Мария Муссова. Послеоперационный роман

Рассказ

Уже не дикий и не злобный в этой части республики, Терек нес свои воды через окраину города мимо здания городской больницы скорой помощи. Окна ординаторской выходили на задний двор, за которым был небольшой пустырь и за ним берег. Так что, когда под вечер отделение затихало, можно было услышать, как равномерно гудит река.

Магомед и Георгий, всего месяц как окончившие мединститут, числились врачами-интернами в отделении хирургии.

Оба были дигорцы, высокого роста, и выбрали для интернатуры хирургию, и на этом их сходство заканчивалось. Магомед, смуглый и темноволосый, подвижный и жилистый, обожал быть в центре внимания. А Георгий, белокожий, чуть полноватый шатен, предпочитал вести себя сдержанно и не говорить лишнего.

Шел последний месяц лета. Дежурства в больнице, где с них пока особо никто ничего не требовал, чередовались с вылазками в горы шумной компанией и походами на свидания с разной степенью успешности.

У более разговорчивого и уверенного в себе Магомеда уже была постоянная дама сердца, а у тихого Георгия дело редко заходило дальше второго свидания. Он не умел (или не хотел) производить впечатление на девушку красноречием, а на эффектные ухаживания попросту не было денег.

Денег не было и в этот вечер, так что оба добровольно остались дежурить в больнице в надежде, что кого-нибудь привезут хотя бы с аппендицитом, а если повезет, то и с ущемлением грыжи, и старший ординатор даст подержать крючок или зашить кожу.

А пока они сидели в ординаторской с пачкой историй и, изредка перекидываясь репликами, заполняли дневники. За окном равномерно гудел Терек.

— И вот мне показалось, что отец Фати на меня как-то косо посмотрел, — жаловался Магомед.

— Ну посмотрел и посмотрел, может, настроение у него плохое было, — не поднимая глаз от истории, ответил Георгий.

— С тобой-то он всегда нормально здоровается. Это потому, что я чиколинский.

— Я в чем виноват? Я его пару раз встретил в городе, поздоровался как положено.

— Может, сделаешь вид, что за Фатиной сестрой ухаживаешь? Против тебя-то он точно возражать не станет. И мне проще будет! — с энтузиазмом предложил Магомед.

— Оставь меня! — отмахнулся Георгий.

В дверях ординаторской возникла медсестра.

— Уæртæ дууæ биццеуи¹, там в приемном пациента привезли — кажется, к Алихану. Пошли бы посмотрели, пока он не спустился.

— Сходи ты. Ты же с ним на операции ходишь. Опять какого-нибудь бедолагу без ноги оставите, — бросил Магомед, слегка обиженно.

Георгия не нужно было уговаривать. Он уже выбрал для себя будущую специальность — сосудистую хирургию. А Алихан был единственный в республике специалист, к тому же охотно делившийся своим опытом, так что Георгий ходил за ним и его пациентами как приклеенный.

Он встал и устремился в приемник. И тут же встретил в коридоре Алихана.

— Вот ты где! Пойдем, будем смотреть пациентку в кабинете наверху. Дочка какого-то чиновника с Кабарды. Травматологи говорят, по нашей части.

— В смысле, что там за персонажи, что в приемнике никак?

— Ну, люди солидные. Попросили за них. А внизу суета вечно. Лучше без лишних глаз, — пожал плечами Алихан, и они пошли наверх в его кабинет.

Там Георгий увидел встревоженную женщину лет сорока и сидящую на кушетке девушку. Алихан попросил девушку лечь и перевернуться на живот и начал осматривать ее правую ногу, попутно ведя диалог с матерью. Георгий внимательно слушал их разговор, стараясь не упустить ни одной детали, и следил за руками Алихана, подмечая про себя, как именно он проверяет пульс на стопе.

— Примерно ясно, но давайте пока сдадим анализы, и уже точно будет понятно, надо оперировать или нет. Мой ассистент проводит и покажет где, — закончив осмотр, сказал Алихан матери девушки и сел писать назначения.

Георгию не нужно было ничего объяснять, он молча взял со стола листки и жестом пригласил девушку проследовать за ним. Ее мать осталась уточнять у Алихана детали.

Разглядел он ее только теперь. Среднего роста, загорелая, с короткими темными волосами, в растянутых домашних шортах, она опиралась на трость, какими обычно пользуются пожилые, и выглядела растерянной. Щеки горели характерным для высокой температуры нездоровым румянцем.

— Пойдемте, — бросил он ей и в своем привычном быстром темпе пошел в сторону лестницы.

Примерно через минуту он обнаружил, что за ним никто не следует, и, чертыхнувшись, развернулся. Девушка, явно недовольная, стояла посреди коридора, крепко сжимая трость и явно не понимая, куда ей идти.

Он быстро подошел к ней и жестом предложил опереться на его руку. Она молча покачала головой. Уже медленным шагом он проводил ее сначала до процедурного кабинета, где брали кровь. Потом на первый этаж, где надо было сдать анализ мочи. Там он вручил ей банку из-под физраствора и, прикинув в голове, что туалет в приемнике скорее всего в ужасном состоянии, показал на дверь предбанника, где санитарки обычно мыли инвентарь, но хотя бы было чисто. Через пару минут она оттуда вышла и молча протянула ему пустую банку.

— Не получилось? — Георгий забрал банку и только сейчас обратил внимание, что у больной очень выразительные, почти черные глаза, которые смотрели на него зло и раздраженно.

