Азамат КАЙТУКОВ
           ДОЛГАЯ ДОРОГА ДОМОЙ
     Родился я в селении Ход Алагирского района, в августе  месяце
1923г.,  в  крестьянской семье. После окончания 4 классов  Ходской
начальной  школы  я поступил в Садонскую среднюю школу.  Мать  все
время болела, и отец возил ее в город. У нее язва желудка была.  А
тогда, до войны, больным язвой желудка операций не делали. В семье
нас  было  восемь  душ, и бедновато жили. Потому  что  отец  часто
отрывался  от работы в связи с болезнью матери. Я после  окончания
седьмого   класса   поступил  на  работу  в  геологический   отдел
Садонского свинцово-цинкового комбината пробщиком.
     Тогда,  в  38-40  гг.,  до  войны,  международная  обстановка
сложная  была,  в  любом незнакомом человеке  подозревали  шпиона.
Помню,  такой  случай  произошел с Челехсаевым  Михаилом.  У  него
желудок  больной  был, и он решил поехать в  Урсдон  на  источник.
Когда  он  прибыл  в  Урсдон в белых брюках, в  белых  парусиновых
туфлях,  в  белой рубашке местные жители на него сразу в сельсовет
заявили:  вот,  говорят, шпион у источника  ходит.  Из  сельсовета
позвонили  в  Дигору,  оттуда прискакали на  конях,  и  Челехсаева
забрали. Стали его там в отделении допрашивать. А тогда из  Дигоры
в  Садон транспорт не ходил, и ему, чтобы вернуться, надо было  бы
пешком шагать до Мизура. И чтобы пешком не идти, он говорит:
     - Ради бога, куда угодно меня везите, только не в Садон.
     В  милиции думают, ага, чего-то он Садона боится, и  привезли
его  туда.  А там его все знали. Это я рассказал, чтобы  показать,
какая  напряженная обстановка была тогда. Из-за этой обстановки  я
решил пойти в армию, чтобы неподготовленным меня война не застала.
Я  –  в военкомат. А в военкомате говорят, что мой возраст еще  не
призывается. Тогда в Садоне, в сельсовете, секретарем работал  мой
родственник, Кайтуков Касполат, я его попросил, чтобы  он  справку
мне  дал, будто я 20-го года рождения. В военкомат справку принес,
и там сказали:
     - Раз так, иди, жди.
     Когда я повестку получил, отец избил меня.
     - Ты что, - говорит, - сопляк, куда это ты собираешься?!
     И  забрал  повестку. Я после этого сказал почтальону,  он  из
нашего был селения, чтобы никому повестки мои не показывал. Так  и
получилось:  отец  мать куда-то увез, и я  получаю  повестку  -  8
апреля 1941 года явиться с вещами в военкомат поселка Нузал. Тогда
надо  было  брать  с  собой все, с ног до головы,  вещей  –  целый
чемодан. У меня же ничего не было, и я так, «без ничего», прибыл в
Нузал.  Все  призывники  стоят во дворе с  чемоданами,  по  одному
вызывают. Очередь до меня дошла. Когда спросили меня про  вещи,  я
растерялся, думаю, сейчас выгонят. Сказал, у товарища.
     - А ну, иди, неси! – говорят.
     Я вышел и говорю Дудиеву Георгию - он был мой знакомый:
     - Ради бога, дай мне свой чемодан.
     Я  его чемодан занес, они все вещи проверили и говорят, чтобы
я  в строй шел. Когда всех проверили, военный комиссар Мелехов  из
Нузала  до  Мизура  строем повел нас. В Мизуре – бортовая  машина,
сели, ждем. Чего ждем, непонятно. Смотрю - отец, он кричит мне:
     - Ты чего там, в машине, делаешь?!
     Я  пригнулся, думаю, сейчас заберет меня домой, и тут  машина
тронулась, отец побежал, но не догнал уже нас.
     Приехали   в   Алагир  вечером,  к  поезду.   Поезд   Алагир-
Владикавказ. Сижу, значит, в вагоне, скучаю возле окна, смотрю, по
перрону  мой отец туда-сюда ходит, а проводники его не пускают.  Я
как увидел, снова пригнулся. Товарищ спрашивает:
     - Чего ты прячешься? Что с тобой?
     Но я промолчал.
     На  дорогу  у  меня ничего не было, тридцать  рублей  только.
Привезли   нас  во  Владикавказ,  переночевали,  а  утром   –   на
железнодорожный вокзал, и в товарных вагонах поехали…
     Приехали  в Батайск - это до Ростова не доезжая, -  там  всех
ссадили, и там мы три дня ждали. Открыли для нас магазинчик, и все
мои  друзья  из  Зарамага,  из Мизура  в  очередь  встали:  давай,
говорят, тоже в очередь становись. Я стою в очереди, а у меня  уже
ничего  нет,  я  эти тридцать рублей уже израсходовал,  а  сказать
стесняюсь.  Когда  очередь подошла, я начал  по  карманам  шарить.
Говорю:
     - Вот, деньги кто-то украл.
     - Не беспокойся, - говорят мне, - у нас есть друзья из Туала,
у них в мешках вот такие круги сыра, хлеб.
     На  их  иждивение я и встал. Через три дня нас по  вагонам  и
привезли  в  город  Павлоград Днепропетровской  области.  Воинская
часть  №1619,  артиллерийская.  Так  началась  моя  служба.  Через
неделю,  как  форму  дали,  обратили внимание  на  мой  подчерк  и
назначили  писарем.  И вот однажды приказали  мне  сделать  списки
личного состава. Послали меня по ротам. Были у них списки,  но  не
знаю, наверное, проверяли меня, что ли. Тактические занятия в поле
были.  И я ходил, записывал, а третью роту найти не могу. Полдень,
жара,  я  устал и сел под дерево, в тень, письмо написать.  Только
свернул  письмо (вместо конвертов тогда были треугольники,  просто
сворачиваешь  письмо  треугольником), ко мне на  коне  батальонный
комиссар:
     -  Ты  что делаешь здесь? Под деревом валяешься?! Что  это  у
тебя? – Показывает на конверт.
     - Вот, - говорю, - письмо написал.
     - А ну, дай сюда.
     Я  сказал, что нельзя, а он выхватил из рук, развернул. А там
по-осетински  написано, и буквы латинские. Он отдал мне  письмо  и
мораль прочитал:
     -  Ты  что  здесь валяешься?! Военное дело надо  изучать!  Ты
знаешь,  что  не  сегодня-завтра война начнется? Иди,  доложишь  в
штабе, что тебе трое суток гауптвахты дали.
     Я  пришел  и думаю, как быть теперь? Меня уважали,  а  теперь
такое пятно на мне будет. И не стал докладывать.
     Через  неделю  меня  перевели  в  полковую  школу.  Это   был
палаточный лагерь близ Павлограда. И вот, идем в столовую,  только
дошли  - боевая тревога. Все с котелками бегом назад. Привели  нас
из всех частей в клуб и там объявили, что началась война.
     До  вечера стояли, ждали приказ из Одесского военного округа,
которому  мы подчинялись. Вечером пришел приказ - маршем  идти  до
Днепропетровска. И вот, едем по степи (артиллерийская  часть  была
на  конной  тяге),  с  нами  еще  приписной  состав  -  это  ранее
отслужившие,  которых  на  два  месяца  призвали.  Один  из   них,
украинец,  подъезжает  ко  мне,  а  у  меня  жеребец  кусался,   и
спрашивает:
     - Ну, как, сынок?
     Мой  жеребец  кусает  его  коня, я резко  дергаю  поводья,  а
жеребец разворачивается и как даст задними копытами… Конь упал,  а
у него, у этого украинца, нога в стремени застряла.
     -   Ой,  мама,  мама!  –  как  закричит,  и  война  для  него
закончилась переломом.
     Тут подъезжает батальонный комиссар и спрашивает:
     - Ну, как? Вы трое суток отсидели?
