Сармат Парастаев. Мой отец Инал Парастаев

Это история жизни моего отца Инала Александровича Парастаева, с которым мы не только обитали в одном доме, но и последние двадцать лет его жизни вместе работали. То обстоятельство, что мы и дома, и на службе были постоянно рядом, сделало нас близкими по духу людьми. В жизни так бывает нечасто, чтобы отец и сын становились еще и коллегами. Я знал отца очень хорошо, и это дает мне моральное право писать о нем. Будучи по призванию больше врачом, нежели писателем, я долго думал, как лучше раскрыть характер человека, всю свою жизнь, талант и силы отдавшего стране и людям, которым он был по-настоящему предан. И решил: чтобы понять, каким был мой отец, как выкристаллизовывался его дух, следует начать повествование с биографии его деда, последовательно рассказав о жизни трех поколений Парастаевых, имена которых вплетаются в историю Южной Осетии второй половины ХIХ–ХХ веков.

Есть такое направление исторической науки — персональная история. Предметом ее исследования является история жизни человека во всей ее уникальности. Думаю, у меня получилась именно такая персональная история о моем отце Инале Парастаеве, рассказанная его сыном. Естественно, я был субъективен. А мой внутренний диалог с отцом велся на фоне событий новой и новейшей истории, начиная со времени деда моего отца Инала — Сауи и его отца Геча. Конечно же, мне открылась со всей очевидностью по ходу повествования вся сложность и противоречивость человеческой натуры. Но я, как мог, силился постичь эмоционально-психологическое состояние тех, о ком пишу, в конкретные периоды их жизни, рассмотреть их взаимодействие с окружающим миром. И это было непросто. Трудность заключалась в том, что этот мир совсем не прост; его проявления бесконечны: красота природы, сложности в человеческих взаимоотношениях, трудности и свершения в работе, стремление человека к горнему, заложенному в культурных и интеллектуальных традициях. И быть абсолютно объективным, тем более по отношению к близким, невозможно. К тому же в жизни каждого человека, живущего здесь, на земле, есть нечто, о чем ему не хотелось бы вспоминать и говорить. Вопрос только в том, насколько сильно отягощен этот «багаж». И насколько чувствителен человек к этому своему «багажу», чтобы думать о нем или как минимум иметь его в виду…

Тем более что главный герой повествования — врач, хирург. Сама эта профессия изначально предъявляет человеку высокие требования. И малейшее неисполнение этих требований может низвергнуть его в бездну осуждений, переживаний и людского неуважения. Я сам был свидетелем того, как после ряда неудачных операций некий довольно опытный хирург в одном случае перестал оперировать, в другом — просто уехал из своего города. Нас с Иналом судьба в этом смысле миловала исключительно благодаря его усердному труду и таланту. Но и у него, и у меня, как и у всех врачей на свете, были тяжелейшие ситуации, когда думалось: «Только бы закончить эту операцию».

Сильнейшее впечатление на меня произвел один случай, имевший место в самом начале моей врачебной практики в отделении, которым руководил мой отец Инал Парастаев. Отделение это было знаменитым на всю Южную Осетию и обширные приграничные с нами области Грузии, об Инале в окрýге говорили исключительно в восторженных тонах. Известность эта, разумеется, была результатом труда всех врачей отделения, где заведующий так поставил работу, что ответственность, усердие и талант ценились превыше всего и являлись главными составляющими успеха. Как-то после ряда проведенных Иналом Александровичем, как всегда на высоком профессиональном уровне, операций (я ассистировал) мы оперировали пожилого пациента. У него, ветерана Великой Отечественной войны, была сложная урологическая патология с сопутствующей сердечной недостаточностью (помнится, он еще и астматиком был). Ветерана долго готовили к операции, так как он соглашался исключительно на одну радикальную (без временных стом-трубок). Инал был против одномоментной операции и долго старался переубедить пациента и его родственников. Я также выразил свое мнение, высказавшись за «необходимость рискнуть», на что последовал резкий ответ Инала: «Вот сделаешь сотни операций, поработаешь, как я, вот тогда и будешь решать рисковать — не рисковать. Дæу ничи фæрсы æмæ дæ дзыхыл хæц!¹»

Инал Александрович отложил операцию, назначил новый курс лечения и консультации. Операция тем не менее была проведена. Послеоперационное состояние пациента оставалось крайне тяжелым, несмотря на усилия и оперировавших хирургов, и консультировавших кардиолога и пульмонолога. В те дни вся тяжесть ответственности ложилась на плечи заведующего отделением. В его глазах читалась усталость, видно было, как он переживает, но, несмотря на это, ни на миг не теряет самообладания, делает перевязки по нескольку раз в день, иногда доверяет их мне. Обязательный вечерний обход, часов в девять. И что важно: в каком бы сложном психологическом состоянии ни находился Инал, у него всегда хватало сил на мягкий разговор с пациентом.

Так прошло несколько дней, и только на шестой-седьмой день состояние нашего больного стало улучшаться… Утром после обхода и констатации факта стабильного состояния пациента я застал Инала Александровича оживленным, он с каким-то особым интересом беседовал с нашим урологом Людвигом Кочиевым. Тогда я понял, что удачно проведенная операция, спасение чьей-то жизни — это то, что дает силы хирургу вновь подходить к операционному столу и работать. Я понял всю важность и сложность выбранной мною профессии и увидел, как переживают хирурги безвыходные ситуации, случающиеся в их практике. С учетом всего этого могу сказать, что писать о хирурге Инале Парастаеве было и сложно, и ответственно, и радостно одновременно.

Абсолютное большинство приводимых мною фактов и историй было услышано от самого Инала Александровича, так что в определенном смысле он и сам выступает здесь рассказчиком. А я, когда пишу все это, представляю именно его своим первым читателем и, естественно, стараюсь строить свое повествование так, чтобы было приятно и интересно читать ему самому.

Сауи

Итак, Сауи Парастаев, дед Инала, — первый герой моего рассказа. Он родился в 1868 году в селении Хвце Горийского уезда Тифлисской губернии в семье выборного старосты Иуана Парастаева. Сауи рано начал помогать отцу по хозяйству, а хозяйство было большое. В определенном возрасте он решил жениться. Выбор пал на юную Марию, статную красавицу, дочь георгиевского кавалера Гула Тедеева, жившего в своем большом доме в селении Корсеу, что живописно раскинулось над Джавой. Однако, посватавшись, Сауи получил отказ, мотивированный его молодостью и несоответствующим материальным положением. Тогда молодой человек решил заработать столь нужный ему капитал. Как гласит семейное предание, Сауи сделал первые серьезные деньги, собирая лекарственные травы и продавая их аптекарской фирме в Тифлис. Он наладил их сбор и стал поставлять травы для самого герра Земмеля, семья которого с середины ХIХ века владела аптекой в самом центре Тифлиса. Этот район до сих пор называют «Земмель».

Семья Тедеевых, видя трудолюбие и успехи Сауи, отдала ему в жены Марию. Так к своим тридцати годам мой прадед был уже состоятельным человеком, женатым на дочери Гула.

