К 110-летию со дня рождения заслуженного художника
Северо-Осетинской АССР Василия Глушкова
Одной из задач, которая стояла перед осетинской общественностью в ХХ веке и которую стремился решить и Махарбек Туганов, было создание художественного учебного заведения как основы формирования творческой интеллигенции в Осетии (Северной и Южной). Собственное образование Туганову далось не без сложностей: учебу без предварительной подготовки в Императорской Академии художеств прервала болезнь (тиф). Решение продлить занятия в Мюнхене в частной студии Антона Ашбе помогло Туганову самореализоваться благодаря не столько занятиям, сколько предоставленной возможности погружения в творческую среду России и Германии начала ХХ века, периода, когда продолжительность и завершенность процесса обучения строго не регламентировались. Можно привести немало схожих примеров становления современников Махарбека: А. Бенуа, М. Добужинского, Е. Кругликовой, В. Степановой и других.
Но то, что происходило тогда, на рубеже столетий, в важный период преобразований, поисков нового выразительного и субъективного художественного языка, можно считать особым этапом. Однако создание школы, необходимой для взращивания национальной художественной элиты, требовало именно образовательной структуры, которую и сформировали художественное училище в Цхинвале (Сталинире), возникшее усилиями М. Туганова в 1937-м (сначала в 1929 году его же стараниями появилась детская студия), и художественная студия во Владикавказе, со временем переросшая в художественную школу (ныне имени С. Д. Тавасиева). Каждое из этих двух учебных заведений имеет свою интересную историю, связанную прежде всего с биографиями их создателей, педагогов и выпускников.
Цхинвальская студия, позже училище, руководил которыми М. Туганов, способствовали появлению в Осетии целой плеяды художников, таких как А. Тибилова-Туаева, Г. Едзиев, Г. Котаев, Г. Догузов, Б. Санакоев, Н. Жуков и многих других.
Особенно интересна история становления как художника Василия Павловича Глушкова, человека с сильным характером, удивительным сердцем, который сохранил добрые воспоминания о любимом учителе — Махарбеке Туганове.
О взаимоотношениях Глушкова и Туганова рассказывает нам их переписка — точнее, письма Глушкова, сохранившиеся в личном архиве его учителя. Тридцать два письма ученика наставнику — это не только важные свидетельства о времени, но и история становлении незаурядного человека и талантливого графика, каковым являлся сам Василий Глушков.
К Махарбеку Туганову Глушкову в свое время посоветовал обратиться Аслан-Гирей Хохов. Городской парень из семьи батрака имел не так много шансов изменить свой социальный статус. Но талант и любовь к рисованию дали ему ту уникальную возможность, за которую юноша ухватился с отчаянной надеждой получить навыки профессионального художника. Его первое письмо Махарбеку Туганову — это наивный текст, полный орфографических ошибок и искренней веры в возможность стать учеником знаменитого художника. Вася называет Туганова «дядя Махарбек», и, видимо, в его представлении именно Туганов как раз и был тем добрым дядей, который помогает многим своим ученикам. Вот и Вася, который «очень нуждается в художественной учебе», скромно просит помочь ему поступить «в какое-нибудь училище», заодно надеется, что Туганов подыщет ему и работу.
С 1929 года Туганов преподает в студии, реорганизованной в 1937 году в Цхинвальское художественное училище, и именно туда приезжают к нему ученики из Северной Осетии, в том числе и Василий Глушков.
В следующем письме (от 21 июля 1935 года) Глушков пишет, будучи уже студийцем, что желает «дорогому дяде» Махарбеку поправиться. В этом же письме Вася рассказывает, как, работая над этюдами в лесу, промок под дождем. То есть здесь уже обозначилась особая, доверительная интонация ученика, обращенная к учителю.
В 1936 году Глушков служит в армии на территории Армении, в городе Ленинакане, в «романтическом» по своему названию эскадроне сабельников. Удивителен такт ученика — он находит занимательные сюжеты, не докучая своему адресату ежедневными подробностями армейского быта. К особому случаю относится история с чемоданом красок, хранившимся под кроватью солдата Василия Глушкова. Чемодан был обнаружен во время обхода казармы «главным начальником», который сделал вид, что не заметил его там, где ничего постороннего не должно было быть. Обращение к учителю в письмах не иначе как «дядя Махарбек», «дорогой дядя, друг, учитель» для Василия это ипостаси Туганова, делавшие общение с ним многогранным, глубоким и очень личным.
