоном ярко-красному свитеру Айлин. Он предстал передо мной, когда я уехал с «Победита» от друга, с которым перед этим мы пытались не вылететь с магистратуры юридического факультета. Мы решили свои вопросы в институте и ждали его брата около проходной завода.

— Марат через сколько выйдет? — спросил я.

— Маха, минут через сорок.

— Ща я отъеду, мне сестре документы отдать надо. Заберете меня — я тут недалеко буду, на Тельмана.

— Давай я завезу тебя, фуцын.

— Оставь, вдруг он раньше выйдет.

Я твердо стою на наивном пацанячьем императиве. Не дай другим повода думать, что ты ПЗР — разве может здравый тип взять две тысячи микрозаймом и в нетерпении купить понравившейся девушке конфеты? Может, конечно, но это не значит, что данный факт не станет предметом шуток в кругу друзей на следующие пару лет. Это старинный адат Владикавказа-уличного. Со дня его основания пылкие юноши в косматых папахах, затем в широкополых шляпах, а после — в адидасовских кепках втихаря делали подарки девушкам и смеялись над теми, кто недостаточно ловко избегал лишнего внимания. Но и те, в свою очередь, не обижались. Это игра своего рода — сегодня ты, завтра тебя.

Она простыла. Раньше я воспринимал женские сопли как необходимость сделать внимание, а сейчас — как возможность. Никакой я больше не Младич, никакой больше осады. Было понятно, что мы нравились друг другу, и я всерьез усомнился в жизненном правиле «эксплуатируй себя как собаку». Хотелось расслабиться, быть с ней, слушать факты из биографии Мэтью Макконахи, ставить по три реакции на посты в ее телеграме и ходить в хипстерские кофейни. А еще недавно я грезил другим идеалом. Писал о Мисиме в колонку #ЛепетитХосе и мечтал о взятой спьяну республике красоты с Конституцией, написанной стихами. Моя страсть к трагическому величию превратилась в смятую в кармане куртки листовку, зовущую на службу по контракту.

— Хосе-е… — произнесла Айлин, протягивая звук «э» моего давнишнего прозвища.

— Здравствуй, — поприветствовал ее Хосе-е, вкладывая в руки целлофановый пакет с киндерами, милкивэями и другими благами параллельного импорта.

— Это все мне?

— Ну да, от болезней лучше всего помогает шоколад, это панацея. Некая.

— Некая, точно, — она обняла меня. — Спасибо.

— Не за что. Как самочувствие?

— Неплохо, но я уже второй день не была в центре…

— Ломает? — поинтересовался я, улыбаясь.

— Да-а, я же живу на проспекте!

Профотклонение на фоне изучения французского и романтизации происходящего вылилось в то, что значение слова «проспект» дошло до меня секунды через две, потеснив начавшее въедаться Авеню дё Пэ. На проспект мы, шестнадцатилетние, ездили с пацанами на трамвае, где стояли на углу Куйбышева, рядом с церковной лавкой и готовой выпечкой с пирожками по семь рублей, изредка заходили в какие-то кафе, неловко и застенчиво закрывали счет, а потом шли обратно. Скучно, но важным было само причастие к этому миру трехзначных сумм, центра, где для нас сошелся клином свет, и плохого осетинского сервиса. Проспект меняется. К примеру, для Акаи он стал панорамой, которая предстает глазу с балкона старого здания из имперского кирпича, где у его друзей появилась очень пафосная, творческая блатхата. Для Кати-Братика он сжался до потока лиц в окошке кофе-трака, до нелепого флирта, которым каждый сельпоган считает своим долгом поистязать баристу.

Я же видел в нем то самое, буквами начертанное на карте Парижа, Авеню дё Пэ. Кому-то посчастливилось по своей воле приносить в дар целые города. А я, испытывая восторг и зависть, дарил себе частички других городов, наделяя их чертами собственными. «Мы здесь, 11 июля 1995 года в сербской Сребренице…»

Я люблю пошло позаигрывать с фантазией. Но в свое оправдание скажу, что давно уже не становлюсь Алисой, не теряю связь с реальностью. Особенно хорошо это заметно рядом с Айлин. Черно-сине-серый, я гулял с ней по Малине, мы перекидывались остротами в адрес малых родин друг друга. И в моем случае это было органично — топить за Бам, изъясняться словами вроде «один кон» или «того рот», ставить некруглые суммы на футбольные команды, о которых я впервые слышу, и надеяться на слепую удачу. Я вернулся сюда в шестнадцать, но быстро растаможился, и с тех пор Владикавказ безо всех этих «дё Пэ» плотно сидел под кожей, не позволял надолго уйти в Зазеркалье.