Далее события развивались в том же ключе, как в романе о self-made man — мужчине, не боявшемся каждодневного труда и финансовых рисков. Сауи открыл еще одно, свое главное дело. В те времена древесина использовалась в индустрии намного больше, чем сегодня; в частности, она шла на шпалы интенсивно строившихся Закавказских железных дорог. Имея начальный капитал, Сауи собрал бригаду крепких, как и он сам, парней-осетин. Они начали заготовку древесины в покрытых лесными массивами склонах Джавского ущелья и сплав ее по Большой Лиахве, а затем по Куре до самого Тифлиса. Это был поистине тяжелый и в высшей степени опасный для жизни труд. Срубить дерево и спустить его по склонам горы Шипран, Тлийского или Дзомагского ущелий — это лишь первый этап «операции». Затем наступал самый опасный момент: сплавить пяти-семиметровые бревна по бурному течению Лиахвы. «Укрощение» Лиахвы и было самым сложным. Инал рассказывал, со слов самого Сауи, что нескольким работникам тяжеленные бревна нанесли травмы. Сауи сам лично со своим младшим братом Дотта наравне со всеми сплавлял лес до самого Тифлиса и там поставлял его фабрикантам. Травмы не коснулись его. А благодаря трудолюбию Сауи и его способности организовать дело, бизнес развивался, и к началу ХХ века мой прадед стал владельцем солидного капитала.

Интересна история постройки им дома в дорогом районе Тифлиса — Сололаки. Сауи выкупил небольшой участок земли прямо под горой, что возвышается над городом, и, недолго думая, решил технично взорвать скалу, буквально нависавшую над участком, и таким образом расширить место для дома и заодно добыть строительный материал. Вскоре в престижном районе Тифлиса появился четырехэтажный дом с парадным входом, резными дверьми, коваными перилами и мраморными ступенями, ведшими к апартаментам хозяина и других жильцов. Сам Сауи расположился на втором этаже, другие сдавал, то есть каждый этаж занимал один арендатор. Инал, опять же со слов деда, говорил, что на первом этаже поселилась семья промышленника, обрусевшего армянина. На третьем жил русский генерал с семьей. Вот такое соседство. У Сауи был автомобиль и шофер по фамилии Зазроев. Много десятилетий спустя, когда я, правнук Сауи, приходил к своей тете Марине Парастаевой, а она жила в двух комнатах дома своего деда, я видел список жильцов, среди которых были Зазрошвили — потомки того самого шофера Сауи.

К 1905 году в собственности Сауи Парастаева находились склады и деревообрабатывающая фабрика в Тифлисе на Песках — районе на берегу Куры в центре нынешнего Тбилиси. Вот что писалось в роскошно изданной в 1913 году книге «Россiя в ея прошломъ и настоящемъ» о предпринимательской деятельности Сауи: «Завод изготовляет строительные материалы. Лес продается в Тифлисской, Эриванской и Карской губерниях. Рабочих на заводе 26 человек. Делом руководит сам владелец, г-н Парастаев. Фирма считается солидной и стоит наряду с первоклассными однородными фирмами».

Значительное достижение — владеть предприятием в столице Кавказа. А Тифлис был именно таким столичным городом, являясь местом пребывания наместника царя на Кавказе и его канцелярии. В условиях, несомненно, жесточайшей конкуренции с армянскими, русскими, азербайджанскими предпринимателями осетин Сауи Парастаев сумел не только занять свою нишу, но и расширять бизнес. К тому времени он, осознавая огромные перспективы для своего бизнеса от нефтедобычи в Баку, так как нефтяные вышки делались в то время из дерева, совершил ряд деловых визитов в город ветров. Наладил связи и доставил туда первый вагон обработанной древесины. В ту поездку он отправился со своим братом Дота. Мне кажется, что, когда произошла трагедия, Сауи могла прийти в голову мысль, что слишком хорошо все складывалось у него в жизни: здоров, умен, красавица жена Тедион, преданный брат Дота — прославленный охотник — вместе с ним. И бизнес продвигался — вот продвинулся аж до самого Баку. Но беда пришла откуда не ждали: в Баку при разгрузке бревен трагически погиб Дота, он был раздавлен, оказавшись между двумя вагонами. Сауи остался один.

В 1910-м Сауи исполнилось 42 года. Впереди его ожидало еще десять лет активной деятельности, приумножение капитала. В 1915–1916 годах он все чаще бывал в Баку, налаживая поставки шпал и брусьев на строительство нефтепромыслов. Для развивающейся промышленности Российской империи требовалось все больше нефти, а для строительства нефтяных вышек — все больше древесины Сауи.

У него была большая семья: четыре сына и пять дочерей. Как респектабельный бизнесмен, отвечающий за свои действия, Сауи снискал уважение окружающих и славу благородного человека, ценящего труд своих рабочих, а также мецената, щедро жертвующего деньги на содержание осетинской театральной труппы в Тифлисе.

В своем доме Сауи нередко устраивал приемы, на которых бывали общественные деятели Юга и Севера Осетии, в их числе Гаппо Баев, преподобный Пора Джиоев, генерал Афако Фидаров. Обсуждались актуальные вопросы, в частности издание одной из первых газет на осетинском языке «Ног цард». Газета выходила в Тифлисе с 1907 по 1911 год. На четырех страницах печатались новости отовсюду: из Чреба, Владикавказа, Петербурга, Згубира и даже Сицилии; публиковались критические статьи и аналитические выкладки о будущем Осетии, Кавказа и мирового сообщества в целом. Газета выходила, что самое интересное, два раза в неделю в течение пяти лет и пользовалась спросом. Это свидетельствует о хорошем качестве и актуальности материалов, о многочисленных читателях газеты, которые были настолько образованны, патриотичны и сознательны, что сами и являлись содержателями газеты, жертвовавшими деньги на ее выпуск.

В тифлисском доме Сауи проходила и встреча организаторов первого съезда учителей-осетин. Подобные мероприятия требовали финансового участия, и Сауи, естественно, был в числе жертвователей.

Приемы, надо полагать, включали в себя и традиционный куывд, застолье после деловой части. Об этом существует свидетельство Владимира Давидовича Абаева, интеллигента и общественного деятеля, который лично бывал на таких приемах в доме Сауи, о чем он много лет спустя рассказывал моему отцу: «Инал, в доме твоего деда я бывал до революции. Да, помню прекрасно сервированный стол, на котором не переводилась икра и осетрина на вертеле. После застолья гости переходили в другую залу, где нам пела знаменитая Бауер… Да, Сауи умел принять!» И тут, вспомнив, что для победивших большевиков, к которым он себя причислял, капиталист Сауи был элементом классово чуждым, если не сказать враждебным, Владимир Давидович заключал: «Хотя идеологически мы с ним расходились». Эту историю Инал Александрович преподносил с особым чувством, подчеркивая социально-юмористический смысл каждой фразы.

В тот счастливый период времени старшая дочь Сауи Александра вышла замуж за Дзарахмата Гугкаева, одного из семи сыновей Амзора, жителя селения Кадгарон. Инал говорил, что пятеро из братьев Гугкаевых были настоящими абреками, один страдал немощью, а еще один — Дзарахмат — имел склонность к учебе. Ему и дал отец семинарское образование. Удивительная вещь: в большинстве биографий известных осетин, как правило, пишется, что родились они в семьях бедных или беднейших, при этом образование, как минимум семинарию, они детям обеспечивали. Это отдельная тема — уровень жизни в царской России и необходимость революции, в которой с таким рвением участвовали многие и многие осетины.

Окончив семинарию, энергичный Дзарахмат к двадцати годам стал начальником железнодорожной станции Эльхотово. В 21 год он уже служил в армии — в 7-й Сибирской стрелковой дивизии, двигавшейся на войну с Японией. 13 сентября 1904 года за отличие в боях против японцев Дзарахмат был произведен в унтер-офицеры,
18 октября — в прапорщики. Далее произошло драматическое событие: при сдаче крепости Порт-Артур 22 декабря 1904 года Дзарахмат попал в плен. По возвращении из плена 12 июня 1905 года его прикомандировали к 27-му Восточно-Сибирскому стрелковому полку в Харбин.