     -  Нет,  -  говорю,  -  товарищ батальонный  комиссар,  я  не
доложил.
     - Ладно, теперь война все спишет.
     В  Днепропетровске трое суток стояли, ждали приказа. Там мы и
присягу  приняли. Текст присяги меня заставили читать, я читаю,  а
солдат рядом громко повторяет. Неграмотных было много.
     Через три дня – по вагонам и на фронт. В товарных вагонах нас
везли.  Смотрим,  по  степи  навстречу двигаются  оборванные  наши
солдаты, беженцы: женщины, дети, старики. Доехали мы до Бердичева.
Там,  помню,  на  дверях  вокзала  плакат.  Нарисован  Гитлер,   а
колхозник  по  морде  бьет  его, и подпись:  «Ох,  и  морда  бита,
Гитлера,  бандита». Вдруг опять команда – по вагонам. В  окружение
попали.  Отступаем. До Винницы доехали, и там нас высадили.  Надо,
говорят, в лесу немецкий десант уничтожить. А десант какой –  трех
автоматчиков сбросят, одного там, другого здесь, и они стреляют из
леса,  с  разных  сторон,  чтобы мы  думали,  что  их  много.  При
ликвидации я у убитого немца автомат взял, а тогда в нашей  армии,
в  41  году,  на  вооружении автоматов не было.  Автомат  взял,  а
карабин  бросил. И вот, мы отступаем, днем прячемся  где-нибудь  в
лесу, а ночью передвигаемся. Зашли в одно украинское село и решили
там  дневать. Деревья там были вишневые, и мы под этими  деревьями
прилегли.  Тут  приходят  из  штаба  двое,  солдат  и  сержант,  и
приказывают отдать автомат, потому что он для охраны штаба  нужен.
Говорят:
     - Вот тебе винтовка.
     -  Нет,  - говорю, - я этот автомат на поле боя достал,  кому
надо, пусть там достает.
     Ушли.  Вернулись  со старшиной - опять за моим  автоматом.  Я
снова  не  подчинился.  Тогда приказали моим товарищам  разоружить
меня,  сняли  ремень и под винтовкой повели к штабу.  Привели.  Во
дворе   окоп.  Сказали,  что  завтра  меня  будет  судить  военный
трибунал.  В том окопе я и переночевал. Неглубокий окоп,  примерно
чуть  выше пояса. Утром увидел меня батальонный комиссар, спросил,
за что меня… Я сказал, что сам не знаю. Он ушел, ничего не сказал.
Минут  через  двадцать старшина и два солдата  приходят,  говорят,
чтобы вылезал, отдают мне пояс, вещи, автомат и зачисляют в охрану
штаба.  Три дня я в охране пробыл и заскучал по землякам. Со  мной
были  Хурумов  Хетаг  из  Туала, Джанаев Сергей,  Георгий  Дудиев.
Говорю,  возьмите  автомат  и, ради бога,  верните  меня  назад  к
землякам. Не согласились.
     Как-то наша рота маскировалась в лесу. Это было в июле месяце
41  года.  Командир  Левченко посылает нас  в  село  Баранье  Поле
проверить, есть там немцы или нет. И вот, на конях втроем поехали.
Старшим был Свиридов Николай Ильич, из Краснодара. Прибыли,  зашли
в  крайний дом. Никого нет. Мы коней привязали, а сами вишню едим.
Вишня  в самом разгаре была. В это время хозяин появляется, охапку
травы принес для своей коровы. Мы спросили, немцы есть или нет. Он
сказал, что пока нету. И тут же появляются две немецкие автомашины
и  за  ними  обоз. А метрах в пятистах, в степи - колхозные  ульи.
Очень  много  ульев. Немцы уже подъезжают к ним.  Мы  растерялись,
сейчас  немцы по воду или зачем-то еще зайдут, заметят  лошадей  и
заберут нас в плен. Немцы остановились возле ульев, наверное, меда
захотелось  им.  Свиридов Иван Ильич приказывает нам  стрелять  по
ульям. Мы спрашиваем, зачем стрелять, у нас и так патронов мало. А
он  говорит, мол, это его дело, стрелять и все. Первые пять ульев,
говорит,  мои,  остальные - по пять - ваши. Прицелились  и  начали
стрелять.  Пчелы  роем поднялись и напали на немцев,  на  лошадей.
Лошади  рванулись  и  понесли обоз, а немцы по земле  кувыркаются,
пчел гоняют. В этой суматохе мы вскочили на коней и галопом в лес.
Ни  одного  выстрела  за  нами не было. Когда  прибыли  на  место,
рассказали, как нас пчелы спасли. Левченко и другие хохотали.
     
     Отступали  мы. Отступали, отступали, дошли до Днепра.  А  там
скопление войск и  очень много беженцев. Саперные батальоны строят
понтонный  мост.  Когда мост был наполовину  готов,  немцы  начали
обстрел.  Первый  артиллерийский снаряд падает  метрах  в  четырех
справа от моста, второй – в нескольких метрах слева. Третий снаряд
попал  прямо  по саперам, в самое скопление. Полетели руки,  ноги,
кишки.  Началась паника. Свиридов Иван Ильич – никогда  не  забуду
его  -  мне самым близким товарищем был в военное время,  все  ищу
его,  не могу найти; вот мы с ним забежали за кустарники и  видим,
сидит  солдат  в нашей военной форме и по рации немцам  координаты
передает.  Мы  его схватили, привели в штаб. Его  допрашивают,  он
молчит, ничего не говорит, а когда бить начали, встал и чисто  по-
русски сказал:
     - Я солдат Германской армии и с вами говорить не буду.
     Тогда скомандовали:
     - На штыки!
     И трое солдат его подняли на штыки.
     На  лодках нас перевезли на тот берег. Паника вокруг.  Помню,
женщина  с  ребенком бегала по недостроенному мосту. Когда  снаряд
разорвался,  она с испугу уронила ребенка в воду, и  волны  унесли
его. А один лейтенант на коне хотел переплыть. Я ему говорю:
     - Товарищ старший лейтенант, вы из стремян ноги уберите.
     -  Ты  еще  будешь меня учить! - ответил он.  Нас  на  лодках
везли,  а он за лодкой, на коне. Белый был конь. Снаряд разорвался
близко, и они утонули, оба. Ноги у него в стременах застряли, а то
бы выплыл, может быть.
     Переправились мы, а вечером один генерал-майор собрал всех из
отступающих  частей  и сказал, что напротив нас,  на  том  берегу,
город  Черкассы и что немцы с той стороны Днепра захватили остров;
Королевиц  назывался  тот  остров, 5 километров  длиной  и  4-5  в
ширину. Этот остров надо было очистить от немцев. Перевезли нас на
моторных  лодках  и, когда нас на острове набралось  много,  немцы
осветили  его  ракетами  - остров был гладкий,  как  стол,  только
желтый  песок – и начали из всех видов оружия стрелять по  нам.  Я
сразу  же упал в песок, а он мелкий, как сеяный, и зарылся в него.
Самолеты  летают, стреляют из пулеметов, бомбы бросают. Артиллерия
бьет.  Из  всех видов оружия, днем и ночью. Трое суток  не  давали
голову  поднять. На третью ночь стрельба прекратилась, я из  песка
голову  вытащил,  смотрю, один голову поднял, другой…  Вещмешок  у
меня  как  будто  мыши  погрызли, так  его  пули  изрешетили.  Нас
собралось  пятнадцать человек. Был там один пожилой –  старшина  и
молодой – сержант. Решают вдвоем, как быть. Старшина говорит - кто
как может, пусть так и выходит из окружения. А сержант кричит:
     - Я комсомолец! Кто комсомольцы, становись за мной!
     Я  тоже  был  комсомолец, и - к нему. Девятеро нас собралось.
Остальные  ушли.  А  сержант  решил  прорываться.  Говорит,  перед
рассветом  сон  всех  берет,  и  мы  сможем  незаметно  к   немцам
подползти.  Подползли и по команде запрыгнули в немецкую  траншею.