Меж тем она, неся в руках прозрачный пакет, набитый сладостями, в ярко-красном свитере посреди пасмурного Промышленного брела где-то далеко отсюда, словно и не касалась побитого асфальта. Не могла она когда-то учиться в местных гимназиях, то в одной, то в другой, не могла территориально находиться где-нибудь в Ардоне, даже проездом. В этих гимназиях учатся чернобровые ребята, а в Ардоне живут сельские задиры, моросящие на самомойках с кадгаронскими. Какая еще Айлин? Рассказывая о подобных фактах из жизни, она создавала абсолютно нереалистичную картину мира — еще хуже, чем я своими картавыми фантазиями.

Даже мутноватый Жан-парфюмер больше вписывался в нашу действительность. Возможно, из-за того, что при беглом осмотре он внешне походил на кудара, а не на эльзасского француза. Его фамилия была какой-то немецкой, заканчивалась на «васт» или вроде того. Что неудивительно, учитывая историю Эльзаса, но эти южные, или даже восточные, черты лица с легендой не вязались. Нас познакомила Айлин, которой он упал на хвост где-то в центре, попросив рассказать ему об интересных местах Владикавказа. Она указала ему какой-то ресторан и направилась с подругой к «Александровскому», около которого мы договорились встретиться.

— Хосе-е Аркадио, здравствуйте! Извините, что задержались — мы помогали туристу Жану. Кстати, это Зарина, моя подруга.

— Очень приятно, — я взглянул на подругу и снова на Айлин. — Стоп, что за Жан? Какой-то шоколадный студент?

— Нет, просто турист. Он работает в парфюмерной компании в Москве, а вообще он из Франции. Жан… какой-то там, забыла фамилию.

— У тебя впечатляющая способность впадать в странные тяги.

— Да-а, некий сюр. Хочешь, познакомлю? Как раз поговорите с ним на своем.

— А где он вообще?

— В ресторане. Он спросил, куда здесь можно сходить, и я ему подсказала.

— И кинула его?

— Ну да, не буду же я его водить по городу. Но мы номерами обменялись, так что можем его позвать.

Меня взбесило, что она так легко познакомилась на улице с каким-то Жаном-туристом, Жаном-парфюмером. Она не понимает, что я хотел бы от нее другой реакции на просьбу прохожего подсказать, куда сходить. Не понимает. Она просто с интересом относится к людям. Нет в ней холодного недоверия, да и неуместной кокетливости тоже — это очаровывает и раздражает одновременно. Люди для нее как забавные события, как подледные истории Свята Павлова о городских сумасшедших, только добрее. Я захотел посмотреть на туриста и не показаться душным, поэтому заранее согласился.

Времени до конца обеденного перерыва полтора часа, за это время мы успели посидеть в кофейне, разглядывая винтажный интерьер и старые фотографии города в стилизованных фотоальбомах, а после встретились с гостем республики. Айлин сломала торшер, за который у меня не было денег расплатиться, но, к счастью, хозяин не потребовал. И пока мы находились там — Айлин рядом со мной, а ее подруга напротив, — я незаметно для себя промариновался в их непосредственности. Меня почти перестали злить три смайлика в виде флага Франции, круассана и пуделя после имени «Жан» в списке ее контактов. Я участливо интересовался у Зарины, чем она занимается, был крайне вежлив, шутил и не матерился. День отпечатался в памяти желто-голубым, в цвет волос и глаз Айлин, в цвет флага Республики Босния и Герцеговина. «Мы здесь, 11 июля 1995…»

Жан оказался абсолютно непримечательным. Ни жгучим кудрявым брюнетом с сигаретой марки «Житан», ни парижским гомо-денди в шарфике он не был. Не обладал даже сухой расово-приемлемой внешностью с методичек гестапо. Не попал ни в один мой стереотип о европейцах, чудак. Вместо всех этих персонажей на берегу пруда в Парке культуры и отдыха имени Коста Хетагурова стоял сутулый парень ростом чуть выше среднего, в легком пуховике, который, казалось, купил два дня назад на «Глобусе». Такое же впечатление производили его кроссовки. Я не помешан на одежде и уж тем более на ее стоимости, вопрос, скорее, к отсутствию вкуса. На прошлой своей работе, в монтировочном цеху Осетинского театра, в старых протертых спортивках я и то выглядел лучше.