Я прекрасно помню эмоциональный рассказ Инала о первом подвиге Дзарахмата, за что тот по возвращении из плена был награжден своим первым Георгием. А дело было так. Дзарахмат с группой товарищей, напав на конвой, разоружив его и вооружившись его же оружием, взял внезапным штурмом штаб полка противника. В перестрелке погибло много солдат, но Дзарахмат остался в живых. Похитив полковое знамя, он и его боевые товарищи, израненные, с этим знаменем добрались в распоряжение своей части. Как позже выяснилось, после произошедшего инцидента японский комполка сделал себе харакири, а полк был расформирован.

Первыми двумя крестами Дзарахмат был награжден в Русско-японскую войну. Александра рассказывала Иналу, что летом 1915 года она с супругом, прибывшим с фронта уже Первой мировой войны на восстановление после ранения, прогуливалась по центральному Головинскому проспекту Тифлиса. Она в длинной весенней тунике, на голове шляпа с перьями; Дзарахмат в офицерском кителе, с шашкой на боку и орденами на груди. Мимо них проходила воинская часть, и офицер, увидев полного георгиевского кавалера, взял под козырек, и часть прошла мимо них в парадном строю, как того требовал устав.

Еще одну историю, мне кажется, Инал любил рассказывать больше остальных своих историй. Будучи уже полным георгиевским кавалером, Дзарахмат был приглашен на прием, который давал в честь военных наместник царя на Кавказе. В числе приглашенных помимо него было два осетина-генерала. Во время приема Дзарахмат оказался неподалеку от них. Генералы рассматривали его, устремив взгляды на кресты. И, наверное не выдержав, один из них вполголоса проговорил, практически непереводимое: «Ацы куыдзы фыртмæ ничи кæсы… Цымæ йын кæд бантысти ацы дзуæрттæ ссарын? Æвæццæгæн, æнгузтау сæ кæмдæр æруыгъта!»²

Дзарахмат, услышав сказанное, улыбнулся генералам, подошел к ним и представился, естественно, по-осетински! Их радости и гордости за соплеменника не было предела: «полный Георгий» в 32 года, а мы — два генерала, каждому под пятьдесят — и один «Георгий» на двоих! Худинаг!³» Я представляю, в каком приподнятом настроении пребывали они в тот вечер.

Да, как и у всего в мироздании, у войны как явления две стороны медали: блестящая и, простите, грязная, жизнеутверждающая и смерть приносящая… Сегодня в жизни героя блестящий прием во дворце, завтра — дорожная пыль среди топких болот Померании и густая шрапнель немецких пушек. Здесь я хочу привести слова из песни Булата Окуджвы, отражающие истинную суть войны как явления, полного героики и кровавой жестокости одновременно:

Белая кобыла с карими глазами, с челкой вороною.

Красная попона. Крылья за спиною, как перед войною.

Вслед за императором едут генералы, генералы свиты,

славою увиты, шрамами покрыты, только не убиты…

Абсолютно бессмысленная Первая мировая война предполагалась всеми сторонами — и царем российским, и кайзером германским, и императором австро-венгерским, и президентом французским, и даже королем английским — как война, во-первых, победоносная и скоротечная (максимум за два-три месяца предполагалось победить с минимальными потерями), во-вторых, как война красивая, куртуазная, в стиле наполеоновских побед: артиллерийские дуэли, стремительные атаки легких гусар и тяжелых кирасир на бравые ряды пехотных каре. И, в-третьих, как война в высшей степени политически и исторически обоснованная, призванная своими победами заложить последующие долгий мир и процветание. В реальной жизни все получилось не так. Она, война, продлилась долгих четыре года, убила и покалечила около семи миллионов человек. Тактика кавалерийских атак применялась лишь в первые месяцы, как раз на фронте в Северной Пруссии, в районе города Гумбинен, где и находилась дивизия Дзарахмата Гугкаева. Но широкое применение артиллерии и пулеметов привело к страшным потерям в открытых боях, и солдаты впервые в истории укрывались в окопах и траншеях. Что касается продолжительности мирной жизни, то именно Первая мировая своими социально-политическими последствиями и духовно-моральным состоянием победителей и побежденных привела и к Великой Октябрьской революции, и ко Второй мировой войне…

Героем, «только не убитым», Дзарахмат оставался до 10 августа 1916 года, он участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве и погиб в тот самый момент, когда этот прорыв состоялся, однако немецкие солдаты организовали оборону и смогли остановить наступавших…

А Сауи впереди ждала великая революция 1917 года, отнявшая у него практически все, что он заработал благодаря своему усердию, уму и смекалке. И вновь его выручило трудолюбие; он в свои 52 года начал возделывать оставленный ему советской властью участок земли в родном Хвце. Превратил его в плодоносный сад, где произрастали самые разные фруктовые деревья, а в огороде — зелень и овощи. Сауи очистил от кустарника пустующую полосу по берегу Лиахвы и стал высаживать там картошку в количестве, достаточном для нужд большой семьи. Местные так называемые бедняки, у которых ветер гулял в карманах как при царе, так и тем более при советской власти, с утра до вечера обсуждали агротехнические достижения Сауи. «Магуса⁴» — так называл Сауи этих нерадивых, не способных на каждодневную деятельность по причине своей лености, не ценивших труд, тем более труд на земле, труд фермера. Они ничего не создавали за исключением мнения, что Сауи опять разбогател, а значит, он эксплуататор и враг трудового крестьянства. И только добрая слава о Сауи как о «друге бедняков» и о его «показательном саде», как называл его детище председатель местного Ревкома (Революционного комитета), позволила моему прадеду избежать повторной экспроприации.

Революция разделила его семью. Средняя дочь, выйдя в 1918 году в Тифлисе замуж за итальянского дипломата, навсегда покинула и своего отца, и свою родину. А 1937 год унес жизнь одного из сыновей Сауи — Ивана-Дзыгы, который сначала стал инженером, а потом ушел работать в органы, и эти самые органы (НКВД) его уничтожили. В начале 1937 года Ивана арестовали. Но через год Сауи получил письмо от сына, в котором тот писал, что его освобождают из заключения и что он скоро должен вернуться. Сауи даже сделал куывд в Хвце в честь счастливого возвращения сына, но тот так и не появился ни через месяц, ни через год. Он не появился больше никогда, пропал где-то там, в тюрьмах и лагерях.

А впереди Сауи ждала еще одна великая война, которую он уже не пережил.

Геча

Геча родился в 1896 году в доме начинающего богатеть Сауи в родовом селении Хвце. Надо полагать, что ко времени рождения Геча Сауи еще не был таким состоятельным предпринимателем, каким он запечатлен на первом семейном фотоснимке 1899 года. На этом фото маленький Геча расположился между Сауи и его братом Дота. Братья в черкесках сидят в классической позе благородных горцев. Сауи сжимает рукой кинжал, а на его плече покоятся тонкие пальцы его красавицы-жены Марии. С левого края старшая сестра Геча — Александра, будущая супруга героя Дзарахмата Гугкаева. Снимок сделан в Тифлисе. Знаменитый «дом Сауи в Сололаках под горой» пока еще не выстроен — мой прадед еще не взорвал скалу, но семья уже приезжает и останавливается в Тифлисе, ведь у Сауи там небольшой лесопильный завод. И Дота пока еще жив, и оба брата полны сил и энергии. На снимке все серьезные и сосредоточенные. В то же время кажется, что даже воздух наполнен ощущением умиротворенности людей состоявшихся, пребывающих в обществе, которому присуща социально-экономическая стабильность. Фотография эта, правда, пока относительно простая и недорогая, не от фотографа их императорских величеств Эдуарда Клара. Такая будет позже, когда Сауи разбогатеет и станет промышленником, а лæппулæг⁵ Геча будет так же сидеть на ковре в его ногах, но уже с книгой в руке. В семье будет девять детей — Геча, трое его братьев и пять сестер. Но уже не будет на этих дорогих фотографиях, увенчанных гербами и «высочайшими наградами Его Величества государя императора Николая II» и «Его Величества Эмира Бухарскаго», младшего брата Сауи Дота…

Семья Сауи в период своих дорогих фотографий все больше жила в Тифлисе. В 1906 году Геча поступил в Тифлисскую третью мужскую гимназию. К моему великому сожалению, об этом периоде его жизни нет ни записей, ни рассказов Инала. В принципе, про любой период времени можно сказать, что он особенный, необычный, событийно исключительный. Но если речь идет об индивидууме, то отсутствие какой бы то ни было информации скорее фактор положительный, нежели отрицательный, означающий, что не было в обозначенное время никаких особых потрясений. И слава богу!