Суматоха  там  началась. Хурумов Хетаг -  и  сейчас  он  живой,  в
Кадгароне живет, - смотрю, с двумя немцами бьется. Одного на  штык
поднял и через плечо перекинул, второго тоже на штык взял,  а  тут
третий  подбегает. Я бросился к нему на помощь, а сзади как ударят
меня  самого  прикладом по голове, я свалился и потерял  сознание.
Каска, наверное, спасла меня.
     Когда  пришел в себя, смотрю, немец показывает мне,  чтобы  я
вставал  и  шел. Повели нас в лощину, сержант с нами был,  Хурумов
Хетаг.  Привели, а там – тысячи солдат наших. И  нас  туда  же.  А
стрельба  все  это время не прекращается: с одной  стороны  Днепра
наши  стреляют,  с  другой – немцы. Как  чуть  затихло,  всех  нас
перевезли  на моторных лодках под Черкассы. Поместили в  кирпичных
амбарах  -  я  так думаю, зернохранилища это были до  войны.  Трое
суток держали, а потом вывели, построили и повели. В тыл. И так мы
шли,  шли.  Наконец,  на  краю леса привал  сделали.  Немцы  стали
обедать,  а мы сидим голодные – кто нам даст чего. Рядом  со  мной
сидел  Аркадий  Гайдар,  детский  писатель.  У  него  был  кусочек
зеркала. И тут немец ему показывает кусок хлеба и говорит:
     - Ком, ком!
     Отчего  этот немец на него внимание обратил? Когда он  встал,
немец  бросил  кусок в сторону и показывает: иди и возьми.  Только
тот  наклонился  к  хлебу,  как немец выстрелил  ему  прямо  между
лопатками. Наверное, разрывная пуля была. Куски от спины полетели.
     А  потом  немец  еврея позвал. А тот уже знал,  что  стрелять
будут, встал, длинный такой, и говорит: “Ой, пан, не стреляй!” - а
сам  в  сторону  леса как побежит. Немец стреляет и  не  попадает.
Тогда  другой  немец  кинул гранату с длинной ручкой  и  подорвал,
потом еще подбежал и несколько раз в него выстрелил.
     Подняли  нас,  ведут, ведут. Это было 27 августа  1941  года.
Жаркий  день.  И вот один пленный умирает от жажды, а  воды  нигде
нет.  Я видел, как он воздух сосал. Кричит хриплым голосом, просит
воды - у немцев вода была, но они не давали, - так и умер.
     На другой день вели через село. Откуда-то там узнали о нас, и
сельчане вывезли на окраину полные телеги хлеба, фруктов, огурцов,
картошки  вареной. А немцы не пускают. Идем строем.  Мне  на  ходу
женщина  хлеб  передала, немец подбежал, винтовкой как  ударит  по
рукам, хлеб из рук вылетел, а штык мне под сгиб локтя вонзился.  У
немцев  штык не такой, как у нас, был, он у них был,  как  нож.  У
меня  кровь  пошла. А женщина, как коршун, напала на этого  немца-
конвоира.  Свалила  его, стала душить - ах, ты,  говорит,  гадина!
Другой конвоир подбежал и в спину ей выстрелил.
     Привели  нас  в город Умань. Это - грязная яма,  где  столько
нашего  брата  померло.  Может  быть,  читали,  есть  такой  роман
«Зеленая  Брама», про Умань. Автор, советский писатель,  не  помню
имя, в этом лагере был. Имя на кончике языка вроде, но не вспомню.
Известный писатель, вы его знаете.
     В  Умани мало я был. Повели нас дальше. Вели, вели, привели в
город  Винницу.  И вот там, однажды, несколько человек  нас  было,
повели  на  работу  в степь. Мне оттуда удалось  убежать  с  одним
товарищем.  Женщины нам показывали глухие места, где  немцев  нет.
Украинские женщины! Сколько они нашего брата спасли...
     
       Шли  мы, шли, дошли до Кировограда, а там, у самой  окраины
города - селение. Мы зашли, и один косой мужик говорит:
     - Хлопцы! Вы откуда?
     Мы думали, нас в дом заведут, накормят, напоят. Я говорю, что
мы  из  плена  бежали. Он сказал, чтобы шли за ним, привел  нас  в
комендатуру и говорит:
     - Вот, я партизан поймал.
     Стали  допрашивать из какого мы партизанского  отряда.  Какие
партизаны?!  Под конвоем отвели нас в Кировоград, в концлагерь.  А
там  колючая  проволока, вышки, на вышках  пулеметчики.  Сидим  во
дворе  в  шахматном  порядке, а между нами  полицаи  целыми  днями
ходят.  И  вот однажды приходит немец, высокий, здоровый  немец  с
лошадиным лицом, выглядывает меж нас кого-то, а потом – ком,  ком,
–  и ведет с собой, а куда ведет, никто не знает. Три раза я такое
видел.  А  в четвертый раз он на меня показал. Я встал. Думал,  на
работы  поведут.  Каждый стремился попасть  на  работы  –  оттуда,
может, удастся убежать. Смотрю, ведет не к воротам, а ближе к тому
месту,  где  у  них  начальство. Какой-то  киоск  зеленой  краской
покрашенный. Открыл дверцу, коленом впихнул и сразу дверцу за мной
закрыл.  В темноте я сразу не разобрался, а потом стою,  смотрю  -
овчарка  прямо  передо  мной. На меня зубы  скалит.  Я  испугался,
прижался  спиной  к  стене. Собака скалится, вот-вот  бросится  на
меня.  Все,  думаю,  завтра  я солнца не  увижу,  и  попрощался  с
родителями. Позорная смерть, но и о ней не узнают. Слезы  из  глаз
льются, а эта собака на меня смотрит и вдруг заскулила жалобно.  Я
долго стоять не мог, истощенный был. Колени гнутся, гнутся –  и  я
сел  перед  собакой, ноги выставил. А собака  морду  мне  на  ноги
положила, в глаза смотрит. И то хвостом вильнет, то заскулит.  Тут
открывается  дверь,  и  появляется  немец,  что  привел  меня.   Я
огляделся – стены и полы в крови, высохшей крови. Я понял, что эту
овчарку  пленными кормили. Немец что-то кричит овчарке, а  она  не
подчиняется.  Он ее ногой в бок ударил, и собака чуть  не  укусила
его.  И вот три пистолетных выстрела, и собака падает мне на ноги.
Немного  подергала лапами и вытянулась. Немец ушел,  а  я  сижу  и
думаю:  немец спрятался и, как только выйду, пристрелит меня.  Как
будто он это сразу не мог сделать.
     Стемнело. До каких, думаю, пор должен я здесь сидеть?!  Встал
потихоньку и вышел. И ушел оттуда. Я по темной стороне до  окраины
дошел  и  постучался  в  дом.  Дверь открывается,  выходит  старая
женщина. Как увидела меня - а я в собачьей крови, весь чешусь,  за
бровь  возьмись  и  там  вшей наберешь. Двух  секунд  спокойно  не
постоишь.
     -  А ну, посиди-ка здесь, - говорит. Показала на угол, а сама
за дочкой пошла. В другом квартале дочка жила, замужняя. Ее муж на
фронте  воевал.  Вскипятили они воду и в таз. Таз деревянный,  как
если  бы  бочку  пополам  перерезали, вот  такого  вида  был  таз.
Сказали, раздеваться. Я верхнюю одежду снял, а они говорят,  чтобы
я полностью разделся. Я стесняюсь, не могу. Они меня силой раздели
и  кальсоны  сняли.  Искупали и в чистую постель  положили.  Белье
дали,  а мои вещи в таз и кипятком залили. Ай-ай-ай, сколько  вшей
всплыло,  как  пена! Тогда они таз взяли и вещи в саду  выбросили.
Когда  вернулись, я уже спал. Проснулся на другой день, под вечер.