— Бонжур, — сказал я максимально клюквенно, хоть и умею ловко грассировать, будто Азнавур.

— Бонжур, — взглянул на меня Жан с интересом и несколько растерянно. — Жан, аншанте…

— Жорж. Ком Жорж Дюруа. Бель ами.

— О-о, — тут он затараторил, подумав, что я действительно владею французским, но мои пять или шесть уроков пока что не особо сказывались на уровне коммуникации.

— Так, пардон, ан русс силь те пле. — Айлин успела рассказать, что он говорит на великом и могучем. — Какими судьбами к нам, мэк?

— Мэк, окэ, — Жан улыбнулся. — Я живу и работаю в Москве, мне очень нравится Кавказ, поэтому решил приехать, увидеть все своими глазами.

— Очень рад слышать. Аланы и галлы — братья навек. А по-русски где научился разговаривать?

— О, я учился в МГИМО и изучал русский язык здесь.

— Там.

— А? Уи, изучал там.

— Круто-круто. Слушайте, — обратился я ко всем разом, — мне на работу нужно, так что давайте в сторону остановки двинем.

И тут меня посетила мысль.

— Жан, фреро, а ты чем, говоришь, занимаешься?

— Работаю в парфюмерной компании…

— А не хочешь на телевидение к нам? Я контент-редактором работаю. Иностранец-парфюмер, влюбленный в Кавказ. Отличный сюжет, у нас любят такое.

— А что, это в телевизоре, в прямом эфире?

— Это мы уточним. Может, в записи будет. Поговорю с начальницей тематического отдела. Ты не против?

— Ну можно… — Он сказал это крайне неуверенно, словно его загнали в угол.

— Только ты смотри, надо очень сильно расхвалить Осетию, а то ты не получишь от правительства мерседес. Даже гранту не дадут — мы народ мнительный, любим лесть от экзотических персонажей, — я начал немного издеваться над бедным Жаном.

— Мне больше нравится… э… приора, — вспомнил он с облегчением.

— О-о, вот это наш тип. Ты, смотрю, шаришь, да?

— Да, Кавказ, приоры. Все знают.

— Ома не теряйся тогда, надо будет еще котлы помыть.

— А?

Эта его реакция еще не раз повторится по пути до ЦУМа.

Мы успели обсудить с ним его родной Эльзас, сочетание германской и французской культур в этом регионе, де Голля и «Отверженных» с его тезкой в главной роли. Он удивился моим познаниям, хотя они, по правде говоря, довольно поверхностны. Жан заявил, что чужестранец знает о Франции больше, чем сами французы — по крайней мере, молодежь. Скорее всего, воук-культура и попса действительно разъели национальное самосознание у их подрастающих поколений. Я представил себе парижского зумера, который проходит мимо Пантеона в наушниках и внимает рэперу-котдивуарцу, промышляющему наркоторговлей где-нибудь в десятом арондисмане. «Великим людям — благодарное Отечество» — выбито на фасаде Пантеона, и зумер проходит сквозь эти слова, не замечая.

А возможно, Жан буквально воспринял мой совет по поводу лести осетинам.

На Чугунном мосту я ощутил усталость. По большей части диалог вел я, а остальные шли в кильватере. Бурлил Терек, и его шум стал предлогом, под которым мне не было неудобно замолчать. А скоро и остановка. Во мне проснулся карьерист, который изо всех сил хочет проявить себя в работе. Я уже продумывал карьеру продюсера, прикидывал, кого из интересных личностей можно попытаться уболтать на эфир. В такие моменты мне нравилось гулять в одиночестве. Обзаведусь знакомствами, навяжу себя миру. Пятидесятая.