После бурных событий 1905 года наступил короткий период определенного социального равновесия и, соответственно, экономической стабильности, что дало возможность Сауи нарастить капитал, а его сыну Геча в спокойной обстановке с отличием окончить Тифлисскую гимназию и в 1915 году поступить на медицинский факультет Харьковского университета — старейшего в России, основанного в 1805 году. Любопытный факт: «факультет врачебных наук из-за отсутствия студентов, желающих стать врачами, был открыт лишь в 1811 году». Геча со свойственной ему с детства прилежностью стал учиться на врача.

В конце 1916 года, второго года Первой мировой войны, в Кадгарон с почетом, причитающимся полному георгиевскому кавалеру, привезли тело Дзарахмата. Его убили в бою на германском фронте в районе Мазурских озер.

Я нашел запись Геча, где он пишет, что вся семья ожидала, что гроб с телом героя прибудет в Тифлис, в дом его супруги Александры, где семья Дзарахмата проживала в последнее время. На тифлисском вокзале был выстроен почетный караул для встречи гроба героя, прибыли высшие военные чины и горожане. Но произошло совершенно непредвиденное: пять братьев Дзарахмата, узнав об этом, проследили каким-то образом маршрут поезда. На одной из станций Северного Кавказа они совершили набег на поезд, вынесли гроб и привезли его в родной Кадгарон. Братья дожидались приезда супруги и ее родственников. Геча пишет: «Конный экипаж моей сестры Александры Парастаевой был встречен братьями Гугкаевыми на Военно-Грузинской дороге, у селения Уалваз. И так, в сопровождении кавалькады всадников, они проследовали через Арвыком⁶ во Владикавказ и далее в Кадгарон. Было очень много народу, много военных. Все были в крайней печали. Александра убивалась, оплакивая мужа. Во время его последнего приезда с фронта в Тифлис она упрашивала его не уходить на войну. Он имел все основания остаться и по причине боевых наград, и по причине полученных ранений… На следующий день он был с большими почестями захоронен».

1917 и 1918 годы потрясали мир революционными событиями, но волны этих событий каким-то чудесным образом поначалу обходили Геча стороной. Он продолжает спокойно и, главное, прилежно учиться на врача в Харькове. А вокруг бушевала Гражданская война: с одной стороны, формировались полки Добровольческой армии, с другой — подходили и вступали в бой части Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В личном деле Геча читаем, что он состоял «в 1919 году с сентября месяца по февраль 1920-го в Партизанской Армии в качестве начальника Передвижного Перевязочного отряда против белых банд». Это обстоятельство изменило многое в судьбе Геча и в то же время показало, сколь велика была та неуемная сила, что смела царскую власть. Ведь Геча был сыном очень состоятельного на тот момент человека, собственника двух деревообрабатывающих заводов и великолепного дома в Тифлисе, а также домов в Цхинвале и Хвце. При желании Сауи мог приобрести недвижимость и в Петербурге, и в Лондоне, и в Париже. Геча был старшим из его сыновей, а значит, являлся наследником всего этого состояния. На тот момент ему было уже двадцать три года, он учился в университете. И я задаюсь вопросом: как случилось так, что мой дед, когда наступил этот тяжелый период, выбрал не защиту самодержавия как строя, при котором его семья стала состоятельной и при котором ему самому была гарантирована сытая жизнь зажиточного человека, занимающегося врачебной практикой? Почему он не вступил в отряд царского генерала Эльмурзы Мистулова, назначенного Деникиным защищать «старый» строй на территории Северной Осетии, почему не участвовал в Гражданской войне на стороне соответствующего ему с точки зрения его классовой принадлежности Белого движения, почему воевал на стороне красных?

Этот выбор объясняется, на мой взгляд, особым состоянием неудовлетворенности и необъяснимым, каким-то все усиливавшимся внутренним ожиданием кардинальных перемен. Это особое состояние подпитывалось просчетами в социально-экономической и военной политике царской администрации и, что естественно, пропагандой, которую вели профессиональные революционеры. С течением времени эти ожидания выплеснулись в коллективное бессознательное желание, охватившее в том числе состоятельных и образованных людей империи. И как следствие — активное участие весомой части этих прогрессивных граждан в разрушении строя во имя счастья и благоденствия бедных и обездоленных крестьян и угнетаемых рабочих.

Как осетин, я думаю, Геча осознанно выбрал сторону красных, наивно полагая, что бытовые сложности жизни осетин и их культурная (как всем казалось) отсталость являются исключительно следствием деятельности царской администрации. Это с одной стороны. А с другой — свою роль, несомненно, сыграли и исторические претензии грузинского дворянства, а после 1917 года администрации Грузинской демократической республики, как она в ту пору называлась, на Южную Осетию. Он, вероятно, полагал, что лишь революция и уничтожение монархии дадут осетинам неограниченные возможности для созидательного труда и культурного развития. Мне что-то подсказывает именно такую логику в выборе Геча. Но думается мне, что один из важных лозунгов революции, возможно самый принципиальный и кровавый, — уничтожение буржуазии, промышленников и финансистов как класса — Геча применительно к своему отцу как к промышленнику и буржуазному финансисту не воспринимал…

В том же «личном листке» задается важный для того, советского времени вопрос: участвовал ли в революционной деятельности и подвергался ли репрессиям за революционную деятельность до Октябрьской революции… Хороший для 1957 года вопрос о репрессиях до Октября. Интересно, что бы отвечали граждане Советского Союза о репрессиях после Октября? Сложно сказать, в любом случае ответы дались бы нелегко. Здесь своя, непростая логика. Получается, что если гражданин участвовал в революционных событиях, выступал против самодержавия и подвергся репрессиям, то он надежный, положительный. А если подвергался репрессиям вплоть до расстрела со стороны советской власти уже после Октября, то он ненадежный, плохой, не вполне оправдавший доверие товарищей Ленина, Сталина и других. Вот та логика, что меняет судьбы людей… Бог всем судья.

Но вернемся к доктору Геча Парастаеву. 1925 год. К этому времени он уже прошел курсы гинекологии в Тбилиси. Профессия врача-гинеколога была очень востребованной в Южной Осетии, народ которой понес такие страшные потери в 1920 году. «Население Южной Осетии должно увеличиваться» — такой лозунг взяли себе на вооружение Геча Парастаев и его друг Василий Карсанов. «И вообще, Южной Осетии нужен свой родильный дом, и ты как патриот просто обязан этим заняться», — говорил, обращаясь к Геча, доктор Карсанов. Много позже подобное заключение о патриотизме в медицине они вынесут и в отношении сына Геча Инала.