Она резко вдохнула, будто собиралась что-то выкрикнуть, но лишь язвительно прошипела:

— Удивительно, да?

Анализы крови в итоге пришли плохие, и Алихан назначил операцию на тот же вечер. Георгий знал, что он со дня на день собирался в отпуск, и его удивил тот факт, что он вообще согласился ее взять. Видимо, солидные люди нашли солидные аргументы.

Георгию не очень хотелось возиться с этой недовольной, но деваться было уже некуда. Тем более операция предстояла небе­зынтересная, пациентка была молодая, являя собой яркий контраст их обычному пожилому контингенту, так что он решил просто не обращать внимание на ее недовольство и «особый» статус.

Перепоручив ее медсестре, он пошел в ординаторскую писать предоперационный эпикриз.

«Машукова Марина Мусабиевна, 21 год», — вывел он на листке и начал аккуратно заполнять данные осмотра и анализов.

Появился Магомед.

— Видел, что за шишки на мерсе приехали? И машину им на территорию разрешили загнать! И Алихан какой сговорчивый сразу стал.

— Да, видел. Уæлдай мин æй². Больная и больная. Через час берем на операцию. Пойдешь ассистировать?

— А что там?

— Какая-то гематома сложная под коленом, с нагноением скорее всего. У нее уже тридцать девять и девять. Как бы в сепсис не перешло. Будем открывать, смотреть, дренировать, там видно будет.

— А пациентка как тебе? Говорят, министра какого-то дочка.

— Да никак. Я ей объясняю, в смысле, мочу сдать надо, а она на меня как на дебила посмотрела. Пришлось медсестру уговаривать, чтобы просто нарисовала результат.

— Да не! Симпатичная хоть?

— Оставь меня, я на это смотрел, что ли?

Операционная. Белый кафель на стенах и на полу. Белые застиранные простыни. Это был отдельный мир, где Георгий чувствовал себя на своем месте. Тут все было понятно. Вот проблема, вот инструменты, вот его руки, которые сейчас помогут эту проблему исправить. А рано или поздно будут уже не помогать, а дирижировать процессом. Накрытый простынями пациент будто бы размывался, врач оставался один на один с болезнью. И только в его силах было ее победить. Этот момент, когда операция удавалась, когда результат был виден мгновенно, особенно завораживал Георгия, и он был готов дневать и ночевать в операционной ради того, чтобы когда-то самому занять главное место у стола.

Они пришли рановато. Анестезиолог еще не подошел, и в операционной были только пара медсестер, готовивших инструменты, и пациентка, сидевшая на столе. Ее еще не успели уложить и накрыть, так что она сидела в чем мать родила, держась за края узкого операционного стола, вжав голову в плечи и безуспешно стараясь сдержать дрожь от озноба. Загорелое тело ярким пятном выделялось в холодной белизне операционной. Зрелище было завораживающее, и оба молодых человека замерли у входной двери, забыв, зачем они вообще пришли.

— Смотри, а она ничего так, — шепотом сказал Магомед.

— М-м-м… — Георгий не знал, что ответить.

Они так и стояли, скрестив руки и делая вид, что наблюдают за приготовлениями, пока операционная сестра, спохватившись, не накинула на пациентку белую простыню и не прикрикнула на них.

— Чего уставились? Идите уже, намывайтесь!

— Слушай, это все, конечно, интересно, но там на шефа перитонит везут. Я туда пойду, — сказал Магомед и выскользнул из операционной.

Георгий, больше для вида, пробормотал медсестре, что анестезиолог уже идет, и пошел готовиться к операции.

Свет лампы. Квадрат смуглой кожи десять на десять сантиметров в рамке белой ткани. Алихан уверенно сделал большой Z-образный разрез, и Георгий уже знал, что шрам останется на всю жизнь. Под острой сталью кожа и клетчатка разошлись и сразу начали кровоточить. Георгий едва успевал отодвигать ткани и указывать кончиком пинцета на мелкие сосуды, которые Алихан сразу прижигал коагулятором. Короткие пальцы Алихана стали необыкновенно ловкими и гибкими и по миллиметру рассекали мышцы слой за слоем, искусно обходя крупные сосуды и нервы. Лоб Георгия покрылся испариной. Он напряженно смотрел на операционное поле, не пропуская ни одного движения.

Пациентка не спала, так как находилась под спинальной анестезией. Медсестра гладила ее по голове, тихо говорила что-то успокаивающее, и Георгий слышал, как та слабыми голосом попросила почесать ей нос. Медсестра в ответ рассмеялась, но просьбу выполнила.

Управились быстро. Алихан начал накладывать шов за швом. Задача Георгия была, не отставая, вязать узлы. Очень не кстати в голове возникли сначала ее глаза, смотревшие пронзительно. Потом обнаженная фигура в белом сиянии. Этого хватило, чтобы между мозгом и руками случился рассинхрон, и он порвал нитку. Алихан фыркнул и перешил. Но руки уже начали дрожать, и Георгий порвал и вторую нитку.

— Так! Дома берешь нитки и вяжешь узлы! Тренируешься! Еще этого мне не хватало! — ругался Алихан.

Георгия всегда задевали замечания. Обида поднялась откуда-то из области эпигастрия вперемешку со стыдом. Но было еще обиднее оттого, что ОНА это слышит. Мысли спутались, но разбираться в них было некогда. Постановка дренажных трубок требовала полной сосредоточенности.