Только близкому человеку, каковым для Махарбека стал его воспитанник Глушков, позволено было затронуть «болезненную» тему провала всех учеников Туганова, отправившихся в 1938 году поступать в столичные вузы. Не беда, будут еще студенты (в их числе и Василий), которые с честью продолжат обучение в Московском художественном институте.
С гордостью за своего старшего друга Глушков сообщает о встрече в 1939 году в Москве с Сосланбеком Тавасиевым, передавшим Махарбеку «горячий привет»; о «воодушевлении и радости» Цыппу Байматова, который также расспрашивал учеников Туганова о нем.
В 1938 году, еще находясь в армии, Глушков с юношеской эмоциональностью и благодарностью пишет «глубокоуважаемому другу и учителю»: «Вы дали мне компас, установили азимут и указали направление». Обладая четким пониманием, что для развития мастерства необходима последовательность в обучении, Махарбек Сафарович, несомненно, настаивал на продолжении профессионального образования своих учеников в художественном вузе. Для Глушкова им стал Московский центральный художественно-промышленный институт (1939–1940), где уже занимались друзья Василия по цхинвальскому училищу — Василий Шанаев и Борис Санакоев. Позже, после войны, Глушков продолжит свое образование в том же институте, получившем новое название: Московский художественный институт имени В. И. Сурикова. В 1939 году, став студентом, Глушков недооценивая свой дар рисовальщика, графика, с которым ему предстояло войти в историю осетинского искусства ХХ века, сетует на то, что в институте мало часов живописи и много времени отнимает рисунок. И снова в обращении к Махарбеку: «Вы были нашим отцом и остаетесь им».
Накануне войны в 1940 году Михаил Томаев, Борис Санакоев и Василий Глушков, студенты Московского института, испытывают крайнюю нужду, не получая обещанного денежного пособия из Цхинвала. Как к последней инстанции за помощью они обращаются именно к Махарбеку. В одном из писем того периода Глушков сообщает, что художник Хохов, занявший у него 500 рублей (сумма по тем временам немалая, предназначенная для оплаты за обучение), не торопится вернуть их, не отвечает на отчаянные телеграммы. В связи с этим Василий пишет: «Хожу голодный как собака». Следует заметить, что студенчество и до войны, и в послевоенное время нередко проходило через подобные испытания на терпение, выносливость.
В письме от 24 декабря 1943 года, присланном Махарбеку Туганову с фронта в форме треугольника, — «поздравление с Новым, 1944 годом, от которого мы ожидаем… обмена военной жизни на гражданскую». И дальше — монолог художника, который исповедует программу, заложенную в него учителем: «Хотелось бы остаток жизни отдать упорной работе, хотелось убедить Вас, что труд, который был вложен Вами в меня, не пропал даром. Да, Махарбек, всего насмотрелся, есть о чем вспомнить, есть над чем поработать. Несмотря на суровость военной жизни, трудности, я ни минуты не терял надежды на будущую жизнь и работал, работал как мог. Кроме набросков и эскизов сделал пару обложек к фронтовым стихам. Только что закончил серию рисунков к докладу и приказу № 309. Конечно, это не то. Но я помню Ваши слова, которые часто мне говорили: художник должен уметь делать все. Махарбек, Вы представьте только, как я изголодался по умной речи художника, с какой бы жадностью смотрел на произведение настоящего мастера, художника!
Махарбек, дорогой отец мой, прошу в этом Вашей помощи. Надеюсь, что Вы понимаете меня, меня, Вашего воспитанника. Как хочется услышать речи, которые Вы произносили в часы досуга об искусстве. А я не забыл, я помню каждое сказанное Вами слово, которое теперь вошло в плоть и кровь мою.
Махарбек, это письмо я пишу в лесу ночью над костром. Время приблизительно около 11. Миша Томаев был со мной, но в жестокой схватке был ранен в ногу, и не знаю, где он».