В 1927 году в Южной Осетии в областной больнице стараниями Геча Парастаева было организовано акушерско-гинекологическое отделение, первым заведующим которого его и назначили. Геча погрузился в работу: принимал роды, лечил женщин, оперировал, консультировал. К нему шли из дальних деревень, сам он находился в постоянных разъездах по дальним горным ущельям, где в те времена еще жили многочисленные многодетные семьи горцев. И женщинам там, в горах, нужны были консультации и врачебная помощь. Геча рассказывал молодым женщинам о вреде абортов, их губительном влиянии на родовую деятельность, их опасности для жизни в принципе. Тем более что в те времена не применялись антибиотики, о них не было даже упоминания в «Большой медицинской энциклопедии» 1928 года, так что осложнения после абортов было частым явлением. И это при том, что имела место проблема демографии, из-за которой Геча и стал в свое время гинекологом. В жизни серьезное частенько переплетается со смешным: многие друзья сына Геча Инала утверждали, что всецело обязаны своим появлением на свет его отцу. «Мæ мад йæм бацыд, æмæ йæ расырдта!»⁷ — говаривали они.

Геча выполнял свою работу на высоком профессиональном уровне, слава о нем разнеслась далеко и, что самое удивительное, сохранилась до наших дней. Мне самому довольно часто приходилось слышать от представителей старшего поколения, что они появились на свет в «роддоме Геча». Так, когда я работал в отделении урологии, где основной контингент пациенты пожилого возраста, ко мне несколько раз обращались перед операцией: «Сармат, роды моей матери принимал твой дед Геча, так что и ты должен сделать операцию на высшем уровне, как делал он!» Вот такие обязательства накладывает на младших профессионализм их старших.

В 1940 году Геча назначили главврачом больницы, эту должность он занимал до 1941 года. Когда началась Великая Отечественная война, его перевели на должность начальника Цхинвальского военного госпиталя № 3392.

Эти два назначения, несомненно, свидетельствуют о высоком профессионализме Геча и вместе с тем о его способностях организатора здравоохранения. Это редкостное качество: уметь совмещать должность оперирующего хирурга и главврача, при этом исполняя обе эти должности на высоком профессиональном уровне. А назначение во время войны гинеколога на должность начальника военного госпиталя — это признание его высокого профессионализма и недюжинных организаторских способностей. Подтверждением тому служит еще одна лаконичная запись: «1944–1946 гг. — председатель Тбилисской Военно-врачебной гарнизонной комиссии». Такое высокое доверие в годы войны было оказано Геча Парастаеву. В апреле 1946-го он вернулся в Цхинвал, где его снова назначили главврачом областной больницы. И Геча опять стал принимать роды, консультировать и лечить женщин Южной Осетии.

За три года до этого, в военном сорок третьем, от внезапно обострившегося туберкулезного процесса скончалась его супруга — Ольга Вазиева. Она родилась в Ардоне в семье священника Льва Вазиева. В конце 1920-х Ольга, окончившая медицинский институт в Баку, переехала со своим отцом жить в Южную Осетию, климат которой идеален для больных — здесь не так сыро, как в Северной Осетии, где туберкулез был и остается весьма распространенным заболеванием. Вслед за ними переехала вся семья. На фотографии мать Ольги — Гулион, ее брат и сестры. Преподобный Лев вырезан с фотографии, осталось видным лишь одно его плечо. Фото дореволюционное, а после революции хранить фотографии со священником стало смертельно опасным, ведь священнослужитель считался «контрой» и антинародным элементом. Только страхом за судьбу детей можно объяснить тот факт, что на многих старых фотографиях вырезаны портреты людей, пришедшихся не ко двору новой власти.

В Цхинвале Ольга Вазиева познакомилась с молодым врачом Геча Парастаевым и вскоре вышла за него замуж.

По профессии Ольга офтальмолог, а до ее приезда в Южной Осетии не было профессионального глазного врача, поэтому у Ольги сразу появилась масса работы по диагностике и лечению многочисленных больных. Дабы помочь страждущим, она побывала во всех высокогорных селах ущелий рек Большой и Малой Лиахвы, Чысандона. В поисках нуждающихся в помощи эта хрупкая женщина вдвоем со своей медсестрой изъездила всю Южную Осетию, наладив таким образом офтальмологическую службу. К 1943 году ее здоровье резко ухудшилось. Прекрасный климат, любовь супруга и двоих их сыновей больше не в силах были сдерживать усиливавшийся недуг.

А Геча ожидало новое назначение и новый род деятельности; в 1948-м он вернулся в Тбилиси. Должность заместителя директора Института курортологии ГССР и заведующего отделением гинекологии дали ему возможность содействовать изысканию минеральных вод в Южной Осетии, в частности знаменитой «Багиата». В книге Николая Дзагоева «Минеральные воды Южной Осетии» приводится история разработки этой воды:

«Общеизвестно, что в селе Ванел на заводе разливается минеральная вода “Багиата”. Но немногим известно, что в том заслуга кандидата медицинских наук, основоположника гинекологической службы Александра (Геча) Савича Парастаева, отца основателя урологической службы в Южной Осетии Инала Александровича Парастаева…» Далее речь идет о том, что завотделом гидрогеологии института В. Г. Джалиашвили сообщает Геча о своей уверенности в больших объемах воды, скрытых под землей, и о необходимости проведения геолого-разведывательных работ. «Я обратился к Александру Савичу, у которого был большой авторитет в нашем институте, и попросил содействия в этом деле. Вместе с директором института мы приехали в Цхинвал, где встретились с первым секретарем обкома. Затем Геча встретился и долго разговаривал с В. Г. Цховребашвили, бывшим в то время вторым секретарем ЦК Грузии… И таким образом дело было доведено до логического завершения: начались поисково-буровые работы, выявившие большой запас минеральной воды хлоридно-гидрокарбонатно-натриевого типа… Был построен наливочный завод». Тот самый и на том самом месте, где сегодня работает флагман промышленности РЮО Багиатский наливочный завод.

Ранее я уже писал, что слава и имя Геча сохранились в памяти народа и дошли до наших дней. Недавно мне позвонили из нашего роддома, и дежурившая медсестра сообщила тревожным голосом, что в процессе переезда из старого здания роддома в новое портрет Геча переносят из одного помещения в другое «и не знают, куда его деть». Мы с ней сошлись во мнении, что портрет Геча должен висеть в «его роддоме», да и роддом должен носить его имя. Но, чтоб избежать нечаянной потери во время переезда, я взял портрет деда к себе домой, на время…

Инал

Инал Александрович, которого в юности называли Мими (под этим именем его знали друзья, знакомые и многочисленные пациенты), родился в 1929 году в семье врачей Александра-Геча Парастаева и Ольги Вазиевой. Семья жила в Цхинвале на улице Пушкина, 7, в доме, построенном Геча. Соседи Парастаевых тоже были врачами: справа дом хирурга Падо Кабисова, чуть дальше — терапевта Василия Карсанова, слева — дом терапевта Рубена Арутюнова.

Мать Инала Ольга, как было уже сказано, рано скончалась от открывшегося туберкулезного процесса, оставив в военном 1942 году на попечении тринадцатилетнего Инала его восьмилетнего брата Сослана. Ведь их отец, с самого начала войны назначенный начальником Цхинвальского военного госпиталя, был крайне загружен работой. Поэтому Иналу как старшему сыну в семье приходилось опекать и оберегать младшего брата; вместе они ходили во вторую «гвардейскую» школу, в которой учились, и в горы в окрестностях родного Хвце, и на рыбалку в долину реки Гудисидон и выше, в верховья реки Лиахвы. Инал на всю жизнь сохранит это пристрастие «уходить в горы» и заразит этой прекрасной «болезнью» родных племянников Гугкаевых — Дмитрия, в будущем ведущего врача тбилисской больницы «Арамянц», и его брата Алана, а также своего друга хирурга Алана Джиоева и многих других, в том числе и нас с братом.

В начале 1948 года семья Парастаевых переехала в Тбилиси. Это было связано с тем, что Геча назначили на должность замдиректора Института курортологии ГССР. Окончив с серебряной медалью школу, Инал отправился в Москву поступать учиться на врача и в 1948 году стал студентом Первого Московского ордена Ленина медицинского института. По окончании первого курса он перевелся в Тбилисский ордена Ленина медицинский институт.