— Так, я уехал. Жан, на связи, короче. О рэвуар, мэз ами, — махнул я всем троим и влез в пятидесятую-стекляшку.

— Бон журне! — ответил Жан и остался позади.

Мы с ним обменялись номерами, и первое, что я сделал, приехав в офис, пробил его в Гетконтакт. «Lena» — один доступный тег, остальные скрыты. Жан-парфюмер. Немного опасаясь этой магии имен и власти фантазий, я набрал Айлин. Хотелось сказать ей, чтобы она скинула его с хвоста, не уходила с людных мест, но она не поднимала. Я разозлился и, что забавно, не забил тревогу, а сразу позвонил начальнице тематического отдела, дал ей расклад по персонажу. «Он согласен вроде, поэтому, если понадобится, могу его позвать. До понедельника здесь, говорит». Она пообещала поспрашивать у ведущих, можно ли его куда-нибудь всунуть.

— Да по-любому возьмут, — сказала Зоя, наш близкий друг из новостного отдела. — У нас в республике ничего не происходит, а тут какой-то французский парфюмер.

— Да ханыга он. Наверное, таблички в экселе заполняет или на шлагбауме сидит. Зато в парфюмерной фирме. Да хрен с ним, я же контент-редактор, пробую вкинуть контент.

— Вот и подкинул. Смотри, скоро продюсером станешь.

— Ай йæ хицау! Æцæг легендæ. [Черт побери! Прям легенда.]²

— Кæм æй ссардтай, вообще? [Где ты его нашел, вообще?]

— Типша познакомила.

— Какая еще?

— Та самая, которой ты мне ранункулюсы советовала отправить с матерной запиской.

— Это я тебя отговорила эту записку писать, ненормальный!

— Это меня зарплата задержавшаяся отговорила.

— Кæс-ма йæм! [Надо же!]

Айлин отзвонилась минут через сорок и сказала, что все в порядке. Погуляли втроем по отремонтированной Водной, там они его и оставили. Айлин попросила прощения за неожиданных гостей. Я не подал виду, но обрадовался, что она все-таки понимает, кого из них я хотел видеть. Вот они, слева направо.

Зоя оказалась права, и Жана действительно утвердили гостем в прямой эфир, в блок про «дикий туризм». Он подготовился и явился в футболке с осетинским флагом, запыханный и взволнованный. Ожидая очереди у студии, он пил что-то из своего шейкера и запивал водой из кулера. Как бы невзначай гость указал на свои кроссовки и спросил: «Ничего, что в таких?» Я посмотрел на его запыленные выцветшие найки, и мне стало его немного жаль.

— У меня были только такие… туфли.

— Нормально, не переживай. У нас же вроде как про дикий туризм. И вообще, это дрилл-стиль — вы, французы, должны в этом разбираться.

— Дрилл? Кес ке лё дрилл?

— Ну, это жанр в рэпе — про убийства и все такое, — я включил ему на телефоне клип Фриз Корлеоне, и одетый в черное сенегалец в балаклаве осыпал нас угрозами, размахивая пистолетом с удлиненным магазином. — Флекс этранже, короче.

— О, понял. Гэнгста.

— Уи, се са. Так что нормальные у тебя кони, бандитские. Смотри, не застрели там никого, — сказал я ободряюще, и Жан перестал стыдливо поджимать ноги.

Ничего особенно выдающегося в этом эфире не было. Он рассказал, что хочет научиться танцевать лезгинку, похвалил местную кухню, а затем посоревновался с ведущей в осетинской и французской фонетике. Как по мне, осетинский Жана оказался лучше, чем французский Карины. Меня потом поблагодарили за, как они выразились, лучший блок, и я с чувством выполненного долга вызвал Жану такси подешевле. Кажется, он хотел, чтобы я сам заплатил, но последние две тысячи я оставил на такси до Рю дё Таболов, оверпрайс-кофе и Айлин — тем вечером мы должны были встретиться.

Я вышел с работы без двадцати десять и, дойдя до мечети, застал ее сидящей на скамейке с подобранными под себя ногами и простил ей это из-за симпатичного узора, который образовали складки ее виниловых штанов. Меня не волнует чистота лавочек, меня волнует лишь то, станут ли ваши поза и узор изящнее.

