Печатается по изданию: Гибизов Р. С. Белые ночи:
Повесть и рассказы. Владикавказ: Ир, 2002. С. 160–165.
Рассказ
Село напоминало дом, в котором был покойник. Стояли теплые дни, но люди занимались своими делами. Чувствовалась настороженная тишина. Мужчины ушли на фронт, партизанить…
Марклен и Толик сидели на низком каменном крыльце, разговаривали вполголоса. По улице протарахтел мотоцикл с тремя немцами, вооруженными автоматами. Громко смеясь, они въехали в соседний двор.
Толик толкнул друга локтем и выразительно показал глазами на соседний двор. Один из немцев, смахнув тряпкой пыль с сапог и почесав затылок, небрежно перебросил через плечо автомат, почему-то оглядел небо.
— Нам бы такие автоматы, — вздохнул Марклен.
— Наши не хуже!
— Не хуже… — протянул Марклен. — А где их взять?
— Отнять у них!
Марклен ухмыльнулся:
— Отними…
Немец достал что-то из кармана, ударил о ладонь, поднес к губам, подул. Губная гармошка взвизгнула, раздались нестройные аккорды. Солдат заиграл свою мелодию и так, продолжая играть, пошел в сторону ребят.
— Убить и забрать автомат, — прошептал Толик.
— Надо бы… — ответил Марклен.
Немец подошел к ним, быстро провел гармошкой по губам, издав резкие звуки. Толик отшатнулся. Немец, вперив в него взгляд маленьких смеющихся глаз, ухмыльнулся. Марклен незаметно ущипнул Толика. Сменив мелодию, немец вразвалку пошел дальше. Взгляды ребят скрестились на автомате.
— Убил бы?
— Да… Убил бы! Что же делать? — Марклен с силой потер лоб.
— Придумал! — воскликнул Толик. — Придумал! У них есть овчарка… Тоже наш враг.
Марклен перебил его:
— При чем тут собака? Наш Пират тоже сидит на цепи и служит.
— Балда! Представь, что партизан уходит от погони, а собака идет по следу, нагоняет…
Марклен сплюнул.
— Привязался к собаке, говори толком!
— В кусочек чурека затолкать иголку и дать собаке, — прерывистым голосом сказал Толик.
— Лучше бы немец съел эту иголку… А собаку жалко, ни при чем она. А потом попробуй взять иголку у матери.
На крыльцо вышел Кудзаг, отец Марклена.
— Мальчики, наколите дров.
Ребята поплелись в глубь двора.
Два старших брата Марклена и брат Толика были на фронте, и поэтому Кудзагу было тревожно — прознают немцы, отыграются на младших. Да и жена Зина постоянно напоминала:
— Смотри, и с людьми меньше разговаривай о сыновьях, могут донести.
— Марклен с Толиком часто уединяются, не набедокурили бы, — поделился с ней своей тревогой Кудзаг.
Зина и так глаз не спускала с детей и при каждом подозрительном шуме выскакивала на улицу. Иногда она и мать Толика Магдалина заводили свои женские разговоры на летней кухне.
— У тебя один на фронте… — говорила Зина.
— Разве от этого легче? — Магдалина подносила передник к глазам.
Страх за детей холодил души женщин, рисовал в их воображении постоянную, смертельную для них опасность. И тогда женщины взывали к Богу, умоляя спасти и сохранить их. Потом начинали вспоминать, как росли их старшие.
— Помнишь, — говорила Зина, — когда твой первый раз сел на лошадь?
— Как не помнить… Помнишь, когда теленок, задрав хвост, помчался прямо на твоего?
— Господи, и они уже на войне! Святой заступник мужчин, оборони детей.
Согревающие душу воспоминания на время заглушали страх за детей.
Марклен и Толик играли с Пиратом и исподтишка следили за немцами. Те весело смеялись, писали домой письма, играли на губных гармошках.
Напоминающая избушку конура приткнулась к забору в углу двора. А хозяин, Пират, лениво разлегся неподалеку. Это была кавказская овчарка. Массивная голова, умные, добродушные, как бы с прищуром смотрящие глаза, широкая бойцовская грудь. В былые дни пес легко перемалывал крупные кости с хозяйского стола, но сейчас брезгливо пробавлялся картошкой. Пират терпеливо сносил полуголодное существование и верил, наверное, что наступит день, когда Кудзаг запряжет лошадь и они поедут в лес за дровами. А если в лес, еда точно будет. Но лошади нет и нет.
