Рассказ
Лобовое стекло периодически падало наземь. Машина шла по заданному пути — не сворачивая, объезжала квартал и возвращалась к исходному месту. Из нее медленно выходил водитель, поправлял на голове большое приплюснутое круглое кепи, сплевывал, проверял, на месте ли болтавшийся на нем ремень, хотя, в отличие от стекла, он ни разу еще не упал, направлялся к стеклу. Стекло совсем не было битым, вопреки ожиданиям глазевших на машину соседей. Водитель с большим трудом поднимал его и прилаживал на место, поглаживал нежно по нему пару раз, возвращался и садился в машину. Отъезжал на пару метров, стекло падало вновь. Водитель каждый раз надеялся, что наконец сейчас с установкой стекла по правилам получилось и оно не вывалится из машины при движении, и огорчался, когда понимал, что опять сделал что-то не так. Он вздыхал, ругался, высунувшись в окно, снова усаживался поудобнее за руль и катил вокруг квартала.
В квартале проживало много женщин, много мужчин, много детей. Словом, квартал был многолюден. Большинство из них были очень бедны, трудились тяжело, носили старую одежду, ели плохо, так как подолгу не могли найти работу, торчали на улице в поисках удачи, хотя удача в основном обитала в других кварталах города, совсем не по соседству с этим. Добираться до них надо было на транспорте, потому что город был большой, и поскольку денег на транспорт у этих людей не бывало, удача на пути им встречалась крайне редко, чаще во сне.
Товарищи безработные глазели на безудержную езду мужчины уже в течение нескольких часов: с самого раннего утра он пытался выехать на площадь Революции, но дальше квартала двинуться не мог — лобовое стекло держало его крепко. Первый раз стекло упало возле подъезда, из которого он вышел с восходом солнца. И подъезд был первым. Систематически стекло падало через несколько метров после его установления на машину и, соответственно, через несколько метров от места последнего падения, поэтому в этот раз оно упало уже возле третьего подъезда. Начало процесса, кроме водителя и женской головы, грустно глядевшей из окна четвертого этажа, не видел никто, потому что жители квартала тогда еще спали. Но постепенно они выходили во двор, так как больше делать им было нечего, и останавливались позабавиться новыми ощущениями. Люди не могли оторваться от этой казавшейся им игрой истории, но потихоньку от отсутствия движения у них затекали конечности, которыми они прирастали к своим зрительским местам. Здесь, возле третьего подъезда, случилось нечто, выбивающееся из канвы происходящего: после того как водитель подтянул свой отчаявшийся ремень, он медленно и задумчиво развел руками, почесал затылок, а потом снова все пошло по кругу и из очерченных рамок последовательности более не выходило. Люди громко ахнули и замолчали. Они молчали все время до вопиющего момента и все время после него, но только если раньше их лица были абсолютно спокойны и выражали несильный и подостывший интерес, то теперь, после такой явной неожиданности, люди были взбудоражены, некоторые — удивлены, некоторые — возмущены. Лица застыли в новых выражениях, они напоминали маски из древних трагедий, нескладным хором поющие негармоничную песню.
Время только начинало становиться летним, до сегодня часто дул прохладный ветер с гор. Теперь же тепло уверенно трогало тела застывших людей, поэтому торчать в ожидании развязки им было комфортно. Тем временем ничего не менялось — лобовое стекло падало, человек ехал. Транслируя ситуацию на другого обычного человека, можно было бы предположить, что у него должна была закружиться голова от непрекращающегося повторения, но этого не происходило — человек был неформатный или наоборот. Он решился уехать и уедет чего бы это ему ни стоило.
На всех дворовых была одежда, состоящая из двух элементов: на мужчинах — рубашка и брюки, на женщинах — рубашка и юбка. Верх был синий, низ — черный. На детях — то же самое, только низы у них были короче, чем у взрослых. Рукава у всех были подкатаны, сандалии немыты, волосы у лиц женского пола собраны, у мужского — коротко стрижены. Иногда на одежде встречался шов коричневой ниткой, иногда — коричневая пуговица или заплатка. Люди хорошо смотрелись на фоне серых стен. Было тепло и пыльно.