Письмо учителя (почтовая открытка), которую Глушков неожиданно получил в походе на Запад на территории Польши, вдохновило ученика, стало для него поддержкой. Взволнованный, «мокрый, во время отдыха вспоминающий прошлое», он пишет ответ: «Вы все же не забыли своего питомца. Ну если удастся уцелеть, то надеюсь оправдать Ваши заботу и учение…»
С 15 декабря 1945 года Глушков до своей демобилизации проживает в Подольске. Работает в Москве над выставкой «Артиллерия в Отечественной войне», общается со своими земляками-студентами Борисом Санакоевым, Василием Кокоевым, Геором Едзиевым, Михаилом Томаевым, который, к счастью, выжил после ранения. Работает над композициями «Расстрел евреев в Киеве» и «Взятие Берлина». На совет Туганова продолжить учиться Василий отвечает, что на стипендию не проживешь. Но в то же время пишет: «Как посоветуете Вы?» Даже в сложной жизненной ситуации совет учителя важен, и его нельзя игнорировать.
В институте Глушков учится на графическом факультете, и уже очевидно, что графика — это его художественная стезя.
1945 год ознаменовался женитьбой Глушкова. О ней становится известно из письма Бориса Санакоева Туганову. И Подольск, видимо, неслучайно появился в жизни Василия. Там произошла судьбоносная встреча с Любой, его будущей женой. Она тоже студентка, только мединститута, будущий педиатр. Одновременно они получат дипломы, и — о чудо! — Любу распределят во Владикавказ. В письме Туганову Глушков сетует: «По правде признаться, Махарбек Сафарович, живется нам очень трудно, но ничего не поделаешь!»
В письме от 15 апреля 1947 года как с самым близким человеком Василий делится своими успехами с учителем: «Махарбек, как часто вспоминаю Вас, ведь у меня только и осталось то, чему учили Вы. Я поступил сразу на 3-й курс и к концу года догнал своих товарищей по курсу». О своих бедах он также позволяет себе рассказать своему наставнику, в участии и поддержке которого так нуждается. Он пишет, что болел на протяжении двух месяцев, что его «обокрали до нитки», что пишет картину на осетинскую тему: «Возвращение Героя Советского Союза в родное село». Просит Туганова помочь этническими материалами. Адрес на конверте: «Юго-Осетия, Сталинир, Гос. театр. Туганову М. С.».
В 1948 году завершается учеба в институте, и перед Глушковым встает вопрос выбора между двумя темами: «30 лет Советской Южной Осетии» или «Эпизоды Отечественной войны». Конечно, Василий выбирает первую. Отдельные темы для графической серии подсказал Туганов.
Удивительно, как Южная Осетия влияла на формирование художников, посвящая их в ранг своих сыновей. Не последнюю роль в этом играло художественное училище и лично Махарбек Туганов. Неожиданной отповедью учителю стала реакция Василия Глушкова на совет поиска в Северной Осетии исторических источников для серии литографий: «Я никакого отношения к Северной Осетии не имел, а сейчас тем более. Так зачем я буду к ним обращаться, они меня вовсе не знают, да и я кроме Хохова никого не знаю. Да и Северная Осетия точно Москва для меня. Я и не думал обращаться к ним».
Первая композиция, выполненная в эстампе, — «Праздник Победы в селе». Готовясь к защите дипломной работы, в письмах советуясь с Махарбеком, Василий вновь с любовью и благодарностью обращается к своему учителю: «…хочется показать многолетний плод Вашего труда. Надеюсь, что не подведу Вас. Энергии у меня хватит и желания много. Одолею этот крутой и высокий перевал. Только прошу Вас не поступиться в советах. Ваши советы — это факел, освещающий путь через этот перевал».
Работая над дипломом, Глушков выполнил десять литографий. Эстампы Василия, как он сам пишет в письме Туганову, вызвали восхищение: «Декан живописного факультета в присутствии других профессоров, указывая на мои камни, заявил: “Мы кричали о вырождении советского искусства, вот оно откуда начинается”. А студенты первых, вторых и третьих курсов приходят ко мне за советом и выражают также похвалы моим работам… Как бы я хотел присутствия Вашего на этом “лобном месте”».
В письме от 26 мая 1948 года Глушков шлет еще одно приглашение Туганову в Москву. Ведь 5 июня, пишет он, будет последний экзамен и далее работа над эскизами к диплому, о которых кафедра Академии художеств отозвалась одобрительно. «Хотелось бы, и очень хотелось, показать Вам свои эскизы, услышать более дельные советы, чем я слышал от нашей профессуры», — выражает Глушков свои пожелания. А также возмущение по поводу невыплаты ему авторского гонорара редакцией издательства Северной Осетии.