— Прошу прощения за опоздание, — произнес я, стоя напротив.

— Добрый вечер! Ничего, ты перенял эстафету — в прошлый раз я опоздала.

— Пройдемся?

— Да, было бы славно.

Мы гуляли по пустеющим парку и набережной, пили имбирный чай и разговаривали.

— Так это же ваши Первую мировую начали. Гаврило Принцип в «Млада Босна» состоял — твои земляки.

— Да-да, во всем мы виноваты! Кстати, сын моего папы тоже Гаврило, а в инсте записан Гаврило Принцип.

Айлин волею судеб оказалась в Осетии, росла без отца, вела блог о кино на семьдесят тысяч подписчиков и искала себя то в танцах, то в музыке, то в актерстве. Но главная ее слабость — актерство. Не имея решимости отдаться этому целиком, она прерывисто посещала курсы, забрасывала их и причастилась этого искусства как могла через блог в инстаграме³. Самостоятельно выучив английский, не вложив ни рубля в раскрутку, ей удалось добиться на этом поприще хороших результатов. Я тоже одно время вел телеграм-канал о кино, но рассматривал это исключительно как развлечение и к тому времени уже давно забросил. Мои порывы редко уходили за пределы слова, и еще со времен сериала «Блудливая Калифорния» я знал, что буду писать. Длительные поиски себя — а Айлин искала себя, бросила институт и не работала — казались мне капризом белого человека, прерогативой материально обеспеченных либо отговоркой трусов. Себя я относил к третьей категории, так как до двадцати двух я был занят учебой и изредка выходил на разные шабашки, потом безуспешно пытался запустить студию звукозаписи, а потом неудачи и болезнь матери заставили меня бояться жизни. Быть рядом с мамой было действительно необходимо, но для человека, у которого выход на улицу стал вызывать тревогу, это превращалось в оправдание. К тому же в моей компании не оказалось никого, кто в тяжелый момент затянул бы меня вниз, подсадил на наркотики или довел до тюрьмы. Словом, не было возможности даже заменить одинаковые серые дни на зависимость и решетку. Друзья потихоньку обзаводились машинами, платили за всю толпу в шаурмечных и строили планы на будущее. А я, бывало, по несколько раз в неделю ходил с мамой в онкоклинику, смотрел на ее слезы, а дома падал в мешанину одеял и простыней на продавленном диване. Диван и коридор поликлиники — все, что запомнилось из того периода. Это изменилось, когда я решил устроиться в театр. На выбор были две вакансии — какая-то канцелярская скукота в мебельном магазине и монтировщик сцены в Осетинском театре. Повинуясь своим не до конца угасшим романтическим порывам, я выбрал второе. Там я стряхнул с себя всю эту налипшую гадость бездействия. У матери рецессия. Дни, словно капли жидкости для химиотерапии, тягостно просачивавшиеся из пакета в трубку, закончились. Они заиграли живым оркестром, заскрипели деревом декораций и растянулись злыми улыбками падуг. Я неумело, с буксами, но работал, и после очередного успешно собранного и разобранного спектакля чувствовал себя мускулистым чудовищем. Таким доступным мне образом к лицедейству приобщался я.

Айлин я начинал слушать рефлекторно свысока, но быстро осекся. Трусиха Айлин не побоялась пару лет назад создать довольно неплохой букинистический проект, который заглох из-за того, что она рассталась со своим парнем — совладельцем дела. У нее множество знакомых и друзей, а она все равно чужачка. Инфантильная девочка с плохо осознаваемым профессионализмом женщины, который проскакивал тет-а-тет, в интонациях и ужимках, заняла меня разговорами до трех часов ночи. Я простил ей все из-за привлекательной противоречивости. Меня не особо волнует непоследовательность, меня волнует лишь то, приводит ли она вас к верному пути.

Проходя мимо сцены-ракушки в парке, мы взобрались на ее подмостки, и прохладный октябрь был единственным зрителем. Она села прямо на пол, и я, помявшись, последовал ее примеру.

— Здорово же?