Ребята трепали Пирата за загривок, как по штакетнику забора водили пальцами по его тощим ребрам. Собака напоминала сторожа, одетого в большой, не по размеру тулуп. Марклен раскрыл овчарке пасть и со словами «смертельный номер» сделал головой движение, каким циркач сует голову в пасть тигра.
— Марклен, смотри!
Из-за забора за ними наблюдал немецкий офицер, за которым стояли несколько солдат. Через короткое время вся эта ватага ввалилась во двор Кудзага… Впереди, высунув язык и похрипывая от натянутого ошейника, немецкая овчарка тащила за собой собаковода.
Пират чуть не задохнулся, увидев такую наглость. Цепь, которой он был привязан к конуре, натянулась, как струна. Конура мелко подрагивала, выдавая волнение хозяина.
Немецкий пес не уступал в росте Пирату. Широкая черная спина лоснилась. Высунутый из пасти красный язык судорожно подергивался и ронял капельки слюны. Пес нервно перебирал передними лапами, приседал и снова вскакивал, хищно поглядывая на Пирата. Но от хозяина команды не поступало. Потом со злобным хрипом потащил упиравшегося собаковода и пометил заборный столб.
Пират взвыл от оскорбления. На его территории… какая-то собака… Лаять, однако, не стал. Решил выждать, что будет дальше. Нервы были на пределе, но цепь держала… Ребята молча таращили глаза, не зная, что делать. Потом Марклен тихо сказал:
— Если спустят на нас собаку, Пират нас защитит.
Тем временем офицер что-то говорил, указывая на Пирата. Ребята не понимали. Тогда он начал жестикулировать руками, нетерпеливо ударяя кулаком о кулак, делая знаки, как бы приманивая Пирата.
— Он хочет собак натравить друг на друга, — сообразил Толик.
Офицер понял, что ребята в нерешительности. Повысив голос, он схватился за кобуру пистолета. Марклен вздрогнул и пошел к Пирату. Открылась калитка, и показался Кудзаг. Он побледнел. «Что же дети натворили?» — промелькнула мысль. Оценив обстановку, молча приблизился к офицеру. Офицер, заметив хозяина дома, ухмыльнулся.
Освобожденный Пират не рванулся наказывать обидчика. Он медленно приближался к середине двора, не спуская горящих, как угли, непомерно расширившихся глаз с противника. Собаковод отстегнул поводок и подал какую-то команду, из которой ребята поняли только кличку «Рекс». Вопреки ожиданиям, он тоже не кинулся на Пирата, а также медленно пошел к противнику. Пират, не дойдя несколько метров до врага, вдруг повернул к забору.
— Неужели струсил? — дрожащими губами прошептал Марклен и посмотрел на отца.
Кудзаг окаменел, только нервный тик в уголках губ и желваки выдавали волнение старика. Офицер, увидев медлительность Пирата, присвистнул. Солдаты загалдели. Но собака не хотела и не могла отклониться от ритуала, выработанного веками. Пират подошел к заборному столбу, понюхал и поставил свою метку. Потом отошел и встал. Из ощерявшейся пасти законного хозяина двора слышался устрашающий гул. Рекс напружинился, но все-таки небрежно подошел к забору, понюхал, опять поставил метку и отошел. Это был окончательный вызов. Гул из глотки Пирата перешел в рык. Свирепея от наглости чужого пса в своем дворе, он начал медленно приближаться к ненавистному агрессору. Глаза Кудзага на мгновение встретились с глазами преданного пса. Пирату не надо было расшифровывать состояние хозяина. Человек и собака поняли друг друга.
Пирата распирала жажда мщения, двор не должен быть посрамлен. Он, как бы поднявшись на цыпочки, вздыбив на загривке шерсть, не переставая рычать, медленно, даже грациозно, как юноша, пытающийся не задеть партнершу, обошел овчарку, понюхал опущенный, как это присуще немецкой овчарке, хвост. В груди у него клокотало. Он ощерялся, но не снизошел до такой подлости, чтобы раздробить незащищенную заднюю лапу врага… Так же благородно, вопреки подаваемым собаководом резким командам, поступил и Рекс. Сдавленно рыча, он обошел Пирата. Ни один волос не шевельнулся на закрюченном колечке Пиратова хвоста. Показная независимость раскалила обстановку. Кудзаг, предчувствуя недоброе, молча наблюдал за происходящим. Офицер нервно пощелкивал пальцами. Солдаты возбужденно повторяли команды, подаваемые собаководом. В лицах показывали, как надо напасть Рексу. Ребята готовы были сами ввязаться в собачью драку. Марклен сжимал кулаки. Толик, напряженно согнувшись, тер ладонями бугристые коленки. Ярко светило солнце… Гудел вулканически нарастающий рык двух равных по силе врагов.