Георгий мог не переживать — Марина не слышала ничего. Минут через двадцать после начала операции анестезиолог ввел в венозный катетер промедол, и препарат уволок ее в сон, наполненный смутными голосами и беспокойными видениями.

Очнулась она уже в палате. Сознание зафиксировало сначала обеспокоенное лицо матери, потом две капельницы — одна торчала из руки, вторая из оперированной ноги. Третьим объектом оказалась крупная мужская фигура: Георгий молча стоял у второй капельницы и наблюдал за тем, что вытекает из дренажной трубки.

Потом он тихо говорил с ее матерью, в палату заходили и выходили какие-то люди. Приходил Алихан и что-то спрашивал, но ее снова затянуло в сон.

— Не волнуйтесь, это состояние спутанного сознания пройдет через час-полтора, — сказал Георгий матери и, собираясь выходить, напоследок бросил взгляд на лицо Марины. Наконец-то оно было расслабленное и вдруг показалось ему необыкновенно красивым.

Алихан позвал его в свой кабинет.

— Слушай, у меня поезд уже завтра. Не ехать не могу. Они люди благодарные. Оставляю тебе. Лечи. Что делать, ты и без меня хорошо знаешь.

Он положил на стол купюру в сто долларов и подвинул ее Георгию.

— Нет, не возьму, — неожиданно для самого себя ответил Георгий и отодвинул купюру обратно. — Можете не переживать. Все сделаю как надо.

Он вернулся в пустую ординаторскую и сел писать протокол операции. Терек за окном убаюкивающе гудел.

Утро нового дня началось с пятиминутки. Первыми докладывали ответственные хирурги. Доклад сопровождался почти торжественным выносом стального лотка с тремя удаленными за ночь аппендиксами.

— Вы зачем их выносите? — спросил Георгий Магомеда.

— Профессор мнительный. Чтоб не думал, что мы их без показаний удаляем.

— Это что, в следующий раз гангренозную ногу тащить, что ли? И с последней операции у нас никакого материала, — волновался Георгий, которому впервые предстояло докладывать вместо Алихана.

«Пациентка Машукова, поступила с острой болью в правой нижней конечности, экстренно прооперирована, состояние стабильное, лейкоцитоз, температура тридцать семь и пять», — проговаривал про себя Георгий раз за разом. Очень хотелось звучать убедительно.

Коммерческие двухместные палаты располагались в конце отделения. Их было всего две, и на удобство они могли претендовать лишь условно. Вместо умиротворяющего гула Терека в их окна врывался обычный городской шум, приправленный сиренами скорой помощи, заезжавшими в больницу как раз с этой стороны.

Соседкой Марины и ее матери, которая осталась за ней ухаживать, оказалась бабушка Таужан, после обширной операции на кишечнике. Таужан вслух активно готовилась к тому, чтобы если не сегодня, так завтра покинуть этот мир. К тому же рядом с ней постоянно дежурили как минимум два родственника, так что атмосфера в палате была своеобразная.

Проснувшись утром, Марина пришла в уныние от такой обстановки.

С самого утра дочка и внук бабушки Таужан горячо обсуждали поиски муллы. Никогда не ходившая ни в церковь, ни в мечеть, но выросшая в мусульманском селе, Таужан решила, что ей надо непременно с ним поговорить перед смертью. А дочь и внук пытались ее убедить, что исповедоваться еще рано, операция прошла хорошо, что вот выпишут ее домой и тогда они приведут кого угодно.

Но стоило на пороге палаты появиться Георгию, как весь шум тут же стих. Если Георгий и чувствовал себя неуверенно в своей относительно новой роли лечащего врача, то никто этого не заметил.

— Доброе утро! Как прошла ночь? Как самочувствие? — спросил он, обращаясь одновременно и к Марине, и к ее матери.

— Все вроде нормально, спасибо! Один раз сменили капельницу, — улыбнувшись, ответила мать.

— Прошу прощения, не представился вчера — Георгий Сосланович. Буду вашим лечащим врачом. Алихан Маирбекович оставил мне все инструкции, мы с ним на связи, можете не переживать.

— Мы и не переживаем! Зарета. Очень приятно.

Марина лишь кинула на него хмурый взгляд и промолчала. Бабушка Таужан, ее дочь и внук очень внимательно на него смотрели, и ему стало не по себе. Он почувствовал себя как на экзамене.

Георгий осмотрел дренажи, повязку, проверил пульс на стопе. Пальцы чуть дрожали, и он надеялся, что никто этого не заметит.

— Пока вставать нельзя, я чуть позже зайду и сделаю перевязку, — сказал он, стараясь звучать как можно более авторитетно, и вылетел из палаты.

— Какой красивый мальчик! — неожиданно сказала бабушка Таужан.

— Да, симпатичный и серьезный такой, — добавила ее дочь.

— У осетин вообще мужчины статные, — тут же включилась в разговор Зарета. И между женщинами легко завязалась типичная больничная беседа.

Выяснилось, что бабушка Таужан, которой пару дней назад из-за онкологии удалили часть кишечника, была матерью четверых детей, каждый из которых был неплохо устроен, чем она очень гордилась. После ранней смерти горячо любимого мужа она воспитывала их в одиночку и всем смогла дать образование. Несмотря на преклонный возраст и тяжелое состояние, в ней угадывалась былая красота.

Зарета рассказала, как Марина срочно прилетела из Москвы, где она учится, как отец выносил ее из самолета на руках, как в Нальчике не смогли поставить диагноз и им посоветовали ехать в Осетию.