В письме Туганову от 22 декабря 1948 года из Подольска Глушков пишет: «Вы спрашиваете, как с дипломом? Спасибо, Махарбек Сафарович, в этой области я уже не боюсь, я Вам, кажется, писал, что 25 ноября был просмотр комиссии в зале Академии художеств СССР, присутствовало несколько академиков и человек 30 профессоров и педагогов. Мою тему и эскизы сюжетов приняли полностью с некоторыми замечаниями в деталях, которые надо проверить на натуре.
Я чувствую, что будут некоторые стычки с представителями кафедры марксизма-ленинизма, ибо они требуют напыщенную реальность современной жизни. А я беру типичное для гор. Не могу же я пастухов нарядить в свадебные платья с европейским покроем. Или быки, везущие возы убранной кукурузы. Им, видите ли, подавай машины, смеющиеся рожи. А я не умею врать! И буду стоять на своем».
30 июня 1949 года Василий Гушков пишет народному художнику Северной Осетии Махарбеку Туганову о защите диплома и планах на возвращение домой. По просьбе учителя он ходит в Бюро по защите авторских прав с претензией к Гослитиздату за искажения и исправления рисунков Махарбека и за невыплату ему денег.
Сам Глушков ищет работу, так как в семье появился ребенок: «Дочка чудесна, это я говорю не только потому, что я отец. Она на самом деле хороша. Всего две недели, но такая шустрая, крепенькая, спокойная. Совершенно не слышим ее плача». Девочку назвали Верой, и Василий находит некую символичность в именах жены и дочери: «Любовь родила Веру!» Он приглашает Махарбека в гости и уверяет, что ребенок тому не помешает, так как живет в бабушкиных «апартаментах». Просит помочь с осетинским орнаментом для обложки дипломной работы. Надеется, что удастся посетить выставку Дрезденской галереи и поклониться «Сикстинской Мадонне» Рафаэля. Мечтает о том, чтобы и Махарбек в этой акции к нему присоединился. «Моя жена добавляет свои пожелания доброго здоровья и полного благополучия в наступающем году», — пишет Глушков. Люба действительно принимает близко к сердцу все происходящее в жизни мужа. Иногда даже пишет за него (под диктовку) письма аккуратным округлым почерком.
Пожалуй, наиболее ярко отношение к учителю Глушков выразил в недатированном ответе на письмо Туганова от 6 декабря 1948 года, где он бесхитростно и точно определил значение Махарбека Туганова для становления современного осетинского искусства: «…Я очень беспокоюсь за Вас, не случилось ли с Вами чего нехорошего. Вы долго не писали мне, ну как сто пудов свалилось с плеч. Я получил сегодня Ваше письмо… Знаете, дорогой Махарбек Сафарович, как дороги для меня Ваши письма, а еще дороже Ваша жизнь, здоровье Ваше.
Читая Ваши письма, я чувствую, какую громадную ответственность я несу перед этим человеком, человеком большого познания мира, подлинно народного исторического художника, и мне становится страшно, а вдруг я не оправдаю его доверия, не окажусь достойным его внимания… Вы не только родоначальник осетинской живописи и графики, но и научный работник. И я уверен, что в ближайшее время это поймут все.
Вы пишите, что мне приходится выходить на свою дорогу с большими трудностями. Да, дорогой мой учитель. Благодаря Вам я нашел свой путь».
* * *
Письма Глушкова, приведенные в несколько сокращенном варианте, не только интересны как свидетельство становления молодого художника, созревания мастера, но и важны для понимания значения Махарбека Туганова как педагога, ученого, патриарха, стоявшего у истоков национального искусства.
Василий Павлович Глушков состоялся как художник, заняв свою, особую нишу в истории осетинского искусства, создав свой стиль, основанный на мастерском, «живописном» владении техникой литографии, письмом кистью. Его станковая графика — это сюжеты из истории Осетии, найденные еще в период работы над дипломом, увиденные зорким глазом художника. Умело выстраивая композицию, включая в пространство листа пейзаж с людьми, строениями, машинами, он заставляет и зрителя стать участником события. Такое серьезное отношение к сюжету, требование особой характерности героев, убедительности атрибутов типичны для реализма 50–60-х годов. Но в композициях Глушкова нет формального, надуманного действия — все, что он изображает, он «проживает» сам.