Сказали,  что  вчера  на  ужин будили, я не  проснулся,  утром  на
завтрак будили – не проснулся. В обед тоже не мог проснуться.  Вши
уже не мешали спать. Старая женщина говорит мне:
     - Сынок, земля кругом горит, оставайся здесь, а то погибнешь.
Когда-нибудь войне конец будет, тогда и уйдешь.
     - Нет, - говорю, - мне идти надо.
     Дали  они мне на дорогу хлеба, продукты, гражданскую  одежду.
Этих  женщин  я  никогда  не забуду, часто  о  них  думаю.  Думаю,
осетинская женщина сделала бы то же для русского парня, если бы он
оказался в таком же положении, как я?
     
     На  Украине, в Кировоградской области зашел в одну хату.  Там
была  женщина с маленьким ребенком. Она мне поставила борщ, а сама
у  окна села, чтобы если немцы появятся, я успел спрятаться. У нее
в  другой  комнате мешков двадцать семечек стояло,  там,  говорит,
спрячешься. Я еще не доел, а она говорит: “Идут, гады”. -  Я  раз,
спрятался, куда она показала. Трое немцев зашли, у хозяйки  просят
молока, яиц. Расположились они, стали обедать. Когда кофе  пили  -
они  всегда  после  обеда кофе пили - из ранцев вытащили  шоколад.
Мальчик возле матери стоял, увидел шоколад и потихоньку подошел.
     - Дядя, дай, - говорит.
     Немец  ногой  топнул, малыш убежал, за матерью  спрятался.  А
второй немец - ком, ком - зовет его. Когда мальчик подошел, он его
застрелил. Мать заорала, схватила ребенка и убежала. К соседям.  Я
все  это слышал. У меня никакого оружия с собой не было. А  немцы,
знай себе, хохочут.
     Пообедали  и стали играть в карты. Потом поужинали. Выставили
третьего, солдата, во двор часовым, а сами легли спать. В какой-то
момент я услышал скрип стекла и легкое постукивание. Смотрю,  трое
парней за окном. Они меня подзывают, подают мне канистры. Я  облил
все,  вылез.  Часового  они  убрали. Спичку  бросили  и  огородами
убежали. Дом дотла сгорел с этими двумя офицерами.
     Меня отвели в какой-то подвал, а немцы окружили село - в село
пускали,  а  из  села  – никого. Обыскивали каждый  дом.  Партизан
искали.  Сидел  я там неделю, может, больше. Однажды  вывели  меня
ночью на край села, и я пошел дальше.
     
     Дошел  я до Таганрога. В 41 году немцы Ростов взяли, а  потом
наши  их вытеснили. Когда немцы отступили до Таганрога, я как  раз
туда  пришел.  Там  меня взяли и отвезли в город  Сталино,  сейчас
Донецк  называется.  А  там лагерь – четыре  квартала.  Трехрядное
проволочное   заграждение.  Когда  наш  брат  там   умирал,   вещи
складывали,  и  получилось три больших скирды  одежды.  А  умерших
голыми  бросали в ямы. Когда закапывали, ставили палочку с  куском
фанеры  и  на  фанере  записывали,  сколько  закопано.  Я  однажды
посчитал, вышло больше 12 тысяч. А сколько еще после умерло...
     Я  попал в квартал, где находилось пятиэтажное здание, бывший
клуб  имени Ленина. Что я там видел? Однажды с чердака дым  пошел.
Немцы  и  полицаи  туда  побежали, думали, пожар,  а  там  застали
пленных.  Живые,  которые от голода сами  скоро  умрут,  с  костей
умерших  мясо  срезали и жарили. Их во двор вывели,  построили,  и
говорят,  вот, мол, людоеды. И расстреляли их. Они бы и так  скоро
умерли, без стрельбы...
     Однажды  заставили  длинный канал  копать,  метр  в  глубину,
полтора в ширину. Метров 200-300. И подсоединили к общему туалету.
400  тысяч пленных – у кого кровавый понос, у кого живот  болит  -
все  в этот туалет ходили. Когда нечистоты канаву заполнили, немцы
евреев  привели. Человек двадцать их там выявили. С  одного  конца
канавы до другого - по этим нечистотам - их заставляли ползать по-
пластунски. Проползут в один конец, потом в другой. А потом вывели
их  и  заставили петь «Катюшу». У них уже мочи не  было,  они  еле
пели,  почти  шепотом.  А после им вот такой,  с  ноготь,  кусочек
черного горелого хлеба давали. Так вот немцы развлекались.
     А  однажды  вот  как  было. Немец идет с двумя  полицаями,  а
полицаи  на проволоках тащат штаны и гимнастерку. Немецкий  офицер
остановился напротив одного русского парня и показывает, чтобы тот
раздевался  и  надевал  эти  штаны и гимнастерку.  А  по  ним  вши
ползают,  мама  родная - сколько! Тот только начал  раздеваться  –
нет!  Передумал  офицер,  показывает на  нашего  земляка,  Агнаева
Сахама.  Здоровый  мужик  был.  И офицер  говорит  ему,  чтобы  он
раздевался.
     - Я красноармеец, - отвечает Сахам, - я вам не подчиняюсь.
     Когда  полицаи начали раздевать его, другой наш земляк, Кцоев
Николай,  схватил  гимнастерку и швырнул прямо  в  лицо  немецкому
офицеру. Тогда офицер выхватил пистолет и обоих застрелил.
     Как-то  утром  полицаи стали кричать, собирать  150  человек.
Наверное,  на  работы куда поведут, думаю, может,  там  и  убежать
удастся,  и тоже встал в строй. Открываются ворота, и нас  повели.
Ночью снег выпал до колен. Привели нас на аэродром снег расчищать.
Дали  лопаты  из  фанеры. Собираем снег в кучи. А мы  ослабленные,
истощенные. Нас подгоняют, бьют. Несколько куч сделали  до  обеда.
Все  это время в будке часовой сидел и на гармошке играл.  В  обед
построили  нас  и повели в лощину, там у них полевая  кухня  была.
Посадили  нас  на  снег, а сами обедают. И вдруг немецкий  самолет
появляется  в воздухе, и немецкие зенитки стреляют по нему.  А  он
бомбы сбросил на аэродром, где мы чистили снег, и улетел в сторону
Ростова. Немцы взбесились, построили нас, пересчитали - одного  не
хватает.  Оказывается, нашего, который, видимо,  летчиком  был,  в
кучу  снега зарыли, а когда нас увели, он вылез, сел в  самолет  и
взлетел.  Самолеты,  на которые он бомбы скинул,  сами  с  бомбами
были.
     Нас  бьют  прикладами, палками. Загнали в какой-то деревянный
сарай.  Три  дня мы там сидели. На третий день открываются  двери,
выводят   нас  автоматчики  с  собаками.  Офицеры  приехали.   Нас
построили, и через переводчика один офицер говорит нам:
     -  Среди  вас есть комиссары и партийные, которые спрятали  в
снегу  летчика. Даю пять минут. Если через пять минут не  выдадите
комиссаров и партийных, двадцать пять из вас расстреляю.
     Пять  минут прошло, никто ничего не сказал. И вот он к  концу
строя  подошел, пистолетом отсчитал двадцать пять человек и  перед
нашими   глазами   спокойно,  не  спеша,  начал   стрелять.   Всех
перестрелял. А потом поворачивается к нам и говорит:
     -  Пять  минут.  Не  выдадите комиссаров и  партийных,  опять
двадцать пять человек расстреляю.
     Когда  вторую группу из двадцати пяти человек вывели, я  тоже
попал в нее. Все, думаю, конец. Пять минут прошло, и только офицер
собрался стрелять, как из общего строя раздался крик:
     - Стой, гадина, не стреляй, это я сделал.
     Немец  поворачивается и, не спеша, играя пистолетом, подходит
к тому, кто кричал, осмотрел с ног до головы и спрашивает:
     - Ты есть коммунист?!