Время шло незаметно, но с почтением к порядку — вечерело. Людей отпустило. На десять минут. Они сходили по своим нуждам. Вернулись и застыли снова. Отматывая события дня, в памяти своей они четко видели каждый автомобильный круг упорного человека, но как они их разделяли, было непонятно — круги ничем друг от друга не отличались. Попыток вернуть стекло на место было восемнадцать. Стекло так и не разбилось. Мужчина устал. Люди снова надели драматические маски и стали ждать разрешения ситуации. Ближе к темени маленькая девочка с косичками и синими лентами в них угостила каждого человека куском хлеба, испеченного ей самой. Девочка была кругленькая, хорошенькая, ее синее платьице было испачкано мукой, от этого хлеб был особенно вкусным. Ее детские ладошки были теплыми и участливыми: весь день они трудились, чтобы накормить такую ораву людей. Люди, несмотря на всю благодарность, не могли выразить ее девочке, потому что они могли только жевать и следить за происходящим, даже когда машина была вне зоны досягаемости их взоров. Девочка понимала важность своей миссии и на глупости не разменивалась: благодарности не ждала, кормила от чистого сердца.
Девочка ушла, а за ней пришла ночь. Наперегонки на небе повыскакивали озорные звезды и тоже стали глядеть на странного мужчину внизу. Он утомился уже значительно. Ему очень хотелось убраться из этого квартала как можно дальше и хотелось очень давно, но он не решался. Эта добрая, хорошая женщина на четвертом этаже держала его. Нет, она не упрашивала его остаться, не плакала, не кричала, не угрожала самоубийством — она просто была. Была очень долго рядом. Любовь между ними кончилась во времена, когда она стала носить новую прическу, которую он считал не той. Но прическа ей подходила, а он не мог этого понять. Вообще-то и прежняя прическа, если быть до конца правдивым, была тоже не той. Но она как-то маскировала его несамостоятельность и страх не сделать того, чего ждут от него большие люди. Сам он был маловат, чтобы встретить девушку с прической, которая была той. Любовь их была скудная и про страхи, и нелюбящие люди размякли в совместной жизни, как сухари в курином бульоне. Они находились рядом друг с другом, забыв о своих мечтах и о том, что они на самом деле живут, а не мякишем плавают в связанных в одну жидкую массу жирных днях. Даже мякиш распадался. Он видел это так.
Она завивала свои волосы на бигуди. Ежедневно. Она не помнила, какая была у волос текстура от природы, она забыла себя. Может, она себя и не знала. Может, она была рождена для того, чтобы стать такой. А может, у нее был шанс. Но и шанс исчез. Мужа она держала крепко. Как только чуяла, что он смотрит в окно чаще положенного, опускала глаза и делала вид, что ей обидно и больно. На самом деле боли она не испытывала — только страх. Ей казалось, что жизнь может быть только такой, что другой жизни не существует, что за окном — пустота. Она, в отличие от супруга, ощущала себя живой, счастливой и активной, потому что ей казалось, что у нее крепкая и ценная для мира семья. Миру было плевать на эту семью, как, собственно, и на любую другую, потому что он и так хорош сам по себе.
Так и жили они долго. Но тем утром муж решительно напялил кепи на голову, прикрыв лысеющую макушку, и стремительно вышел на улицу. Ну как стремительно — молчаливые сцены длились минут десять, мялся он до их начала минут пятнадцать, спотыкался о плинтусы еще порядочно минут. Но в масштабе восемнадцать лет общего бытия эдаким суповым набором этот выход казался секундным фрагментом. На улице в нос его пахнуло плотным цветением и утренней свежестью, и шаг его стал увереннее. Он воодушевился, сев в машину и поехав, однако столкнулся с тем, что лобовое стекло упало. Ну и потом, сколько бы он ни ехал, лобовое стекло все падало и падало. И с этой проблемой он тоже столкнулся.
Благоверная неудачливого беглеца первые его три триумфальных круга последила за ним и отошла от окна — она не выспалась, так как накануне этого сложного дня смотрела допоздна любимый сериал. А эта неопределенность по ту сторону занавесок так выматывала. Она прилегла на кровать и забылась приятным сном о предстоящих покупках. Спустя минут сорок она встала, взяла соломенную авоську и спустилась со своего четвертого этажа. Ей нужно было идти в магазин. Незамеченной она прошмыгнула меж соседей и спокойно ускользнула из квартала. В авоське ее были три новых паспорта и пачка денег. В квартал она больше не вернулась.
В какой-то момент после наступления ночи мужчина стал путать последовательность своих действий. Забывал поправить ремень и два раза проехал мимо лобового стекла. Тогда он понял свою ошибку, остановил машину и заснул, склонив голову на руль, потому что управлять автотранспортным средством настолько вымотанным никому не под силу, даже если очень хочется вырваться. Понимающие зрители потихоньку вернулись в свои квартиры, только самые любопытные с пивком недолго еще посидели на лавочках, а потом тоже пошли отдыхать.