Бабушка Таужан и ее дочь удивлялись обстоятельствам, приведшим кабардинцев в скромную городскую больницу. Они бы еще долго делали комплименты и Кабарде, и ее жителям, дорогам и помидорам, но разговор прервался из-за появления лечащего врача, которая пришла делать бабушке Таужан плановую перевязку.

— Мам, в каком месте он «мальчик» и симпатичный? Я думала, это взрослый мужик. Выглядит на все сорок, — сказала Марина матери, воспользовавшись паузой в светском разговоре.

— Да что ты? Не заметила, что ли? Он очень молодой! Высокий и крупный просто. Лицо открытое, черты лица правильные, и руки хорошие — по форме пальцев понятно, — ответила ей Зарета.

— Мам, ну при чем тут форма пальцев!

— Я в судебной экспертизе пять лет проработала, можешь поверить, я знаю, о чем говорю. Да и видно же, молодой совсем… Я пойду посмотрю, что тут в магазинах, поесть принесу.

Зарета ушла. Бабушка Таужан, утомленная и разговором, и перевязкой, задремала. Ее дочь углубилась в чтение газеты. Палата затихла.

Минут через тридцать Георгий вернулся с перевязочным материалом. Марина, очень внимательно его рассмотрев, убедилась — он на самом деле молод.

— Можно вопрос? Сколько вам лет? — спросила она его, пока он с большой осторожностью менял ей повязку на ноге.

— А что? Думаете, я слишком молод для врача? — Он не отрывал взгляд от повязки.

— Наоборот. Думала, вам лет сорок. Не обижайтесь. Я себя чувствую неважно последние сутки.

— Мне двадцать три. Молодой. И, как говорят, перспективный, — ответил он, и уши его слегка порозовели.

— Перспективный? Вы, как и все осетины, видимо, еще и очень скромный, — рассмеялась она.

Ее смех ударил в солнечное сплетение, и кровь прилила к лицу, а начавшая интенсивно пульсировать сонная артерия гулко отдавала во внутреннее ухо. Пришлось собрать все силы, чтобы взять себя в руки и завершить перевязку.

К моменту, когда он закончил свои манипуляции, диагноз был очевиден.

Он молча вышел из палаты. Поскольку других пациентов у него не было, можно было идти домой. В ординаторской он встретил Магомеда, и они вместе пошли на остановку.

— Ты вечером что делаешь? Не хочешь в кино? Там фильм классный вышел, «Троя», — спросил его Магомед.

— Дома посижу, узлы вязать буду. Вчера Алихан наехал на меня во время операции, что я две нитки порвал. Да и настроения что-то нет.

— Он в отпуске. Успеешь еще. Давай на «Тереке» в семь. Может, еще кто подтянется из ребят.

— Ладно, — ответил Георгий. Подъезжала его маршрутка, и спорить времени не было.

Дома было пусто. На столе стояла тарелка хинкали, накрытая стальной миской, чтобы не остыли. Георгий заставил себя проглотить пару штук, но потом его начало подташнивать. Он заварил себе чай и включил телевизор. На экране крутился клип, где три сексапильные девушки в коротких халатиках с волнительным декольте, блондинка, рыжая и брюнетка, пели что-то про биологию и анатомию. Георгию нравилась брюнетка.

Вечером он все же заставил себя выйти в кино. Голова неприятно гудела после короткого дневного сна. Мысли никак не выстраивались в ряд. Он думал сначала о вчерашней операции, потом о том, надежно ли держатся дренажи на ноге Марины, и о том, что ерунда это все. Он врач, она пациентка, и он забудет о ней, как только вручит выписку.

Магомед уже ждал его около кинотеатра, причем не один. Рядом с ним стояла нарядная девушка с эффектными каштановыми кудрями. Между собой они таких называли «краля». Георгий знал, что Магомед уже давно встречается со своей однокурсницей Фатимой, и вопросительно посмотрел на него.

— Салам, брат! Знакомься, это Тамуна! Моя соседка, учится, кстати, у нас, на стомате.

Ситуация была максимально неловкая. Тамуна лучезарно улыбалась Георгию. Магомед и раньше делал попытки пристроить его, но обычно ничем хорошим это не заканчивалось. Ни одной из девушек так и не удалось встать хотя бы на одну ступеньку с его главной любовью — медициной.

— Очень приятно, — ответил он ей, кидая в сторону Магомеда многозначительные взгляды, и, вежливо улыбнувшись Тамуне, извинился и оттащил его за локоть в сторонку.

— Йе ба дин читæ ‘нцæ?³ На что ты меня опять подписываешь?

— Мæстгун ма кæна!⁴ Она меня месяц уже бомбит, чтобы тебя с ней познакомил. Сказал бы заранее — ты бы не пришел. Увидела тебя в столовой, запала, видимо.

Деваться было некуда. Магомед под благовидным предлогом слился, и Георгий остался с Тамуной один на один.

— Знаешь, я после дежурства на фильме могу и уснуть. Давай лучше прогуляемся, — предложил он ей.

— Как скажешь, — ответила девушка.

— Ну, рассказывай…

Они медленно шли по улице, и Георгий не мог не заметить, как много взглядов собирает его спутница. Тамуна и правда была хороша. Высокий рост, копна каштановых кудрей, греческий профиль и выгодно обтянутый белой футболкой четвертый размер. Она рассказывала ему, как увидела его где-то в стекляшке института, как он приходил к Магомеду. Как ей всю жизнь нравился именно такой типаж и что вот именно он, Георгий, мужчина ее мечты. «Мужчина мечты» тем временем от такой прямоты окончательно растерялся. Ему казалось, он смотрит какой-то дурной сон со своим участием.