     -  Да,  я  коммунист!  –  ответил  тот  и  разорвал  на  себе
гимнастерку, а на груди - Ленин и Сталин.
     - Ты есть и комиссар?!
     - Да, я комиссар!
     Тогда офицер приказал конвою вести всех нас в общий лагерь, а
его увели два солдата. Когда его уводили, он крикнул по-осетински:
     - Я из Дигоры, Зангиев Николай. Скажите маме...
     Рядовой он был и никакой не комиссар.
     
     Чем  кормили пленных? Называли это баландой. Шесть котлов,  у
каждого котла стоит разливальщик и полицай. Полицай смотрит, чтобы
никому  лишнего не дали. А мы выстраивались в шесть  рядов  и  шли
каждый  за  своей  порцией. Что из себя баланда представляла?  Это
мутная  вода,  в  которой  плавали  крошки  кормовой  свеклы.  Или
несколько  зерен пшена. Без соли, без зелени. От  цинги  у  многих
зубы  повыпадали. В концлагере, в Донбассе, я так ослаб, что попал
в  лазарет.  Ходить  не мог, стоять не мог.  Лазарет  находился  в
другой зоне. Трехэтажное здание. Полы паркетные и больше ничего не
было. Что на тебе есть – это и матрац твой и одеяло. Меня положили
от  дверей пятнадцатым. Каждую ночь, кто ближе к дверям  был,  тот
умирал.  Утром  просыпаешься, один умер, следующим  утром  второй,
третий.  Рядом  мной  один лежал, хотел у  мертвого  зубы  золотые
снять,  а  сам встать не мог, на бок повернулся и выковыривает.  Я
говорю:
     - Ах, ты, сволочь, что делаешь? Ты же сам умираешь!
     Из-под головы взял ботинок и ударил его. Я пятнадцатый был, а
он  четырнадцатый. В ту же ночь он и умер. Очередь до меня  дошла.
Мне  говорят,  мол, теперь твоя очередь. Я не знаю,  почему  я  не
умер.  Если  полицаи  успевали, они забирали  200г  хлеба  –  паек
умершего,  чтобы  нам  не  досталось.  На  места  умерших   других
приносили.  В  этом  лазарете  работала  святая  женщина,  наемная
медицинская  работница. Высокая такая женщина. Я не вставал,  даже
сесть не мог, голова кружилась.
     - Сынок, ты откуда? - спросила она меня.
     - Я из Орджоникидзе.
     А  она в Орджоникидзе учебное заведение оканчивала. На другой
день  она  мне  бутылочку принесла, сказала, чтобы принимал  ложку
утром,  ложку  в обед и ложку вечером. На бутылочке было  написано
«гематоген». Немцы давали ей паек, а она его мне отдавала. Из дома
приносила  лук,  чеснок.  Через некоторое  время  я  встал,  начал
ходить.  Держался  за стенки и так ходил. До окна  дошел,  смотрю,
проволочные заграждения, за ними улица. По улице немцы с девушками
гуляют. Я смотрю на них и плачу - придется ли мне когда-нибудь так
вольно ходить или нет?
     Однажды  она прибегает ко мне встревоженная, говорит, скорей,
скорей! Под руку меня взяла и привела в общий лагерь. А к лазарету
машины  подъехали,  и  всех  в  них погрузили.  Это  были  машины-
душегубки.
     Что  еще делали немцы. На фронте лошади гибли. Нас заставляли
под  конвоем искать эту дохлятину и свозить в лагерь.  И  из  этой
гнили  суп варили нам, пленным. Такой страшный запах от супа этого
шел!  Но  пленные с жадностью его поедали. У некоторых сохранились
котелки  армейские,  а  у  других пилотка или  шапка-ушанка.  Туда
черпаком наливали. И вот, значит, подставляешь пилотку, и на  ходу
выпивай,  останавливаться нельзя. Если сразу не выпьешь, тот,  кто
сильней тебя, отберет и сам выпьет твой суп... А кости лошадиные в
общественный  туалет выбрасывали. У кого кровавый  понос,  у  кого
дизентерия. А пленные вытаскивали их и грызли.
     Однажды какая-то собака забежала в лагерь, и пленные схватили
ее, разорвали и сырой съели.
     Я  видел, как досталось пленному копыто конское, сырое, и как
он  его грыз. С подковой копыто... Страшней голода ничего нет. Это
медленная смерть. Но я зарекся, что ничего подобного есть не буду.
Лучше  умру, чем эти кости буду грызть. Я внушил себе так.  Может,
не  ел  я  всякую  дрянь и потому спасся. Не знаю. Изредка,  когда
выводили  на работы за зону, удавалось занести тыкву. Сырая  тыква
была самой лучшей едой.
     
     Как-то  привели  нас  в  один рабочий поселок.  Самых  слабых
привели.   Ни  проволочных  заграждений,  ничего  такого,   только
полицаи. И вот однажды утром, будто по воду иду, дошел я до крана,
осмотрелся - никого нет. Я дальше. Думаю, если спросят, куда  иду,
буду  просить  кушать. И дальше, дальше, так и вышел  из  поселка.
Прошел  с полкилометра, смотрю, навстречу два немца на велосипедах
едут. Ах, думаю, сейчас опять назад поведут. Я с дороги свернул  в
поле,  вижу - рядом две охапки кукурузы. Я на них прилег  и  лежу.
Немцы  остановились напротив, один ко мне пошел, а другой остался,
велосипеды держит. Немец подошел, я лежу на спине, смотрю в  небо,
а  он  на меня смотрит. Второй что-то крикнул ему, а он в ответ  -
капут  -  рукой  махнул и пошел назад. Сели они  на  велосипеды  и
уехали.
     К  вечеру дошел я до одного хутора. Тех, кто из плена  бежал,
на  Украине  местные жители хорошо встречали.  И  немцы  стали  их
запугивать.  Я  уже  весь  хутор прошел,  никто  не  пустил  меня.
Стемнело, сижу я на камне на окраине села, вдруг подбегает женщина
и сует мне поллитровую банку кипяченого молока и кусок хлеба:
     - На, - говорит, - сынок, покушай. Мой муж начальник полиции.
Когда он уснет, я тебя проведу в дом, переночуешь.
     Горячее  молоко  и  хлеб я съел... Через какое-то  время  она
опять  прибегает и ведет меня. Привела в комнату, а там солома  на
пол  накидана, и я на соломе переночевал. А на рассвете, пока  муж
не проснулся, она меня вывела, и я дальше пошел.
     Шел   я  так,  шел.  Кое-где  немцы  задерживали,  заставляли
работать, а потом отпускали. Дошел до Армавира. Так же, как  и  я,
русский  парень  из  Назрани  со мной  шел,  я  с  ним  по  дороге
встретился.  Без  документов нас на ночь  никто  не  пускал.  Этот
парень мне говорит:
     -  У  меня какой-то немецкий документ есть, только что в  нем
написано, я не знаю. Возьми, когда полицаи спросят, этот  документ
им  покажешь. Они по-немецки не знают, будут думать, что это  твой
документ. Может, с этим документом тебе и ночлег дадут.
     Он  себе  ночлег уже нашел, поэтому бумажку мне дал. Меня  же
одна женщина пустила. Я ничего ей не показывал, так пустила.
     Утром  иду, меня останавливают на железнодорожном перекрестке
полицай и два немца-офицера. И немец говорит:
     - Папир, папир?
     Я протягиваю ему эту бумагу, немец прочитал, на другого немца
посмотрел, на полицая посмотрел и говорит:
     - Дрова просит!
     Вот,  значит,  про что там было. Порвал он этот  документ,  и
повели меня двор подметать. Потом позвали и стали спрашивать, куда
я  иду,  откуда. Я сказал, что учился в Ростове, в железнодорожном
училище и теперь иду домой.
     - В железнодорожном училище учился? – переспросил немец.
     - Да.
     - В Минводах нам слесари нужны. Сможешь работать?
     - Конечно, смогу.
     А я-то откуда мог знать слесарное дело?