— Да, подражание подростковым теледрамам превратилось во что-то запоминающееся, — и я, подгадав момент, провозгласил:

Твой Поэт все запомнит: слезу Негодяя,

Осужденного ненависть, Проклятых боль,

Вот он, Женщин лучами любви истязая,

Сыплет строфы: танцуй же, разбойная голь!

— Класс! Ирон театр не прошел даром, а, Хосе Аркадио? Откуда это?

— Рембо, «Парижская оргия».

Мне доставило удовольствие сказать этому светлому человеку такое порочное слово, как «оргия». Просто из озорства, зная, что она смущается от подобного. Не далее как час назад она рассказывала, что не любит Буковски из-за его пошлостей. Я его тоже не люблю, но по причине его пошлого занудства и общей туповатости. Эротизм должен быть либо тонким и сложным, как у Набокова, либо наглым и вызывающим, как у Лимонова. Я также выкинул в пустоту ступенчатого зала строчки про ту рыжую девку с грудью, созревшей для боя, что, не глянув на падаль, взметнет кулаки, и улегся на пол сцены. Я подложил руку под ее голову, и она глядела на меня не как на падаль.

Мы бы пролежали там значительно дольше, если бы не погода. Я невольно подрагивал, но с той же радостью теперь привечаю в памяти этот деревянный холод, с которой вспоминаю и усыпляющую теплоту такси. Айлин положила голову мне на плечо, а я первым делом взглянул на взрослого водителя, проверяя его реакцию. В этот момент я был строгой субординацией осетинской семьи, а Айлин — очаровательной чувственностью. А сердце тем временем замирало, я привык быть один, привык не любить и замещать крепкое чувство скоротечной привязанностью. Разница в том, что от первого ты долго открещиваешься, а второе принимаешь, зная, что власти над тобой это не имеет. В том такси Айлин победила, не оставила мне шанса.

Залитый оранжевым светом подъезд возник перед нами, и, сонливая от антидепрессантов, она исчезла за дверью, мягко попрощавшись со мной.

Промежутки между нашими встречами становились для меня все более невзрачными. Весь спектр эмоций перетек в наше общение, и каждое свидание превращалось в смесь радости быть рядом, стыда за одну гадскую ложь и упоения своей безнаказанностью, а также стыда за чувство этой безнаказанности. Как-то раз Айлин рассказала, что я написал ей в тот период, когда в интернете появилось видео, на котором к ней приставал с вопросами какой-то полускандальный блогер. Он расспрашивал ее о ней самой на выставке, приправляя это типичным плоским юмором владикавказского планокура, а потом начал цеплять петличку за декольте ее кофты, и, по словам Айлин, тогда в ее директ повалили десятки узревших в этом сигнал к действию пацанов.

— Я тогда даже уехать хотела, что-то неадекватное началось в мою сторону. Он сам какой-то зек, вроде в тюрьме сидел, а еще участвовал в реалити-шоу типа «Дом-2».

— Да хрен с ним, я видел, как он однажды перед ментами извинялся, так что страшный реалити-зек только при виде красивых молодых девочек такой страшный. Я смотрел это видео, с тобой… — сказал я после небольшой паузы, во время которой понял, что она хочет знать, не из-за этого ли я ей написал. — Но наткнулся после знакомства, и единственное, что меня раздражало, это он.

Ее устроил ответ. Всю злость, которую испытывал к себе, я мысленно перенаправлял в адрес этого остряка. Представлял, как ворвусь в него, несправедливо докопавшись, не упоминая ее, — просто за взгляд, где-нибудь на улице. Ощупывал зажим ножа на внешней стороне кармана, это меня успокаивало. Но правда была в том, что я видел то видео еще до знакомства, его мне скинула моя на тот момент уже экс, с которой мы периодически флиртовали после расставания — просто посмеяться. Меня это не слишком повеселило, а написать Айлин я все же захотел.

Вспоминая об этом тогда, я казался себе говном. «Причины ниже пояса — такие же, как у других, просто ты удачливее и убедительнее». Я чуть не возненавидел Айлин за то, что она не шаболда, а лучшее, что случилось со мной за последние годы.