Они потихоньку дошли до ее дома, и весь путь Георгий пытался объяснить, что у него сейчас другие приоритеты и не то положение, чтобы позволить себе отношения. Но Тамуну не смущал ни его статус, ни скромные возможности.

У ворот наступил момент истины. Она предприняла последнюю, почти отчаянную попытку штурма и предложила зайти. Соблазн был велик. Возможно, еще вчера он согласился бы. Но сегодня ему не давали покоя дренажи, которые во время утренней перевязки могли сместиться и которые хорошо было бы проверить.

— Извини, не судьба. Мне на работу надо, там тяжелый пациент. Не могу, — ответил он ей.

— Может, завтра? — Глаза Тамуны увлажнились.

— И завтра тоже нет. Извини, правда, я не твой герой.

Тамуна порылась в сумочке и вытащила коробочку с духами.

— Возьми, это тебе. Магомед сказал, что у тебя день рождения был недавно.

— Не возьму, зачем? — Георгию казалось, что его обвивают липкой паутиной.

— Что уж там… Возьми! — Тамуна сунула коробку ему в руки и с мокрыми глазами скрылась за калиткой общего двора.

Георгий еще минуты три стоял на улице с этими духами, чувствуя себя полным негодяем. Но потом сунул их в карман и пошел пешком в сторону больницы.

В коридорах отделения хирургии уже погасили свет. Было почти десять вечера, поэтому заходить в палату он не стал и, переодевшись, сразу пошел в операционную приемника, где всегда были нужны руки. Там было интересно и понятно, и он чувствовал себя нужным и полезным.

Проведя полночи в операционной с травматологами, Георгий устроился ночевать на кушетке в кабинете Алихана. Адреналин еще циркулировал в крови, и даже умиротворяющий гул Терека не мог помочь уснуть. До рассвета оставалась пара часов. Про Тамуну он уже забыл. Все мысли были этажом ниже. Марину с утра предстояло поднять, довести до перевязочного кабинета, поменять повязки и, возможно, убрать дренажи. Он очень старался думать только о том, что оказывает ей медицинскую помощь, но темные глаза запали в ту область мозга, где рациональные доводы не работали.

Несмотря на свой возраст, в практической медицине он был уже четыре года. Начав с работы санитаром в психиатрической бригаде скорой помощи, он дошел до должности фельдшера реанимационной бригады и перспективным называл себя небезосновательно. К этому времени он успел выработать манеру общения с больными, четко соблюдал субординацию и никогда не позволял личному смешиваться с профессиональным. До вчерашнего дня.

Объект его мыслей тем временем тоже не спал. Было очень жарко и очень неудобно. О том, чтобы оставить ее в больнице одну, не было и речи. Зарете, ее матери, приходилось спать то на стуле, приставив к нему пару табуреток, то на краешке Марининой кровати. К тому же бабушка Таужан постоянно храпела и стонала во сне. В открытое окно врывался яркий свет городских фонарей и отблески мигалок скорых.

Но больше всего Марину напрягало то, что она находилась где-то за пределами своего привычного мира. Некому было ее навестить, некому оказать желанное внимание. Это больно било по ее самолюбию и портило настроение едва ли не больше, чем сама болезнь и операция. Но хотя бы лечащий врач оказался молодой. И чтобы внести разнообразие в унылые больничные будни, она решила присмотреться к нему чуть внимательнее на предмет ни к чему не обязывающего флирта.

От сна на жесткой кушетке у Георгия затекла шея. Он встал, подошел к маленькой раковине в углу кабинета и плеснул в лицо холодную воду. Посмотрел на себя в зеркало. Вид был так себе, но голова наконец-то была ясная. Надо было просто сделать перевязку и пойти домой.

После пятиминутки Георгий уверенным шагом пошел в палату. Солнце лупило в окна, придавая неказистому помещению нарядный вид. Бабушка Таужан о чем-то тихо перешептывалась со своей дочерью. Зареты в палате не было. Марина спала, а две капельницы исправно вливали в руку и ногу назначенные препараты.

Почему-то ему показалось неуместным ее будить, хотя обычно с пациентами он не церемонился. Он сначала для вида покрутил колесико одной капельницы, потом проверил другую. Постоял пару минут, надеясь, что Марина проснется сама. Потом просто присел рядом на одну из табуреток и долго смотрел то на Марину, то на капающий раствор. Она не просыпалась. Так и не сочтя нужным ее разбудить, Георгий, прикинув время, оставшееся до окончания препаратов, ушел в ординаторскую.

От сна на продавленной кровати у Марины затекла шея. Она с трудом открыла глаза, и слепящий белый свет быстро вернул ее в больничную реальность.

— Мама твоя в город вышла. Скоро вернется. И доктор твой приходил, — сообщила ей дочь бабушки Таужан.

— Да? Что-нибудь говорил?

— Такой хороший мальчик. А как смотрел на тебя, — подхватила бабушка Таужан.

— Ничего не сказал. Вот зашел, сел рядом и сидел молча, как будто нас здесь и нет. Долго сидел. Мы аж растерялись.