     Они мне бумагу какую-то написали, чтобы ехать в Минводы и там
слесарем работать.
     На окраине Армавира мы опять сошлись с назранским парнем, и я
ему  все  рассказал. Пошли вместе, дошли до одной  железнодорожной
станции. Погода - реденький туман такой. Смотрим, стоит состав. На
платформах  –  где  танки, где самолеты, где  брички.  По  перрону
часовой ходит. Приятель мой говорит:
     -  Когда  мы  пешком дойдем? Давай, залезем  на  платформу  и
поедем.
     А мне почему-то не хотелось, что-то меня останавливало.
     Когда  часовой  повернулся  к нам спиной,  пошел  в  обратную
сторону, он, раз, кинулся к платформе; только ногу занес, раздался
выстрел, и он свалился под вагон. А я убежал.
     Иду  я  дальше, фронт догоняю. Иду, иду. Станция.  Там  точно
такой  же состав стоит, может, тот же самый, не знаю. Дождался  я,
пролез  мимо часового на платформу, туда, где брички были,  и  под
бричкой прилег. Вскоре поезд тронулся.
     С  продуктами у меня плохо было. Думаю, а что у них в  бричке
есть?  Залез под брезент, а там ранцы. У нас – вещмешки, а  у  них
ранцы были. В них барахло, разные вещи, а поесть ничего не было. А
вот  где  ездовой  сидит  - ящичек, на нем  простой  замок  висит.
Открыл,  там целая буханка хлеба и мыло. Мыло взял – где  ночевать
буду,  там  отдам. Хлеб в мешок к себе. Там еще коробка  картонная
была. Я разорвал ее – в ней яблоки сушенные на нитках. Вдруг вижу,
с  платформы на платформу немец прыгает в мою сторону. Дежурный он
был по эшелону или кто, не знаю. Елки-палки, думаю, все, конец.  Я
из  этого  ящичка молоток взял и притаился в бричке. Только  немец
заглянул в нее, я его молотком изо всей силы ударил по голове.  Он
без  всякого  шума свалился. Минут через двадцать поезд  прибыл  в
Минводы. Я спрыгнул с платформы и пошел дальше.
     Ночь.  Куда  не  пойду – немцы, из каждого окна  их  разговор
слышится. Уже полночь – куда мне деваться? В одном дворе – погреб.
Я открыл его и там переночевал. Утром незаметно ушел.
     
     Дошел я до Дигоры. Через перевал, через Змейку, через Иран  и
дальше  -  через  лес.  Когда на перевал поднимался,  рядом  немцы
спускались  и все оглядывались на меня. А я в гражданской  одежде.
Молодость спасала меня, гражданская одежда и молодость. В Дигоре я
Зангиевых нашел: бабушка, жена и двое мальчиков. У них два офицера
жили.  Мне  постелили на полу, а у офицеров своя комната  была.  И
ночью то один придет, посмотрит на меня, то другой.
     Тогда я ничего не рассказал про Николая.
     Пошел дальше - из Дигоры в Алагир. И в Алагире немцы. Я зашел
к знакомым, они до войны из нашего села сюда переселились. Женщина
с  дочкой.  Переночевал  у  них, а утром  полицай  и  два  офицера
приходят, и полицай говорит:
     -  Вот, это мой отцовский дом, – и показывает на женщину: – А
у нее муж коммунист. Они до войны забрали наш дом.
     Хозяйку немцы повели с собой, а на меня не обратили внимания.
Часа  через  два женщина возвращается и показывает, где  живут  ее
знакомые, Бесоловы. Дворов десять до них. Иди к ним, говорит, а то
немцы  опять  придут и тебя тоже могут забрать. Я прихожу  к  этим
Бесоловым,  они меня знали еще до войны, хозяин там –  здоровенный
мужик, а я худой, истощенный, и он говорит:
     - Что с тобой? Почему ты такой?
     - Я к немцам в плен попал, - говорю.
     А у них тоже немцы в одной комнате жили. Он топор схватил, я,
говорит,  сейчас  дам  им, этим немцам.  Я  его  уговариваю,  жена
уговаривает - ради бога, не делай глупости!..
     От них я ушел в Црау. Там переночевал. Немцы ночью отступили,
а  полицаи-осетины  ходят  по дворам и говорят,  что  немцы  фронт
ровняют - от Николаевской до этих гор - и кто здесь останется, тех
они  расстреляют.  Езжайте, говорят, в Змейскую,  в  Эльхотово.  У
хозяйки,  где  я остановился, трое маленьких детей. Она  плачет  -
куда ей деваться? Я говорю:
     - Пусть тебя убьют дома. Никуда не ходи.
     А  утром,  на рассвете, из леса вышли трое наших разведчиков.
Зашли в дом и спрашивают:
     - Ну, как вы в другом государстве жили?
     
     Я  хотел  было  идти с ними, но подумал - а как же  родители,
живы или нет? Вот узнаю, тогда и на фронт. Из Црау я направился  в
Алагир, дошел до места, где сейчас автоинспекция, а там шлагбаум и
наши  солдаты  стоят.  Меня останавливают, спрашивают  -  куда?  Я
говорю   -  в  Садон.  Спрашивают  документы,  а  у  меня  никаких
документов  нет.  И меня под винтовкой ведут в  Алагир,  в  особый
отдел. Там спрашивают - кто я такой, откуда и куда иду? Я подумал,
что  если  правду  сказать, они меня сразу же в действующую  армию
отправят, и я ничего о родителях не узнаю. Решил обмануть. Сказал,
что  возле  Ольгинского  - там наши колхозные  земли  -  на  ломке
кукурузы  был, потом война началась, дороги закрыли...  а  теперь,
вот, наконец, иду домой.
      - А Зарамагский колхоз к вам близко? – спрашивают меня.
     Про Зарамагский колхоз я до войны слышал, но ничего толком  о
нем не знал, зато понял - здесь кто-то из зарамагских есть, с ними
мне будет легче.
     – Близко, - говорю, - наши колхозы почти что рядом.
     Они причитали мне имена и фамилии и спрашивают:
     - Их знаешь?
     - Конечно, - говорю, - это мои друзья.
     А  сам  первый  раз  о них слышал. Мне по щеке  как  заехали!
Говорят:
     - Ты тоже дезертир?
     Оказывается,  они  наших солдат убили и к  немцам  убежали...
Посадили меня в тюрьму. Сижу в Алагире, в тюрьме, а там полно тех,
кто  полицаями стали при немцах. Им из дома несут, а  я  голодный.
Одна  группа обедает, другая, а я в углу сижу, и никто ни разу  не
спросил  - а ты чем живешь? Никто кусочка хлеба не дал. На  третий
день  открывается дверь, вошел офицер и стал всех спрашивать,  кто
за что сидит. Дошла очередь и до меня:
     - А ты за что?
     - Без документов шел, хотел в Садон, домой, и за это...
     - А ну, бегом отсюда.
     
     Мне  сказали, чтобы я зашел в комендатуру, там дадут пропуск.
А  я  боялся  в  комендатуру  идти.  Кружусь  вокруг  нее,  и  тут
появляются  две подводы с ездовыми, и меня спрашивают,  где  здесь
комендатура. Я показал им. Они за Бирагзанг ехали дорогу  строить.
Один от них зашел, вышел с пропусками, и они тронулись дальше. А я
за подводой иду, держусь за нее. У шлагбаума их остановил часовой,
спросил пропуск. Передний ездовой показал, а часовой оглянулся  на
меня и спросил:
     - Ты тоже с ними?
     Я кивнул головой. Они проехали, и я с ними.
     
     Я  трое  суток не ел, совсем голодный был. На той улице,  где
комендатура  была, ни одного двора не пропустил, до  самого  конца
прошел, в каждый дом постучался, просил:
     - Умираю с голоду, дайте хлеба...