Утром все возобновилось. Только за рулем оказался другой человек. Он был моложе, с волнистыми волосами и горящим взглядом. Он выбежал с четвертого этажа стремглав, на ходу завязывая ботинки. Женщина боязливо выглядывала из окна и теребила занавеску. Периодически она отходила от окна и опускалась на колени — молилась, чтобы парень уехал скорее — в голове звучал искаженный телефоном голос не ко времени возвращавшегося из командировки мужа. Но ее машина, за рулем которой сидел паренек, все время теряла лобовое стекло. Парень, обезумев, объезжал квартал, возвращался к лобовому стеклу, выходил из машины, приглаживал взъерошенные волосы, беззвучно смачно ругался, вправлял стекло на место, садился в машину и ехал. Через пару метров лобовое стекло падало вновь. Парень бил левым кулаком по рулю и ехал вокруг квартала. Соседи стояли кругом и смотрели на забавного парня с иронией, потому что он был им незнаком и сочувствия не вызывал.
Сегодня стало жарче. Ветра не было. Начинало перегревать. Парень потел и злился. Женщина на четвертом этаже молилась. Люди пересмеивались и ждали развязки. В 14:18, когда тепло достигло своего пика, женщина на четвертом этаже взвизгнула, увидев возвращавшегося из командировки мужа. Он подозрительно смотрел на беззвучно чертыхавшегося парня, выходящего из красной машины его жены, и искренне не понимал, почему тот не ругается в голос, а еще — что делает он рядом с этой машиной. Потертый портфель, с которым он обычно ездил в командировки, своей ручкой тянул его за руку скорее домой. Его жена видела, что дело пахнет керосином. Ей более не оставалось ничего, кроме как вылить керосин от греха подальше в раковину и спешно изменить прическу. Когда ее муж вошел в дом, он увидел другую женщину, не ту, что была раньше. Он ее не узнал, но выгнать побоялся. Он, признаться, с самого начала подозревал, что прическа его супруги всегда была не та, но он был недостаточно настойчивым, чтобы противиться циклично повторяющейся истории этого мира, где есть свои правила, которым нужно подчиняться. В 14:27 прическа незнакомки стала не той критично, до крика в горле, который так и не прорвался наружу. При выходе изо рта планировавшийся звук сделал болезненное движение вспять, развернулся и залег на дно человека, растерзав его внутренние покои до крови, пока шел вниз. Мужчина с тех пор разговаривал исключительно по делу: каша пригорела, ковер истерся, гвозди пригодятся, выбрасывать не стоит. Иногда он дольше среднего смотрел в окно, но тогда незнакомка почему-то обижалась. Прическа у нее, конечно, так себе, но обижать женщину все же не стоит.
Парня с кудрявыми волосами надолго не хватило. После седьмого падения лобового стекла он расплакался. Дворовые зло смотрели на него, ухмылялись на его бессилие. К тому времени девочка в синем платье несла им на подносе горячий хлеб. Люди начали увлеченно жевать — было вкусно. Незаметно для толпы девочка подошла к парню, обвязала его руку вытянутой из своей косы синей лентой и с ее помощью вывела его со двора. Вернувшись, она захлопнула дверь в машине, взяла поднос и удалилась в свою пекарню. Не обнаружив молодого неудачника в машине, соседи разбрелись по домам.
Светало. Женщине с четвертого этажа не спалось. Она чувствовала, что ее жизнь словно стала жизнью чужого человека. Ей было сложно смотреть на своего спящего супруга. Он храпел. Она это ненавидела. Ее нервы отказывались смиряться, а муж отказывался лечить свой нос. Она не знала, что ей делать. Второй комнаты в их квартире не было — ей некуда было перелечь. В целом в семье ее все устраивало. Муж был простым, незатейливым, всю получку нес домой, болячки свои тоже лечил дома. Она готовила суп и яичницу сносно, он иногда хвалил. Все было у них довольно хорошо. Выглядела она тоже неплохо, только подозревала, что у нее что-то не то с прической. В последнее время, однако, после внезапного злого пробуждения от храпа мужа, она все чаще пыталась вспомнить, почему они поженились и в какой момент ее прическа стала не той. Так продолжалось неделю. Муж храпел, жена думала. Этим утром, опять не получив ответа на вопрос о прическе, она вскочила с кровати, скоро оделась в домашний халат и выбежала на улицу. Она помчалась к парикмахеру: носить такую прическу далее было невозможно. Маленькие крылышки, растущие из-под ее лопаток, подбрасывали ее, придавали скорости. Она запрыгнула в свою машину и уверенно повела. Ей хотелось прическу как у Мэрилин Монро. Она знала, что прическа имеет значение. Она проехала пару метров вся в мечтах, но лобовое стекло упало с машины. Женщина — это вам не мужчина. Она вышла из машины абсолютно потухшая, села возле стекла и стала плакать — она решила, что это плохой знак: теперь, понимала она, прическа как у Мэрилин Монро ей светить перестала. На ее плач потянулись соседи, но близко к ней подойти никто не рискнул: кому в таком квартале нужны чужие слезы? Зато, как положено, на приличном расстоянии они ее обступили. Она даже не глянула по сторонам, так как знала, что никто не поможет, сама потащила стекло к машине, чтобы кое-как вернуть его на место. Она тщательно скрывала, что ей тяжело, скрежетала зубами, рук не опускала. Садилась в машину и ехала вокруг квартала, роняла стекло, ехала, устанавливала его на место, роняла, ехала. Она совсем перестала улыбаться, не включала даже музыку на любимой шарманке, ехала, плакала, скрежетала зубами, держалась.