Надо сказать, что Тбилиси тех лет был интернациональным городом, в том числе и городом осетинским, ибо десятки тысяч осетин проживали в нем. Тбилисские осетины занимали высокие должности в самых разных сферах, что делало Тбилиси «нашим городом» — «нæхи Калак», именно так его называли в те времена.

В 1954 году Инал окончил медицинский институт и, надо полагать, окончил блестяще. Ведь неслучайно много лет спустя заведующие кафедрами биохимии, нормальной анатомии и хирургии, услышав мою фамилию, мгновенно реагировали, задавая вопрос: «Вы не сын Инала Парастаева?» Чтобы среди тысяч учеников за многие годы запомнилась фамилия одного из них, для этого действительно надо было быть блестящим студентом.

В том же 1954 году Инал Александрович вернулся на родину и начал работать в отделении хирургии областной больницы Южной Осетии. Для него было неприемлемо жить в Тбилиси или где-либо еще вне Осетии. Впоследствии он поднялся еще выше в горы: на протяжении двух лет работал хирургом в поселке Квайса. А вернувшись в Цхинвал, по совету отца и своего большого друга, замечательного доктора Василия Карсанова прошел специализированные курсы урологии, по окончании которых возглавил только что открывшееся в областной больнице отделение урологии.

К этому периоду жизни Инала относятся воспоминания его супруги Зары Абаевой, свидетельствующие о высоком профессионализме доктора Парастаева и о сопутствующих трудностях, подчас трагичных, о них я упоминал в самом начале. Вот что рассказывала Зара:

«Не могу забыть горестный случай, который довелось пережить Иналу. Начиналось все с радости: любимая сестра выходила замуж. Мы всей семьей с Иналом во главе по этому случаю собирались ехать в Тбилиси. Но вдруг перед самым отъездом Инала вызвали в больницу. Кстати, он никогда не вводил меня в подробности своей врачебной практики, я знала только, что расспрашивать его не стоит. Я с детьми и с братом Инала Сосланом выехала в Тбилиси. Наступил день свадьбы, а Инала все не было, и нам с Сосланом пришлось покупать свадебный подарок, сверяя свои вкусы с его. Инал приехал только на второй или третий день уже после свадьбы, объяснил, что не мог приехать раньше и сделал все для того, чтоб продолжились свадебные торжества.

И только по возвращении в Цхинвал я узнала о причине задержки Инала. Об этом мне рассказал Аршак Котолов, его товарищ, проживавший в селении Жрия, но часто навещавший нас. Оказывается, тогда, перед отъездом в Тбилиси, Инала вызвали к находившемуся в тяжелом состоянии молодому пациенту, которому требовалась срочная операция. Инал с коллегами провел ее. Не знаю, во время или уже после операции, но пациент умер. Аршак, навестивший вернувшегося в тот день с работы Инала, застал его лежащим ничком на диване. Поняв, что случилось нечто непоправимое, Аршак не стал расспрашивать Инала ни о чем, поставил стакан воды у его изголовья и принял решение не оставлять его одного. Через некоторое время Инал действительно отпил воды, но разговаривать с Аршаком не стал. Так тяжело переживал он случившееся. А поутру Инал встал, поблагодарил Аршака и выехал в Тбилиси к сестре. Жизнь продолжалась. И надо было жить дальше». Вот такой рассказ я слышал от Абиан, как называл мою мать Инал.

В отделении, которое возглавлял Инал Парастаев, его стараниями был сформирован высокопрофессиональный сплоченный коллектив, где долгое время плодотворно трудились ныне покойные доктора Людвиг Кочиев и Шота Дзигоев, ныне здравствующие Жанна Бестаева, Сергей Гассиев, Ростислав Плиев и Виталий Джиоев. Естественно, речь в данном случае идет не только о врачах отделения, но и о медсестрах, санитарках, сестрах-хозяйках, чье отношение к Иналу было по-особенному сердечным и уважительным. Заведующий отделением пользовался абсолютным авторитетом. Высокий профессионализм, мастерство хирурга, благородство и открытость по отношению ко всем обеспечивали Иналу Александровичу этот авторитет.

В конце 80-х — начале 90-х, начав работать, я застал этих людей и прочувствовал всю меру их врачебной ответственности, включился в их ритм работы, перенял их манеру общения, разделял с ними радость и боль, будни и праздники. И я бесконечно благодарен за это Всевышнему. Думаю, не только я, но и все, кто находился тогда в отделении.

На фотографиях Инал Александрович, полный сил и энергии, делает обход в своем отделении урологии в старом, ныне уже не существующем корпусе. С ним не менее энергичный Людвиг Кочиев, обладавший поистине энциклопедическими познаниями, особенно в исторической науке. У них с Иналом были непростые, но уважительные отношения, оба ценили профессионализм и благородство друг друга. Вообще, Инал умел заражать окружающих присущим ему позитивом. И это не только мое личное наблюдение. О том, что Инал неисправимый оптимист, мне говорил хирург-уролог Сергей Гассиев, который часто оперировал вместе с ним. В отделении, где основной контингент составляли пациенты пожилого возраста, где каждый день выслушивались сотни жалоб и каждую неделю проводилось несколько тяжелых операций, всегда верили в то, что все обязательно закончится хорошо, что исцеление непременно наступит. Такой позитивный настрой в первую очередь исходил от Инала, который полагался на свои знания и умения — они его никогда не подводили. И такую веру в свои силы он внушал каждому пациенту, а также внушал доверие по отношению к врачу.

Приведу только один пример из личного опыта. Никогда не забуду свою первую в жизни операцию, провести которую — самое сложное в жизни любого хирурга. Скажите, кто доверит жизнь пациента молодому, неопытному врачу? Да никто на свете. А вот Иналу удалось проявить такое доверие по отношению ко мне. Он сказал пациенту в присутствии его родственников, что оперировать будет Сармат. Его вера в меня как в человека и хирурга была столь высока, что все отбросили какие бы то ни было сомнения. А самое главное, я сам поверил в себя, я вошел в нашу солнечную операционную, ни секунды не сомневаясь, что все получится! В дальнейшем я много оперировал, уже самостоятельно, и все это время, без малого 20 лет, я каждый раз вспоминал, как поверил в меня отец, и потому был спокоен. Спокойствие Инала, думаю, передавалось каждому хирургу нашего отделения. Если что-то шло не так, как предполагалось, не по плану операции, то в любой момент можно было сказать медсестре: «Иналмæ-ма фæдзур, тагъддæр!»⁸ И тогда появлялся он, сосредоточенный, но способный мгновенно разрядить обстановку фразой: «Ребята, вы на каком этапе?» Затем Инал внимательно осматривал операционное поле, выслушивал выводы хирурга и объяснения анестезиолога, говоря ей: «Жаннæ, ды сæм ма хъус, дæхæдæг хуыздæр зоныс»⁹. И лишь в крайнем случае он принимал решение «помыться», то есть завершить операцию самому. И никто не помнит, чтобы такое решение было несвоевременным.

Во вверенном ему отделении Инал Парастаев внедрил ряд передовых для того времени методик оперативного вмешательства, например перспективную одномоментную аденомэктомию. Он консультировался с ведущими урологами Москвы и Тбилиси, в частности со своим учителем, одним из основоположников урологии в СССР академиком Александром Петровичем Цулукидзе. Кстати, Инал Александрович сам лично проводил анестезию — перидуральное обезболивание (это один из методов регионарной анестезии, при котором лекарственные препараты вводятся в эпидуральное пространство позвоночника через катетер). Данный метод обезболивания сложный, опасный, но при подобающем исполнении наиболее подходящий для операций на мочевом пузыре. В отделении Инала все хирурги сами проводили анестезию.