     Никто  не  дал.  И  вот,  когда  шлагбаум  проехали,  ездовые
повернули  через мост на Бирагзанг, я остался. На самом верху,  на
окраине  Алагира  увидел соломой накрытую мазанку.  Думаю,  бедный
дом,   ничего  там  не  найдется  поесть,  но  на  всякий   случай
постучался. Постучал, дверь открывается, выходит русская женщина и
спрашивает:
     - Чего тебе, сынок?
     Я говорю:
     - С голоду умираю.
     - Если кашу будешь есть, то заходи. Больше у меня ничего нет.
     Как  не  буду?!  Когда  я  зашел и она  меня  разглядела,  то
сказала:
     -  Три  ложки  съешь, посиди, потом еще поешь, а  то,  боюсь,
желудок не сработает, если все сразу.
     Накормила  она меня, и я дальше пошел - через Верхний  Мизур,
через  перевал.  До перевала дошел, смотрю - вот  мое  селение.  Я
стремился в армию, а теперь - грязный и вшивый - возвращаюсь.  Что
скажут люди? Решил, пока не стемнеет, отсидеться.
     Не  доходя  до  селения  - бугорок,  а  внизу,  под  дорогой,
тропинка,  и  кто-то мне навстречу идет. Чтобы не  встретиться,  я
вниз по тропинке спустился. А он подбегает:
     - Эй, - говорит, - кто ты такой? Ты корову нигде не видел?
     Это был мой отец. Он посмотрел на меня - не узнал сначала,  а
потом  подумал,  что я его младший брат. А младший  брат  тоже  на
войне  был, и у него сын умер. Он заплакал и повел меня  к  ним  в
дом.  А я думаю, что он меня домой не ведет? Когда зашли, на свету
увидел меня и... убежал.
     Я остался. Там я узнал, что мать моя умерла.
     Там и переночевал. На другой день хотел идти в военкомат,  но
мне   сказали,  нет,  завтра  пойдешь.  Был  какой-то  религиозный
праздник.  Вечером все соседи собрались. И вот  я  с  чайником,  с
аракой  стою,  старики сидят, а мимо окон трое милиционеров  ведут
дезертира.  Из нашего села один Дзугкоев дезертиром был.  Даже  не
дезертиром,  его  и  не  призывали. Он  боялся,  что  призовут,  и
прятался. Тогда жену его напугали, что и ее посадят, если мужа  не
выдаст. И она сигнал дала. Они в верхнем квартале жили. И вот  его
ведут,  а  нас  слышно на улице было, и они вместе  с  задержанным
зашли  к нам. Им место дали, посадили за стол. Тосты идут,  и  тут
начальник милиции, Бутаев тогда был, спрашивает старшего из  нашей
фамилии - кто это? – и на меня показывает. И старик говорит:
     -  О нем ни слуху, ни духу не было, из плена бежал, вернулся,
слава богу.
     И тогда начальник милиции мне на ухо говорит:
     - Ты перекуси что-нибудь и с нами пойдешь.
     Мужики  говорят  ему, что это они не пустили меня  сегодня  в
военкомат  и  что  я  завтра приду, а он  говорит,  нет,  сегодня.
Сказал, что я пересплю на диване у него в кабинете.
     Какой  диван? Вместе с заключенными меня посадили,  а  утором
привели к начальнику КГБ Садона.
     - Ну, рассказывай, - говорит.
     Все,  что  со  мной  было, все я ему  рассказал.  Он  слушал,
вздыхал,  я заметил даже слезы в его глазах. Когда я закончил,  он
сказал,  чтобы  я  шел домой, но никуда из дома  не  уходил.  Надо
будет, меня позовут.
     На  улице  встретил троих своих одноклассников - сколько  тут
было   и  радости,  и  горя.  Рассказывай,  говорят,  как,  что...
Задержался я  с  ними, а в это время за мной милиционер  приходил,
чтобы  я снова в милицию шел. Я пришел, и начальник из КГБ говорит
мне, что звонил в город и меня срочно надо туда везти.
     Посадили на машину, отвезли вместе с заключенными в город. Их
в одну сторону отвели, меня в другую. Когда вели, я стенную газету
увидел и в ней заголовок: «Чекист на посту». Тот, кто привел меня,
зашел  в  кабинет,  а я стою в коридоре. Потом  он  ушел,  и  меня
позвали. Там человек в белой гражданской рубашке сидит, в каких-то
документах  копается. Я стою, стою. Вдруг  он  глянул  на  меня  и
говорит:
     - Раздевайся!
     Раздеваться, так раздеваться. Я верхнюю одежду снял  и  стою.
Он  опять посмотрел и как начал ругаться матерно. Елки... Я  кому,
кричит, сказал - раздевайся! Пришлось раздеться. В чем мать родила
остался.  А он мои документы, что из Садона со мной привезли,  еще
не посмотрел. Зашел чекист, и он ему сказал:
     - В третью камеру!
     В  коридоре  чекист поставил меня лицом к стенке  и  приказал
двигаться  вдоль  нее.  Ни  туда не посмотришь,  ни  сюда.  Так  я
потихоньку,  боком,  боком.  Чекист открыл  передо  мной  дверь  и
запихал  меня  внутрь. Я оказался в одиночке. Внизу  вода,  сверху
капает.  Холодно,  зуб на зуб не попадает - я голый.  Думаю,  все,
здесь  мне  конец.  Я ведь истощенный, кожа да  кости.  А  жить-то
хочется. Я набрался сил и целую ночь на месте подпрыгивал.
     Рассвело,  дверь открывается - выходи. Бросили  мне  вещи.  С
вещами под мышкой я вдоль стенки боком, боком иду. Дверь открывают
-  общая камера № 5. Там заключенные на нарах сидят, и пот  с  них
льется, так жарко. Три дня я одетый, а они все раздетые, три дня я
согреться  не мог. Через три дня меня позвали. Конвой  отвел  меня
туда,  где  первое пехотинское училище до войны было. А там  таких
как  я  – сотни. Отделение, взвод, рота, батальон. Дают нам  паек.
Через  три дня всех построили и повели на железнодорожный  вокзал.
Там  - в товарные вагоны. Закрылись двери, и поезд тронулся. Никто
не  знает,  куда  нас  везут. Привезли нас  в  город  Кировабад  в
Азербайджане.  А  оттуда  -  в спецлагерь  в  пяти  километрах  от
Кировабада.  Это  фильтр  был,  где  проверка  шла.   В   немецких
концлагерях  наша  разведка тоже работала, и очень  многое  знали,
знали,  кто  предатель, кто нет. В этом лагере я  месяц  побыл,  а
потом  собрали нас, человек пятнадцать, и привели нас в  Халарский
военкомат.  Там  -  медицинская комиссия: одних  направляют  туда,
других  сюда. Одну группу куда-то увезли, а группе,  в  которую  я
попал,  дали домашний отпуск - пятнадцать дней. Дали продуктов  на
четыре  дня.  И  вот, значит, стою я на вокзале в Кировабаде,  жду
поезда.  До войны я кроме как в Алагире, в Ардоне нигде больше  не
был.  Ну,  и в Орджоникидзе еще. По темности своей, по незнанию  я
сел  на  поезд  Баку-Тбилиси.  Еду на  второй  полке,  продукты  в
вещмешке  под головой, деньги и документы в кошельке -  кошелек  у
меня  был. Прошло какое-то время, проводница будит всех  и  просит
приготовить  документы  для проверки. Я  смотрю  –  вещмешка  нет.
Думаю,  вниз упал. Ищу – нету. Спрашиваю у нижних, никто не видел.
А  тут  проверяющие подошли и документы спрашивают. Ищу кошелек  –
тоже  пропал.  Слезай, говорят. Посадили меня  в  особый  вагон  и
привезли  в  Тбилиси. Вот, мол, без документов,  неизвестный.  Там
спрашивают,  кто такой, откуда? Я все сказал. Сказал,  что  прошел
проверку в спецлагере, что пятнадцать дней домашнего отдыха дали и
вот,  еду  домой, в Орджоникидзе. А получилось, будто я  все  вру.