Солнце накалило палату. Было душно. Порывы ветра заносили в окно только пыльный и горячий воздух с улицы. Зачем этот врач приходил? Зачем сидел и смотрел? Что он вообще за человек? Что она здесь делает? Как отсюда выбраться? Мысли в голове Марины были тягучие, как сгущенка. Так и не ответив себе ни на один из этих вопросов, она снова провалилась в сон, полный посторонних голосов, которые что-то тихо говорили на непонятном языке. Но потом откуда-то ворвался резкий, как звук циркулярной пилы, женский голос и выдернул Марину в реальность.

— Просыпайся, красавица! Сейчас уберу капельницу и пойдем на перевязку!

В больничном коридоре, куда солнечный свет не проникал, было чуть прохладнее. Георгий стоял около двери перевязочной и смотрел, как медленно, подволакивая не гнущуюся в колене ногу, Марина в сопровождении медсестры идет в его сторону. К нему подошел Магомед.

— Салам, биццеу!⁵ Как вчера все прошло?

— Давай без этого! Еле отделался.

— Как так?!

— Да вот так. Духи в ординаторской лежат. Дарю!

Магомед проследил за взглядом Георгия и широко улыбнулся.

— А-а-а, брат, я, кажется, понял…

— Дзæгъæлдзурд ма кæна⁶. — Георгий толкнул Магомеда в бок и открыл дверь перевязочной.

Медсестра завела Марину и усадила на кушетку. Они зашли следом. Георгий начал мыть руки, а Магомед занял наблюдательную позицию у окна.

— Посмотри, наши лучшие парни тут, а ты недовольная такая, — сказала медсестра Марине и начала готовить материал для перевязки.

— Я не недовольная, ходить просто больно. Очень!

— Да ладно тебе! Что там такого наш Георгий Сосланович сделал? Не такая вроде большая операция была, — бодро включился в разговор Магомед.

— Вы вообще кто? — Марина сверкнула в его сторону злым взглядом.

— В смысле кто? Я тоже врач. Помогаю вот, чтобы не оставлять друга наедине с капризными пациентами. Мало ли.

— Я вас вижу впервые в жизни, и вы уже успели навесить на меня какой-то ярлык.

— Я Магомед Казбекович, будущий уролог, между прочим. Слышали про операции по смене пола? Вот такие и буду делать!

— Экзотический выбор для кавказского мужчины, — скептически ответила ему Марина.

— Так, давай, не отвлекай, а? — Георгий к тому времени уже надел перчатки. — На живот надо лечь, будет немного неприятно, — обратился он уже к Марине, — но придется потерпеть, первая перевязка после операции всегда такая.

Марина послушно легла на кушетку, и Георгий с великой осторожностью начал срезать верхнюю часть бинта. Но как только дело дошло до прилегающей к разрезу части, Марине стало нестерпимо больно, о чем она незамедлительно дала знать.

— Ай!

— Уже больно?

— Да!

— А сейчас?

— Очень! — У Марины из глаз полились слезы.

— Так, новокаин! — скомандовал Георгий медсестре.

— Не потерпит, что ли? Что-то я не видела, чтобы с другими ты так возился, — заворчала медсестра, но все же набрала препарат в шприц.

— Говорил же, капризная, — подхватил Магомед.

Георгий их не слушал. Ему нужно было сделать перевязку, а мысль о том, что он может причинить ей боль, была совершенно невыносима.

После обезболивающего укола дело пошло проще. Он очень осторожно удалил трубки, обработал рану и наложил свежую повязку, тщательно следя за тем, чтобы нигде не перетянуть. Когда Марина села на кушетку, он молча наклонился и надел ей на ноги шлепанцы. У Магомеда и медсестры брови многозначительно поползли вверх. Марина замерла в смущении. Было в этом простом жесте что-то такое, от чего внутри, почти против воли, разлилось тепло.

С этого момента Марине было показано ходить как можно больше, разрабатывая ногу, которая после операции толком не сгибалась. Чистой сменной одежды под рукой не было, и Зарета взяла ей то, что нашлось в ближайшем магазине, — короткие желтые шорты в мелкую розочку и такого же легкомысленного вида футболку. Пижама очень подчеркивала фигуру. Марина, которой приходилось ходить по больничным коридорам через мужскую часть отделения, внутренне съеживалась под одобрительными взглядами пациентов.

Наступил один из тех летних вечеров, когда закат окрашивает все в медовые оттенки, внося мягкость даже в больничный интерьер. Выходить из палаты Марине не хотелось. С другой стороны, лежать и слушать исповеди бабушки Таужан и разговоры ее родных становилось невыносимо. А из коридора можно было хотя бы спокойно звонить и отвечать своему молодому человеку, которого родители крайне не одобряли.

За таким разговором Георгий и застал ее на лестничной клетке возле палаты. Он шел вроде как убедиться, что повязка сухая, и после попрощаться и пойти домой. Она его не видела, поглощенная разговором. Стройная, в облегающих желтых шортах, она эмоционально и с упреком говорила что-то в свою красную раскладушку.

Марина захлопнула трубку и наконец заметила присутствие Георгия.

— Добрый вечер! Все хорошо? — спросил Георгий.

— Надо же, вы еще здесь?

— Ну да, операции, перевязки…

— Странно, я думала, я у вас единственная. Вот видите, следую вашим рекомендациям, хожу. Иначе в таком виде я на люди не высовывалась бы, — улыбаясь, ответила Марина.

— Эм-м… По-моему, прекрасный вид!