Ее муж проснулся, когда выспался. Не понял, куда подевалась его благоверная, но, поскольку необычного в их жилище не водилось, не стал даже задумываться над тем, где она сейчас, в окно выглядывать тоже не стал, потому что смотрел в него, особенно дольше обычного, лишь тогда, когда жена была рядом. Он пошел на кухню, разогрел недоеденный вчерашний ужин и позавтракал им. Потом вернулся в спальню, включил телик и стал смотреть — выходной, время отдыха. Он лежал на диване в трениках и майке, а жена его в очередной раз рыдала над падающим лобовым стеклом.
С наступлением вечера женщина перестала плакать. Остановила машину, не доехав до лежавшего на асфальте лобового стекла. Вышла из машины, не прикрыв дверь. Люди перед ней расступились. Она вошла в соседний со своим подъезд, поднялась на второй этаж, постучала. Ей открыл Михаил. От него она сделала два звонка: первый — мужу и, когда убедилась, что тот не встревожен, второй — молодому малознакомому человеку. Поблагодарила Михаила за возможность позвонить и, тихая, вернулась домой. Когда она переходила из одного подъезда в другой, брошенная машина сально подмигнула ей фарами. Машина так и простояла всю ночь во дворе открытая. Никто из соседей в нее не сел.
Следующим утром машина стояла пустая. Лобовое стекло валялось неподалеку. В квартале была тишина. Соседи сидели по домам, ели вареную картошку. Маленькая девочка с синими лентами отдыхала от непосильных хлопот последних дней, играла в куклы.
Вечером стало душно, немножко даже липко, зрело новое движение во дворе. Будто именно сейчас творилось волшебство, время еще более отчетливо становилось реверсным.
Мужчина в кепи, помятый, встретил вторник за рулем автомобиля. Он выспался, но был разбит — пойди проведи столько ночей в такой неудобной позе. Отросшая щетина угрюмила его лицо. Он очень хотел вырваться из этого двора.
Первым делом он пошел устанавливать лобовое стекло, в отражении которого увидел себя помолодевшим лет этак на дцать. Внезапно он стал вихрастым, с озорством в глазах и широкими плечами. В руках его все спорилось. Он разулыбался. Соседи вокруг тоже улыбались. Быстро починив лобовое стекло, принял от девочки с синими лентами букет цветов и зашел с ним в первый подъезд. И вроде настроение было приподнятым, но как только вошел он в темноту помещения, и сам потемнел. Он шел на свидание. И хоть неплоха была девушка, и хоть заставляли уставшая нервная мама и раздражительный жесткий отчим его жениться на ней, сердце его всячески этому противилось.
Девушка жила на четвертом этаже. Пришел парень к квартире, стучит. Выходит она. Простая хорошая девушка, стройная, приятно улыбается, пирог с мясом к его приходу готов, пахнет. И хорошо бы все, хорошо, но он смотрит на ее прическу и понимает — не та.
Парень опустил глаза, отдал цветы девушке и молча ушел. Как он сможет жениться на ней, если она носит такую прическу? Девушка от его ухода сильно не расстроилась. Она и думала-то о черноглазом Сережке из соседнего двора, когда пекла пирог с мясом, а не о нем. Как только вихрастый ушел, она тут же стала звонить Сережке с предложением отведать пирога, пока тот не остыл. Сережка с радостью согласился.
Молодой человек задумчиво спускался с четвертого этажа, спотыкался и тревожился, но, когда вышел на солнечный свет, глаза его снова заблестели. Сев в машину, парень стал насвистывать любимую мелодию сначала тихонько, потом на полную мощь, с душой. Жарило солнце, летали бабочки, лобовое стекло было на положенном ему месте. Людям, кучковавшимся в ожидании чуда, надоело целыми днями торчать на улице и наблюдать одну за одной упаднические зарисовки. Они махали довольному парню в надежде, что сменится век. Парень уверенно вырулил из квартала и поехал на площадь Революции. Он точно знал, что на этой площади полно девчонок и среди них обязательно есть кто-то с нормальной прической.