Думая об этом сейчас, я осознаю, что, нацепив на себя роль amant de coeur, Вселенная, Бог, Судьба или все вместе, — они решили не просто меня продинамить, а показать, насколько это жалко в сравнении с нею, с их шедевром.

Низвергнутый Люцифер смеялся, запрокинув голову. Он кричал мне обидные вещи бархатистым и в то же время надтреснутым голосом, упрекал в недостатке духа — больше, мол, не поведу тебя дорогами горя и радости.

— Вдвинься в толпу, проберись к красавице, словно случайно, вот когда время начать разговор — и Венера, и Случай, оба помогут тебе!

— Они уже помогли мне.

— А теперь ты морозишься, словно не в инстаграме⁴ ей написал, а увидел в воскресный день около протестантской церкви, в чепце.

— Осади, черть. От чего я морожусь?

— Да даже от поцелуя. Мог бы уже. Пару-тройку раз были шансы.

— Футболка ты семьсотрублевая, ты еще шанс высчитай по теории вероятности.

— Восемьдесят — восемьдесят пять процентов примерно.

— Всегда знал, что математика — наука дьявола.

— Поэтому ты в ней и отставал всю жизнь. Недостаточно у тебя темперамента для дьявольских наук, Хосе Буэндиа.

— А что мне нужно? Взобраться на заброшенную часовню посреди грозы и попросить у тебя благословения?

— Это вовсе не обязательно, но, базара ноль, было бы славно.

— Я сейчас твою нарисованную голову к кресту придавлю, вот будет славно!

— Посмотри сейчас в камеру, — сказала девушка-оператор.

Я сидел на скамейке около офиса, закинув ногу на ногу, в футболке с лого Led Zeppelin и падающим Люцифером. В руках я держал «По ту сторону добра и зла» Ницше и позировал таким образом для первого (!) национального телевидения. Так случилось, что работников нашего отдела — меня и Диану Югенд, а также бывшую сотрудницу — позвали быть гостями эфира, чтобы показать, какие у нас тут творческие ребята. Они действительно одаренные, одна играет на пианино, вторая — на арфе Сырдона, обе поют и иногда выступают. Меня приплели как ценителя литературы, но я, пускай и верил в свою исключительность, не имел на счету ни одного опубликованного стихотворения или рассказа. Зато я вел литературную рубрику #ЛепетитХосе в нашем официальном телеграм-канале и, к слову, только потом понял, что написал неправильно, так как в мужском роде это должно звучать «ле пти». Я не желал идти в эфир вдогон к настоящим гостям, но меня утвердили, убедили и не оставили выбора. Поэтому ради забавы я выбрал себе в спутники для съемок неизменные атрибуты пятнадцатилетнего нигилиста — Ницше и Сатану. Эффект был достигнут — консервативная съемка в лучших традициях регионального телевидения, с ракурсами из-за кустов, и рок-н-ролльный мерч стали моим ле пти сарказмом.

Собственно, как и Жан, мы шли четвертым блоком, наименее приоритетным, зато наш эфир был на осетинском. Пять минут позора, как выразился один из сисадминов, закончились, я выдохнул, быстро покинул студию и направился к табачке. Кровь требовала немного никотина, денег на привычную электронную шайтанку не было, и я купил первую в своей жизни сигарету. Никакого эффекта, кроме романтического. Затягиваясь, я ощущал себя аналоговым парнем в цифровом мире. Выкурил ее прямо в офисе, а после манерно отправил в окно. А в жилом доме напротив, сидя на подоконнике и свесив одну ногу, в меня вперила взгляд темная фигура. В вечернем полумраке не было видно лица, но казалось, что фигура запрокидывает голову и смеется.