Пульс у Георгия резко подскочил. Она явно с ним флиртовала, и к такой резкой перемене он оказался не готов. Надо было прощаться, разворачиваться и уходить. Но мягкий свет лился в окно и так красиво ложился на желтую ткань пижамы и смуглую кожу, что, прежде чем он успел сообразить, слова сами сорвались с языка:

— У нас из окна ординаторской тоже прекрасный вид. Там Терек… Могу показать.

— Терек? Тот самый, который дик и злобен? Никогда не видела. Ну покажите. — Марина самодовольно улыбнулась и пошла вслед за ним.

В ординаторской не было никого. Три окна были распахнуты, впуская через себя прохладный ветерок и гул реки. Марина присела на подоконник одного из них и старательно делала вид, что разглядывает пейзаж, который, откровенно говоря, ничего особенного из себя не представлял. Георгий расположился на другом краю подоконника и мучительно пытался сообразить, зачем он ее сюда привел, о чем говорить и что, собственно, делать дальше.

«Он довольно симпатичный. Чуть полноват, но это поправимо. Хирург. Это звучит эффектно. Осетин. Интересно, сильно ли они от наших отличаются? Высокий. В нормальной одежде должен выглядеть отлично. Обувь? Непонятно. Какие-то тапки невнятные. Еще и шнурок какой-то на шее. Христиане же! И телефон совсем простой. Но ничего страшного».

Анамнез был собран, вердикт вынесен, и в момент, когда пауза рисковала перерасти в неловкую, она обернулась и, пристально посмотрев ему в глаза, произнесла:

— Расскажите о себе. Я ничего про вас не знаю, кроме того, что вы молодой и перспективный хирург.

Георгий выдохнул и начал рассказывать, сам не понимая, почему речь его вдруг полилась так же легко и равномерно, как гул Терека за окном.

Медовый свет давно погас. Бархатная ночь опустилась на город. Георгий шел домой пешком, не чувствуя ни тяжести, ни усталости. Ничего особенного не произошло. Они проговорили у открытого окна целый час, пока не раздался звонок от Зареты и она не сказала Марине вернуться в палату. И все было хорошо, кроме того, что через пару дней ее нужно было выписать и суметь навсегда забыть о ее существовании. Он даже решил про себя, что не будет больше искать встречи лишний раз, не будет просить номер телефона и вернется к своей роли лечащего врача.

То, что его намерение обречено на провал, стало очевидно уже на следующее утро. Его тянуло в больницу как магнитом. Перевязки. Как будто бы случайные встречи в коридоре. Разговоры, во время которых он ощущал себя интересным и значимым. И мучительное чувство, что время стремительно летит и он ничего не может с этим сделать.

Для Марины дни тянулись невыносимо медленно. Она уже знала всю биографию бабушки Таужан, подробности семейной жизни ее дочерей и проблемы внуков. Молодой врач начинал занимать в голове чуть больше места, чем ей хотелось бы. Но перспективы были более чем туманны.

Ко дню выписки Алихан вернулся из отпуска и на последнюю перевязку пошел уже сам. Георгий стоял рядом с ним у кабинета в ожидании, пока медсестра приведет Марину, и сильно нервничал. Через пару минут они появились, но так как перевязочная оказалась не готова, они втроем остались стоять у дверей ждать.

— Ну что, как самочувствие? Как мой боец себя проявил? — Алихан окинул Марину оценивающим взглядом.

— Нога нормально не сгибается, но ваш «боец» вел себя хорошо и говорит, что жить я буду.

— Еще бы с такой красоткой он себя плохо вел, — ответил Алихан и неожиданно шлепнул Марину по ягодицам.

От такой фамильярности Марина растерялась и покраснела, но, прежде чем нашлась, что ответить, дверь перевязочной распахнулась, и они вошли внутрь. Пока Алихан снимал повязку и осматривал рану, Георгия трясло от гнева и он едва слышал, что тот говорил.

— Что ж, молодец, рана чистая, не вижу никаких проблем, готовь выписку! — объявил он, щелкнув перчатками, и вышел из перевязочной.

Георгий и Марина вышли вслед за ним. Он все еще нервничал. Нужно было что-то сказать, но слова застревали между грудью и гортанью. Марина шла рядом, нарочито глядя прямо перед собой. Недалеко от ее палаты они остановились.

— Ну что? Получается, мы расстаемся?

— Получается, да…

— Ну я пойду тогда, маме скажу? Она будет рада, намучилась тут за эти дни.

— Намучилась, да…

Марина выжидающе посмотрела на него, словно давая последний шанс, но, не дождавшись, развернулась и пошла к своей палате. А Георгий так и остался стоять, не понимая, что ему делать дальше. Очнувшись через минуту, он пошагал в сторону ординаторской готовить выписку.

Там, к счастью, никого, кроме Магомеда, не было.

— Ты чего такой помятый?

— Да вот, выписываются сегодня…

— В смысле? Кто выписывается? А-а-а, твоя кабардинская княжна? И что за трагедия? Ты номер у нее взял?

— Нет, и не собираюсь. Где я и где она…

— В смысле не собираешься? Че ты как олень? Тебе в ординатуру скоро. Сам же говорил, что хочешь уехать отсюда.

— Говорил. Я в Питер собираюсь, а она в Москве. Да и на фиг я ей сдался?

— Гъæла дæ?⁷ Какая разница? Был Питер, станет Москва. Че ты паришься? Возьми номер и свой дай, скажи, на случай, если что беспокоить будет. Ты же врач. А там дальше разберешься, надо оно тебе или нет.