Рекс мог легко выйти из игры. Будь псы вдвоем, он мог, яростно рыча и соблюдая собачье достоинство, направиться к воротам, сопровождаемый хозяином двора. У самых ворот Пират мог притворно взбелениться, как бы пытаясь разорвать пришельца. Рексу пришлось бы протрусить несколько метров, и это была бы развязка.
Но когда дана команда!..
Псы мгновенно повернулись друг к другу. Как капканы, защелкали челюсти, и с загривка Пирата отлетел клок шерсти. В ярости они встали на задние лапы, каждый норовя схватить противника за шею. Пират мгновенно сдвинул корпус и сбоку резко опустил разинутую пасть на загривок врага. Тот дернулся в сторону, не удержал равновесия и упал. На лице собаковода отразилось отчаяние. Офицер профессионально поправил кобуру пистолета, нахмурился. Марклен бросил взгляд на отца, стоящего в той же позе. Рекс вскочил и ринулся в атаку, и теперь Пират оказался на спине. Солдаты захлопали в ладоши. Кто-то громко сказал: «Капут». Рексу удалось вцепиться в грудь Пирата. Густая шерсть мешала дыханию, но глаза его лихорадочно блестели, уставясь в вожделенное горло хозяина двора. Немецкая овчарка пыталась продвинуться к желанной цели. К горлу… К горлу… Пират изворачивался, отбивался лапами, но его челюсти не достигали цели. Бока его, как прохудившиеся цыганские меха, не успевали нагнетать воздух. Собаки уже не рычали, а хрипели, тяжело дыша. Марклен чуть не плакал.
— Пират! Пират! — звал он, не зная, как помочь.
Вдруг немецкий офицер негромко хлопнул в ладоши, потом еще и еще и, как бы разделяя каждый слог, начал в такт хлопкам припевать: «Ста-лин ка-пут, Ста-лин ка-пут, Ста-лин ка-пут, Ста-лин ка-пут».
Солдаты восхищенно галдели, чувствуя скорый финал, но Пират вдруг изловчился, и Рекс, не успев расцепить челюсти, опрокинулся на спину, пытаясь освободиться от спутанного клока шерсти полуголодной собаки, завязшего в пасти. Пират мгновенно схватил пришельца за горло. Уши были прижаты, на клыках алела кровь. Своя ли? Чужая? Хвост мотался из стороны в сторону. Задние лапы, скользя, царапали, рвали землю… Держать за горло… Держать!
Увлекшись борьбой, забыв о немцах, Марклен неожиданно начал хлопать в ладоши и, точь-в-точь как немецкий офицер, припевать: «Гит-лер ка-пут, Гит-лер ка-пут, Гит-лер ка-пут, Гит-лер ка-пут».
Кудзаг ошеломленно смотрел на Марклена. Он делал устрашающие жесты, но его никто не замечал. В распахнутой форточке летней кухни, как в рамке, виднелось бледное лицо матери. Толик подпевал Марклену, хлопая в ладоши. Спортивный азарт настолько распалил болельщиков, что они забыли все на свете, и сейчас не существовало врагов, кроме ненавистного пса. И несколько раз еще во дворе звучало то «Ста-лин ка-пут», то «Гит-лер ка-пут», в соответствии с переменным успехом достойно дерущихся псов. Даже Кудзаг, захваченный азартом борьбы, непроизвольно, пересиливая участившийся тик, шептал: «Гит-лер ка-пут!»
Наконец Пирату настолько удалось сомкнуть челюсти, что послышался хрип Рекса. Собаковод с мольбой смотрел на офицера. Тот выхватил пистолет. Марклену и Толику стало не до собак. Они знали, что в руках у Кудзага мгновенно мог оказаться нож. Офицер со словами «Сталин капут» выстрелил в голову Пирата, но не попал. Распахнулась дверь летней кухни, и мать, подбежав к ребятам, погнала их перед собой, награждая отвлекающими шлепками. Произошло небольшое замешательство, которым воспользовался Пират. Ему не нужно было повторять дважды. Он разжал челюсти и, собрав последние силы, перемахнул через забор в огород.
«Сталин капут!» — выкрикнул офицер и выскочил на улицу. Собаковод кинулся к распластанному псу.