Зачем, спрашивают, в Тбилиси едешь? Потому что я думал, что  через
Тбилиси надо ехать. Посадили меня, и пока запрос из спецлагеря  не
вернулся - а тогда почта долго шла - две недели продержали.  Через
две  недели  вызвали  меня и смеются: хороший  ты  домашний  отдых
получил!
     В  Тбилиси есть район Овчала, там сборный лагерь. Туда меня и
отправили. Две недели я там пробыл и оттуда попал в Сталинград.
     42-ой  год.  Ноябрь.  Снег,  мороз  лезет  под  шинель,   под
гимнастерку. Ночью подходит ко мне ротный.
     -  Товарищ сержант, - говорит. – Ты знаешь, что мы с  музыкой
пойдем?
     А я был назначен командиром отделения в роте автоматчиков.
     - С какой еще музыкой? - спрашиваю.
     - Чего ты хитришь! Связной ничего не сказал?
     - Не видел я связного.
     - С музыкой, - говорит, - пойдем в наступление. Увидишь.
     И вот, четыре часа. Выстрелили красную, желтую и синюю ракеты
- сигнал к наступлению. Больше команду не жди. Автоматчики везде и
всюду  в  наступлении были первыми. И мы с криком  “ура”  побежали
вперед.  А  с  нами  – музыканты. Вначале “Интернационал”  играли,
потом  «Священную  войну».  Ну,  мы  солдаты,  мы  могли  прилечь,
укрыться,  а им – нельзя. Они строем шли, играли и гибли.  В  этом
бою  я  получил ранение. Попал в госпиталь, оттуда  -  на  Курско-
Орловскую дугу. Там, в Борисовском районе, снова был ранен - опять
госпиталь.
     
     Потом были Великие Луки.
     Накануне  нам  сказали, что завтра, в  4  часа,  будем  вести
разведку боем, начинается генеральное наступление. На мое  счастье
я  дежурным был. Полчаса оставалось, сижу в траншее, уже не  могу,
говорю пулеметчику:
     - Ради бога, пять минут посплю, разбуди меня.
     А   земля  сырая,  торфяные  болота.  Я  заснул,  и  сон  мне
приснился.  Будто в родном селении вечер и мать говорит,  чтобы  я
шел  к  перевалу, где наши телята, а то волков много, разорвут  их
там. Я побежал с палкой туда. Через две речки. Добегаю, смотрю,  а
там  не  телята,  а  черти. И они стали  кидать  в  меня  горящими
поленьями.  Я туда, сюда – никакого спасенья уже нет,  и  тут  моя
умершая мать бежит ко мне, платок подняла и кричит:
     - Сынок, у Святого Уастырджи проси помощи!
     У  нас  в селении святилище Уастырджи было, в детстве я  туда
каждый  год  ходил  со всеми молиться. Я поворачиваюсь  в  сторону
святилища и говорю:
     - О, Уастырджи, помоги!
     И   как  будто  в  темноте  горы  молоком  облили,  так   мне
показалось.  Потом появляется бородатый всадник на  белом  коне  и
летит ко мне вниз, как орел. Прилетает и говорит:
     - Сынок, не бойся! А ну-ка, под правое крыло становись!
     Я стал и подумал:
     - А мать? Куда она делась?
     Один шаг сделал, чтоб посмотреть, и прямо в ногу мне попадает
горящее  полено,  что черти кинули. Я вздрогнул и  проснулся.  Тут
выбросили ракеты, и мы пошли в атаку.
     Во  время  наступления  я был ранен в правую  ногу  разрывной
пулей.  Огляделся,  метрах  в десяти - воронка  от  разорвавшегося
артиллерийского снаряда. Я собрался с силами, добежал до воронки и
прилег.  Лежу,  пули  свистят, кругом бой идет.  И  замечает  меня
немецкий  танк.  Заметил и пошел на меня. Снаряды,  видно,  жалел,
хотел  проутюжить гусеницами. У меня противотанковая граната была.
Когда  танк  приблизился на расстояние броска, я встал на  колени,
бросил  гранату,  а сам вжался в землю. Черный  дым,  песком  меня
засыпало.  У меня плащ-палатка с каткой были, и, чувствую,  кто-то
за  плащ-палатку  меня тянет. В глазах песок. Я  пытаюсь  раскрыть
глаза,  смотрю  –  два  немца.  Все, подумал  я.  Только  подумал,
раздалась  автоматная очередь, и немцы валятся на меня. Подползает
ко   мне   медсестра,  оттаскивает  на  плащ-палатке   в   лощину,
перевязывает рану мою и говорит:
     -  Что  бы  было  с  вами, товарищ гвардии сержант,  если  бы
поблизости не оказалась я?
     Это  она  немцев расстреляла. Перевязала меня  и  поползла  к
другим раненым, а я кричу:
     - Подожди, как звать тебя?
     - Тамара Дунаевская-Бирюкова, - отвечает.
     Это  я  на  всю  жизнь  запомнил.  Санитары  забрали  меня  в
госпиталь.  Когда  пришел  в себя, вспомнил  этот  сон,  рассказал
главврачу, и она мне сказала:
     - Знаешь, сынок, матери, они и с того света помогают...
     
     После госпиталя участвовал в операции «Багратион» в Беларуси.
Под  Витебском  шли ожесточенные бои, укрепления у  немцев  мощные
были.  В  боях за Витебск я два ранения получил. После  госпиталей
опять туда же попал.
     Нас трое суток из Орши вели к Витебску. Было это 22 июня 1944
года. Мы продвигались вперед. К полудню наш полк подошел к селению
Плиговка  Сиротинского  района.  На  окраине  села  был  ДЗОТ,  из
которого  бил станковый пулемет. Старшина пополз, чтобы уничтожить
ДЗОТ,  но  погиб, потом лейтенант – был убит на полпути.  По  цепи
раздался  приказ  гвардии старшему сержанту  Кайтукову  явиться  к
командиру  полка.  Я  ползком  до  наблюдательного  пункта  -  там
командир батальона Гаврилов и командир полка Белов. Белов говорит:
     -  Сам  видишь, товарищ гвардии старший сержант,  полк  несет
потери.  Вражескую огневую точку надо уничтожить. На жизнь никакой
гарантии нет.
     Я  скидываю с себя сапоги, вещмешок. Беру автомат, лимонки  и
противотанковую  гранату. Я выбрал путь к ДЗОТу через  болото.  До
меня – и старшина, и лейтенант - оба по сухому ползли. Углубился я
в  торфяную жижу по самые глаза и все полз, полз на стук пулемета.
Просил  всех  святых,  чтобы не убило, пока  не  уничтожу  огневую
точку. А после я согласен был и умереть. Дополз, перекрестился про
себя,  встал  на  колени  перед  амбразурой,  а  пулемет  строчит,
размахнулся  гранатой,  и вдруг что-то со страшной  силой  дернуло
назад  руку. Это пуля попала в предплечье. Но и граната  попала  в
амбразуру.  Отбросило меня взрывной волной. Наше  подразделение  с
криком  “ура” ушло вперед, а меня подобрали санитары,  и  я  опять
попал в госпиталь.
     Когда  командир  полка Белов появился в полевом  госпитале  и
увидел меня, он по-отцовски обрадовался и говорит:
     -  Товарищ  гвардии  старший сержант, мы  вас  представили  к
званию  Героя Советского Союза как повторившего подвиг  Матросова.
Но   когда  представление  дошло  до  политуправления  армии,  там
посмотрели,  что  вы были в плену, и нас заставили  переписать  на
«Орден Славы» III степени.
     После госпиталя я поехал домой.
     
     При  советской  власти были ежегодные встречи  однополчан.  А
теперь  ничего  нет. В Волгограде, в школе №70 есть  музей  боевой
славы  и  мой уголок. В нем - кое-какие вещи и мои воспоминания  о
войне, написанные по просьбе учащихся этой школы...
К содержанию || На главную страницу