17 мая 1983 года Иналу Александровичу было присвоено звание заслуженного врача Грузинской ССР. Удостоенных такого высокого звания врачей в нашей республике было всего несколько человек. Кстати сказать, и отец Инала Геча тоже был заслуженным врачом. Но это обстоятельство не заставило ни того, ни другого возгордиться, поставить себя выше других. Напротив, у Инала были ровные, добрые отношения со всеми врачами больницы. А дружеские — с многолетним заведующим хирургическим отделением Зурабом Соломония, с которым Инал учился на одном курсе, с Аланом Джиоевым, прекрасным детским хирургом, с которым сблизили горы и рыбалка, а один из их походов в урочище Цапарух длился целых семь дней (для хирургов это долго). Инал по возвращении говорил, что они устали от свежей форели и ее красной искрящейся икры и мечтали поесть простую яичницу с помидорами.

Добрые отношения сложились у него и с нашим замечательным кардиологом Русланом Хетагуровым, Инал всегда называл его не иначе как «Русланчик»; я это хорошо помню. Нас с детьми мой отец часто вывозил в горы, в основном в сторону Джавского ущелья, и по пути мы иногда заезжали на дачу к заведующему отделением анестезиологии и реанимации Тамерлану Санакоеву, который с любовью показывал нам свой сад.

Особые отношения — на работе серьезные и ответственные, ибо в хирургии иные невозможны, вне работы дружеские — всю жизнь связывали Инала с нашим известнейшим хирургом Николаем Дзагоевым. Николай обладал глубочайшими знаниями и благодаря этому диапазон производимых им операций был весьма широк: от сложнейших абдоминальных реконструктивных до крайне опасных на щитовидной железе. Инал всегда подчеркивал эти качества своего коллеги. Но что особенно бросалось в глаза, так это поистине удивительная работоспособность Николая Георгиевича. Я лично об этом свидетельствую.

Во время нашей первой войны 1992 года (я тогда дежурил) поступление раненых началось с самого утра. Естественно, был вызван Николай Дзагоев, мы начали операцию абдоминального ранения (в область живота). Затем, насколько помню, я помогал ушивать разорванное легкое. Позже — ампутация конечности, к этому моменту я был уже уставшим до предела и последнюю операцию стоял «на автомате», то есть медленно соображал и старался не сбиться с темпа Николая. Его ритм и темп оставались высокими, а ясность мысли к концу операций была такой же, как вначале. И вот после ампутации я решил, что заслужил отдых, и направился в свой кабинет в старый корпус. Но в этот момент привезли раненого, и я увидел энергично шагающего по коридору Николая, не успевшего докурить свою сигарету. В том, что энергия передается от человека к человеку, сомнений у меня нет после того, как я, почувствовав прилив новых сил, проследовал за Николаем в операционную.

Об отношениях с Иналом прекрасно написано самим Николаем в его книгах. В первые годы работы, когда я ассистировал Иналу Александровичу, во время сложных операций он при необходимости вызывал на консультацию Николая, и я на всю жизнь запомнил их совершенно конкретные и лаконичные диалоги, где высокая мера ответственности за состояние пациента и взаимоуважение сочетались естественным образом.

Инал Александрович периодически выезжал на курсы повышения квалификации, где у него сложились коллегиальные отношения с крупными урологами — профессорами Рябинским и Степановым. Когда много лет спустя, в тяжелом 1993 году, в момент прекращения боевых действий я поступил на курсы усовершенствования, то, представившись руководителю курсов профессору Степанову, я вновь услышал столь приятные мне слова: «А вы, верно, сын Инала Парастаева, очень приятно!»

В общественной жизни советского периода Инал принимал самое живое участие. В молодости он в составе любительского ансамбля танцевал «Симд», «Хонгакафт» на Универсиаде в Тбилиси, был награжден дипломом. Позже, работая в областной больнице, несколько раз избирался делегатом на партийные конференции.

Сказать, что Инал активно делал карьеру, нельзя. К примеру, он отказался возглавить отделение в Тбилисском НИИ урологии (в СССР функционировало всего три НИИ урологии: в Москве, Киеве и Тбилиси), куда его приглашал директор института профессор Аршба. Естественно, это назначение давало ему возможность написать и защитить диссертацию, продвигаться выше по карьерной лестнице. Но Инал отказался, объяснив такое решение своей супруге Заре Абаевой тем, что не хочет уезжать из Осетии даже на год. Возможно, он был не прав и надо было ехать в Тбилиси делать карьеру в передовой школе урологии ГССР, где и теория, и практика, и техническое оснащение были на самом высоком уровне, какой только мог дать в то время Советский Союз. Сделав там себе имя и обеспечив финансовый достаток (зарплаты у сотрудников НИИ были намного выше, чем у врачей больницы, в которой работал Инал), он мог вернуться в родной Цхинвал. Точнее, Инала Александровича с большим почетом приглашали бы возглавить отделение, больницу или министерство — на выбор. Исследуя логику назначений на ответственные посты в РЮО, приходишь к выводу, что чем более отдален от югоосетинских проблем человек, чем меньше его участие в жизни РЮО, отмеченной войной, смертью, разорением, холодом ночей и беспросветностью будней, чем дальше он от всего этого, тем больше у него шансов стать министром, премьер-министром и даже идеологом государственности! Такова одна из особенностей характера нашей власти.

Гражданская позиция Инала, его патриотизм проявились в полной мере в наиболее тяжелый период современной истории Южной Осетии, начиная с развала СССР и последовавшей за этим грузинской агрессии. К развалу страны привел тотальный кризис власти. И это событие тяжким бременем легло на плечи каждого ее гражданина, отразившись на жизни как отдельных семей, так и целых народов. Многие в тот период совершенно потеряли свои ценностные ориентиры. Проснувшись однажды утром, они перестали думать о себе как о людях разумных, способных на благие поступки и неспособных на преступления. В истории, увы, все повторяется. Нечто подобное было в жизни деда Инала Сауи, которому довелось пережить революцию, гражданскую войну, разруху. В 1989 году стремительные перемены не к лучшему настигли и внука. Но примеры стойкости, мужества, терпения и добротворчества, какие подавали столь цельные натуры, как Инал, не дали югоосетинскому социуму погрязнуть в негативе, помогли выстоять в борьбе с собственными проблемами и с внешними силами. Независимо от обстоятельств доктор Парастаев ни на миг не утратил своего благородства. Ни разу ему в голову не пришла мысль бежать на Север, а тем более вывозить туда что-то из вещей. Я помню, как горестно произносил он «фæлидзынц»¹⁰, видя на улицах Цхинвала отъезжавшие во Владикавказ груженные вещами грузовики, как резко высказывался о бежавших из югоосетинской столицы мужчинах, об орудовавших в городе мародерах, как находил нужные слова, чтобы успокоить разбушевавшихся в коридорах больницы наших ребят. Несмотря ни на какие трудности, Инал ни разу не позволил себе не прийти на работу. Во время интенсивных летних обстрелов 1993-го мы вместе ним, дабы не получить пулю снайпера из Згудера, добирались до больницы перебежками.

С началом агрессивной политики Грузии Инал Александрович вошел в состав координационного совета движения «Адæмон Ныхас»; был близок с лидером «АН» Аланом Чочиевым, который часто бывал у нас дома. Они подолгу беседовали. И это несмотря на то, что Инал не любил долгих разговоров, но с Аланом в то время они обсуждали самое главное: вопрос существования осетин на Юге.