По завершении образования Глушков живет во Владикавказе, активно участвуя в художественной жизни не только Осетии, но и Юга России в целом. В 1951 году он становится членом Союза художников СССР, в 1957-м — участником I Всесоюзного съезда советских художников. В 1960 году получает звание «Заслуженный художник СОАССР». Он участник II и III съездов Союза художников РСФСР и 28-й сессии АХ СССР. С 1966 по 1969 год — член зонального выставкома «Советский Юг».
В 1973 году Василий Глушков переезжает в город Ангарск Иркутской области. Там с 1976 по 1980 год он преподает в Иркутском училище искусств на керамическом отделении. В Сибири художник создает серию офортов, посвященную декабристам. Его авторскую манеру травления с богатейшими эффектами называют живописной.
Факт исторический: в Сибири станковая гравюра получила развитие благодаря двум приехавшим мастерам — Б. И. Лебединскому и В. П. Глушкову, которые привезли с собой не только знания, но и оборудование.
В фондах Художественного музея имени Махарбека Туганова хранится 57 рисунков и литографий Василия Глушкова, которые дают представление о его творчестве в 50–60-е годы. (Именно в этот период музей активно пополнялся произведениями современных художников Осетии и России.) Это композиции на революционную и индустриальную темы, особенно востребованные в период господства официального художественного направления — «социалистического реализма». Другое его название, возникшее в среде художников объединения АХРР (Ассоциация художников революционной России), — «героический реализм», что гораздо точнее характеризует творческий порыв художника, вышедшего из среды беднейшего класса и искренне работавшего над созданием произведений, посвященных этому классу и величайшему моменту в истории революционного и трудового переустройства мира.
Творчество Глушкова, его мастерство можно сопоставить с искусством таких известных графиков того периода, как К. И. Рудаков, Г. С. Верейский, Д. А. Шмаринов. Произведения Глушкова интересны не только серьезным и глубоким решением любого сюжета, который выстраивается композиционно так, что каждый персонаж имеет определенное место в мизансцене события, но и особым психологизмом, позволяющим зрителю увидеть и прочувствовать интригу во взаимоотношениях действующих лиц. Особенно ярко эта особенность проявилась в иллюстрациях к повести Виталия Губарева «Павлик Морозов», к рассказу Аркадия Гайдара «Голубая чашка» и даже в иллюстрациях к осетинским сказкам.
В станковых композициях на историческую и производственную тематику выбранный автором ракурс, контраст крупного и дальнего планов, мастерство рисовальщика, в равной степени владеющего искусством рисунка углем, техникой монотипии и офорта, делают узнаваемыми работы художника, выделяют их среди произведений современников.
Глушков по-разному решает исторические сюжеты одной и той же эпохи. Например, в автолитографии «Оборона села Христиановского от белых банд в 1918 году» от прорисованных на первом плане защитников села до растянувшейся вглубь банды возникает ощущение разряженного пространства, готового взорваться в столкновении противников.
В офорте «Реквием» из серии «Во имя жизни» темная стена одетых в черные бурки мужчин, несущих над головами тело погибшего героя, занимает все пространство, подчеркивает трагизм сюжета. И первая упомянутая композиция, и вторая, выполненные в технике эстампа, воспринимаются как авторский рисунок, богатый тональными нюансами.
В серии рисунков, посвященных заводу «Электроцинк», среди машин, огромных цистерн, лебедок, ковшей экскаватора рабочие сохраняют свою индивидуальность, естественную простоту общения. Привлекательна девушка, везущая на автокаре листы металла и успевающая на повороте перекинуться шуткой с парнем, который следует за ней с таким же грузом.
В «Верхолазах-монтажниках» гигантская труба, напоминающая дракона, — не аллюзия, а контраст к фигурам смельчаков, работающих на высоте. На подобных сопоставлениях построены многие композиции Глушкова. Взять, к примеру, рисунок из серии «Садонские шахтеры», где на фоне громадной искусственной расщелины новой штольни изображены фигуры горняков, словно вырастающие из этого разлома. Подобный прием использован и при изображении геологов, ведущих разведку в горах, из того же цикла рисунков.
Каждая работа мастера оригинальна, выразительна и достойна особого внимания. Знакомство с творчеством Василия Глушкова может состояться на его персональной выставке, запланированной на осень текущего года в залах Художественного музея им. М. С. Туганова.