Вторая моя сигарета случилась возле подъезда Айлин. На этот раз немного ударило, хотя электронки действуют сильнее и быстрее. Сладковатый дым чапмана, к моему неудовольствию, совсем не впитался в одежду, и Айлин ничего не унюхала. Тем вечером мы решили сделать круг, буквально на пять минут, но он растянулся и охватил части Промышленного и Северо-Западного. На ней была красно-черная теплая рубашка в твинпиксовскую клетку, которая отлично вписывалась в отдельные закутки опустевшего города, напоминавшие окрестности Черного Вигвама. Еще не оправившись, она шмыгала носом, и голос ее был простуженный. С одной стороны, мне было жаль водить ее по стынущим осенним улицам, а с другой — жаль себя, неприкаянного, среди облезлых коробок. В моей руке ее теплая, возможно из-за температуры, рука, а могла бы быть перекладина турника, к которому я возвращался каждый раз, когда надо было довести тело до изнеможения и отвязаться от мыслей. В любых других проявлениях спорт казался мне неинтересен. Но, поистине, холодный душ и физическая активность решают большую часть проблем белого человека. Ощущая себя слабым, презирая себя, встаешь на кулаки параллельно полу, сгибаешь локти и выпрямляешь — так раз сорок. И с каждым разом слабости и презрения все меньше. Но что делать, когда туповато собою доволен и даже стыд за малодушие упирается в мещанское «Бог столько от тебя не требует»? Что делать, когда от прикосновения ладоней плавит больше, чем от сигарет, и это желеобразное внутреннее состояние перестает вызывать у тебя ненависть? Конечно же, нужно поцеловать ее и предложить стать твоей девушкой.

Замкнув круг на ее подъезде, мы сидели рядом, и после неловкого сокращения дистанции произошел бэзэ франсэ. В два захода, быстро; я положил руки на ее талию, и она отстранилась. Смущенно улыбнувшись, сказала, что ей пора. На прощание я поцеловал ее руку и проводил взглядом. Больше не было холодно, больше не было несовершенного города, лишь совершенная фантазия о нем и обо мне в нем, ступающем по слетевшей листве, поздно ночью бредущем домой от ангела, отдающем последние деньги и радующемся, что они так часто кончаются. Нет больше власти траншей-зарплат-на-ход и прочего, нет угрызений совести, есть только уверенность, испанское погоняло и боснийское имя.

Предложение завстречаться последовало спустя пару дней, она попросила время на подумать и через два дня сказала «нет». Не прямо так, конечно, — было длинное сообщение, довольно комплиментарное, она очень постаралась сгладить все уголки и написала, что пережила трудное расставание, поэтому ее «холодное сердце не скоро оттает». Она попробовала разрядить ситуацию фразой из «Бойцовского клуба» про странный период жизни, и я таки отстал.

— Ты как?

— Ну это уже оскорбительно. Лучше всех, как всегда, — ответил я в привычной манере.

— Вот это ответ настоящего джигита!

Действительно, меня и задело, и позабавило, что она забеспокоилась обо мне в тот момент. В наше время все помешаны на психотравмах и выдают за них что угодно. Мало-мальски токсичная среда в жизни очередного слушателя подкастов — и вот недоучка-психолог досрочно гасит кредит на айфон. Он не расскажет вам, что здоровее токсичной среды ничего нет, а человек, как средневековый алхимик, должен впрыскивать в себя несмертельными дозами яд, а иногда и смертельными, чтобы выработать иммунитет. Нет момента лучше, чем когда у тебя от страха подкашиваются ноги или когда от предвкушения перехватывает дух, а личный комфорт — это легитимная трусость.

Вдоволь накопавшись подростком в себе, я пришел к простой истине и поделил все на силу и слабость. Детские обиды — это слабость, лишняя рефлексия — слабость, боязнь говорить прямо о слабостях или усиленное стремление к этому — слабость. А сверкающие вершины силы, как только бросят жадный отсвет на свежеостриженную голову, становятся заманчивее интерьера в пастельных тонах и арт-терапевтической акварельной мазни в углу комнаты.

У Айлин были причины не доверять людям, были сложные жизненные обстоятельства, смерти родных, но ее они поломали больше, чем могли бы, если бы не современный культ травмы. Психология — опиум для народа. И Айлин проявила ко мне благородную щедрость ширового, спросив «как ты?» после отказа. Это было искреннее желание не причинить боль.

Какое-то время спустя мы договорились, что станем известными и будем в интервью упоминать, как застали первые шаги друг друга. А я тем временем писал сотруднику Русского дома в Буркина-Фасо по поводу работы и переезда. Тамошний президент Ибрагим Траоре стоял у меня на аватарке довольно продолжительное время. В маске до глаз и берете, классический герильеро. Интересно было бы увидеть его живьем.