Мой отец активно участвовал в выездных конференциях, акциях, проводимых движением. Он был в составе делегации на съезде Конфедерации горских народов Кавказа (КНК), на тот момент значимой организации, на форумы которой делегировались представители всех народов главным образом Северного Кавказа. Инал принимал участие в съездах в Сухуме; на всю жизнь подружился со Станиславом Кесаевым и Израилем Тотоонти. Большие патриоты, они приезжали в Цхинвал и были с нами в самые тяжелые моменты нашей борьбы за независимость и государственность.

В своей привычной манере, с юмором, Инал рассказывал, как он, встретившись с несколькими товарищами, предложил им пойти в сторону Згудерского подъема, где, как тогда сообщили, намечался митинг, для участия в котором приехали многочисленные группы грузин со всей Грузии. По дороге внезапно где-то со стороны Тамарашени началась стрельба, и один из товарищей, глубоко пораженный этим, искренне произнес: «Акæс-ма¹¹, так ведь это уже стреляют… в реальности!» Встретившись через несколько дней с Сашей Джиоевым, они узнали, что все остальные их друзья после той стрельбы срочно покинули и их, и свою родину. А они, как полагается, еще долго с улыбками вспоминали ту трагикомичную историю.

А буквально через несколько недель Инал Александрович с Николаем Георгиевичем уже оперировали раненного в центре Цхинвала прямо в сердце историка Ивана Цховребова. После этой операции было еще много тяжелых дней и ночей 1991–1993 годов. Шла наша первая война, и, как на всякой войне, там было место и героическому, и низменному. Нормальный молодой человек, оказавшийся на войне, всегда находится в романтическом поиске собственной героики. И именно это стремление, которое еще называют храбростью, и приводило к большим жертвам среди молодежи. Инал особенно тяжело переживал, когда оперировал молодых людей с огнестрельными ранениями. Вспоминаю массовое поступление парней в возрасте от 18 до 27 лет, раненных при практически лобовом штурме высоты ТЭК над Цхинвалом летом 1992 года. После операций я пошел в наш старый корпус, где застал Инала Александровича сидящим в кресле в глубокой задумчивости. Он не сразу смог оторваться от своих мыслей, а увидев меня, произнес своим низким голосом: «Совсем молодые… какие герои погибли». Мы немного поговорили, и я понял, насколько психологически тяжело было Иналу, многоопытному хирургу, принять смерть этих молодых людей.

И были сложные рабочие будни с 1993 по 2008 год. В этот период отделение урологии, естественно, благодаря авторитету и мастерству Инала, в условиях отсутствия передового эндоскопического оборудования наладило интенсивную работу: проводились консультации, диагностика, лечение нефрологических пациентов, производился весь основной спектр урологических операций. Десятилетие без газа, по большей части без света, с мизерными зарплатами, в условиях социального кризиса, но народ Южной Осетии выстоял, и вместе с ним выстояло отделение урологии Инала Александровича.

Приведу пример, свидетельствующий о доброй славе отделения урологии цхинвальской больницы. Работая у Инала, лично я провел пять операций пациентам, приехавшим из города Батуми. Территориально это очень далеко. Но почему они ехали к нам, почему предпочли отделение Парастаева? Да потому, во-первых, что наше отделение славилось высоким уровнем профессионализма хирургов. И лишь во-вторых — приемлемой финансовой стороной. Еще раз хочу подчеркнуть: ни один нормальный пациент не выберет врача исключительно из соображений, простите, дешевизны лечения. Во времена Инала больные ехали к нам, а не мы в массовом количестве посылали пациентов за рубеж, как это происходит сегодня. То есть в условиях полной социальной и экономической разрухи времен Чибирова и первого срока Кокойты отделение Инала Александровича восстановило свою функциональность в полном объеме, добившись довоенного, а по сути, советского уровня. И даже тот факт, что правительство РЮО было не в состоянии обеспечить отделение современным эндоскопическим оборудованием, наличие которого уже становилось принципиально обязательным для отделения урологии, не стал причиной его слабости. «Отделение Александровича» всегда оставалось сильным.

Еще пример. Зима 1997 года. Поэт Нафи Джусойты обратился к Иналу. Его обследовали, и Инал вынес вердикт, что необходима срочная операция. В отделение приехало все руководство РЮО во главе с Чибировым. Предлагали отправить Нафи во Владикавказ и при необходимости далее, в Москву. После консультации с Иналом приняли совместное решение оперировать на месте и немедленно. Последовал вопрос: «Оперируете вы, Инал Александрович?» — «Нет. Сæрмæт, цу дæ къухтæ ныхс¹²». И эта значимая для меня фраза запомнилась на всю жизнь. Операция прошла удачно. Инал Александрович, пока она шла, находился в операционной, и это было самым главным гарантом успеха. Когда завотделением рядом в операционной, хирургов не покидали уверенность и душевное равновесие.

Да, у нас в отделении не стояло современное эндоскопическое оборудование производства Olimpus, как сегодня, и у нас не было гольмиевого лазера для литотрипсии (дробления и извлечения камней из почки). Не было соответствующего медицинским стандартам тепла в палатах, но холод в помещениях отделения компенсировался теплым отношением санитарок, медсестер и врачей. И еще раз подчеркну: нашим профессионализмом.

Странная ситуация складывается. После ухода Инала в 2013 году и по сегодняшний день в отделении осталось работать два врача. Теперь оно полностью оснащено первоклассным оборудованием для производства эндоскопической диагностики и операций на области мочевого пузыря и почек, но констатировать, что объем и качество оперативных вмешательств выросли, лично я не могу. И это печально, так как старшее поколение врачей и Инал Парастаев в частности отдали массу своих сил, знаний и умений для полноценного функционирования отделения урологии…

Войну 2008 года Инал пережил в своем доме. С ним, естественно, была и моя мать Зара Владимировна. Девятого августа рано утром я застал их в подвале, куда они спустились; ведь двухэтажный дом напротив нашего горел уже второй день, и просто чудо, что дом Парастаевых уцелел. Расплавленные пожаром жестяные листы крыши двухэтажного дома, подхваченные потоками раскаленного ветра, перелетали через нашу улицу Пушкина, через наш дом и падали к нам в сад. Позже, убирая сад, мы с Иналом их там и находили среди кустов его роз.

Когда в 2001-м у него диагностировали аденокарциному (злокачественное новообразование), страшную урологическую болезнь, многие расценили это как диагностическое преувеличение. Настолько не верилось, что Инал, этот полный поистине заразительной энергии и сил врач может чем-то болеть. И действительно, его уравновешенная натура и сильный организм двенадцать лет не давали возможности раковому процессу победить. Именно это понял выдающийся немецкий специалист профессор Марбергер. Инал был определен на обследование в тот самый Институт урологии в Тбилиси, куда его в давние 70-е годы приглашали работать. И тбилисские специалисты, обследовав его, определили Инала в группу пациентов, которым показана простатэктомия — сложная реконструктивная операция. Как положено, Марбергер просмотрел результаты обследования всех пациентов, встретился и с Иналом, поговорил с ним и заключил, что организм Инала имеет достаточный ресурс сдерживать злокачественный рост долгие годы. И он оказался прав! Естественно, профессор принял во внимание то, что у Инала была диагностирована медленно текущая, так называемая низко дифференцированная, форма рака.

Инал продолжал активно работать и в отделении, и в саду до осени 2012 года. В конце сентября я был на курсах в Москве. Разговаривая с отцом по телефону, я по его интонациям стал понимать, что мне нужно быть рядом с ним. Я вернулся и находился с ним до последнего часа его жизни… И я бесконечно благодарен Всевышнему за все, что связывает меня с Иналом.

В сознательном возрасте он ни на один день не покидал свой Цхинвал, оперируя, заведуя отделением, воспитывая сыновей и внуков, работая в саду и иногда, все реже и реже, выезжая в горы, к себе, туда, где в вечных ледниках Урс Туала¹³ берет свое начало его река Леуахи…