— А если не захочет?

— Хочешь, я у нее спрошу?

— Ниууадзæ мæ⁸. Давай без тебя как-нибудь.

Через два часа он пошел с выпиской в сторону палаты и встретил Марину в коридоре, уже переодетую.

— Вот, я все написал. Три дня еще антибиотики и дней через десять можно снимать швы.

— Спасибо!

— За вами уже приехали?

— Да, папа машину прислал, уже ждет.

— И это… Может… Ну, может, мой номер запишешь? Мало ли.

— Да, конечно. Диктуй.

— А может… Может, я прозвон просто сделаю и…

— Я уж думала, ты мой номер так и не попросишь! — сказала она, широко улыбнувшись, и начала диктовать цифры.

С трудом попадая, почти на автомате, он нажимал кнопки на своей старенькой «Нокии». Сердце стучало так сильно, что он испугался — она услышит и все поймет.

Но она просто смотрела на него и думала, что ему совсем не идет этот зеленый цвет хирургического костюма. И, наверное, не мешало бы скинуть пару кило. Вот если бы синий и обувь чуть получше, он был бы неотразим. Потом вдруг вспомнила, как он надел ей на ноги тапочки, и внешнее перестало иметь значение. Главное — номер он все-таки попросил.

Георгий и Магомед стояли на ступеньках приемника и, один с грустью, второй с любопытством, смотрели сверху, как Марина с матерью садятся в дорогую машину. Георгий думал, что, если она посмотрит на него сейчас, это будет знак. Но знак чего, он не знал. Но она не посмотрела. Водитель закрыл за ней дверь, и машина медленно выехала за больничные ворота.

— Ну что ты кислячишь, Ромео? Пойдем, там шеф холецистит берет, это тебе не с Алиханом ноги пилить, хоть отвлечешься, — пнул его в бок Магомед.

— Хорош, а? Пошли…

Прошло почти два месяца. Нагрузка росла, и учеба требовала от Георгия полной отдачи. Дни были заполнены операциями, историями болезни, пациентами и перевязками. Он чувствовал себя в этом всем великолепно и почти не вспоминал о ней. Но вот ночью, когда дежурство выдавалось спокойным, когда больничные коридоры затихали и он лежал в ординаторской, слушая гул Терека и собственный пульс, откуда-то появлялось навязчивое ожидание сообщения от нее. Он даже несколько раз начинал ей писать, но сомнения снова и снова заставляли его удалять эсэмэс­ки, так их и не отправив.

В одну из таких ночей в середине ноября в отделение поступил Юра из Кадгарона. Ему было за сорок, и он был из категории «блатных», но уже на пенсии. В одной из перестрелок в середине 90-х ему повредили позвоночник, и с тех пор он сидел в инвалидном кресле. Несколько лет неподвижности привели к образованию болезненных пролежней, с чем он и поступил в хирургию.

Георгий быстро нашел с ним общий язык, поскольку сам рос в неблагополучном районе. Грубоватый юмор и понимание жизни «по понятиям», знакомые ему с детства, быстро стерли формальную дистанцию. Он делал ему перевязки, вывозил на улицу курить и часто разговаривал с ним, как говорил Юра, «за жизнь».

Несмотря на инвалидность, он сохранил остатки былого обаяния. И его жертвой немедленно стала палатная медсестра Зарина. За этой странной драмой, где еще молодая медсестра сгорала от любви к закоренелому уголовнику, а тот ее отталкивал, с любопытством следило все отделение хирургии. Она была готова принять его со всем его жизненным багажом, он же упорно отвергал ее знаки внимания и не позволял даже делать себе уколы, требуя кого-нибудь другого.

В одно из дежурств Георгий заметил возле перевязочной заплаканную Зарину.

— Зæринæ, чи дæбæл арцудæй?⁹ — спросил он тихо.

— Да Юра! Я помочь хочу, поддержать, но он будто боится меня. Не подпускает к себе близко. Я не понимаю, что не так делаю.

Георгий пожал плечами:

— Сама же знаешь, сложный человек.

Он пошел к нему в палату. Юра сидел на кровати, уставившись в стену.

— Что не так с Зариной? — спросил Георгий. — Она же старается.

Юра вздохнул:

— Не хочу я. Я инвалид. Что я могу дать молодой женщине? Только проблемы. Найдет себе здорового. А ты-то сам что? Молодой! Я смотрю, девочек у вас тут хороших много…

Неожиданно для себя Георгий ответил:

— Была тут одна, пару месяцев назад. С Кабарды.

— И что?

— Да ничего. Вылечили, уехала.

— Ты звонил? Общаетесь?

— Нет, не знаю, она в Москве учится, а я тут.

— Хъус-ма мæм, лæппу!¹⁰ Руки, ноги на месте! Голова вроде соображает! Остальное наживное, мне можешь поверить. Тебе надо уезжать отсюда. А что она там? Так стимул будет. Я по лицу твоему все вижу. Жалеть потом всю жизнь будешь. Звони.

Георгий вернулся в ординаторскую и упал на диван. Было очень тихо, так что гул Терека доносился даже через закрытое окно. Не давая себе времени подумать, он взял телефон, набрал в СМС «Привет. Как дела?» и тут же сунул его обратно в карман. Лежать и ждать ответа не было никаких сил. Он встал и пошел в приемник. Где-то в темных переходах первого этажа из кармана раздался короткий перезвон.

«Привет! Я думала, ты про меня уже забыл».