Владимир СОСКИЕВ:

Если нет взаимной любви,
пусть любящим буду я.
С Владимиром Соскиевым беседует Ольга Орлова


  27   января   в  Москве  в  Академии  Художеств   открылась
персональная выставка скульптора Владимира Соскиева, чьи  работы
находятся  в  Третьяковской Галерее, в Русском  музее,  в  Музее
Народов Востока и в многочисленных частных коллекциях в России и
за рубежом. 
  
  Первый раз в мастерскую Соскиева  я попала случайно. Хозяин
–  человек  немногословный. Говорил  сдержанно,  даже  сухо,  но
работы  показать согласился. В светлом зале на  первом  этаже  –
несколько  десятков фигур. Среди них были те, кого  узнаешь  без
труда, – Пушкин, Окуджава, Бродский. Напротив входа – «Снятие  с
креста».  Были и безымянные лица. Затем Владимир отворил  дверь,
ведущую  во  дворик,  огороженный забором.  Там  внутри   стояла
балерина,  беспомощно разводя руками, на бегу застыла овечка,  у
стены  красовалась  пара  – старик со  старухой.  Около  десятка
скульптур  мокли под темным ноябрьским небом: «Странно –  пройти
всего  несколько  домов  вглубь от Преображенки,  от  заводов  и
комбинатов,  от  трамвайного скрежета и автомобильных  гудков  и
сразу  очутиться  среди   скорбных, молчаливых   лиц  неизвестно
какой  страны   и  какой  эпохи». Тогда  же  мы  договорились  с
Владимиром  о  следующей  встрече.  Она  пришлась  на  январские
морозы.
  На  дворе  –  минус двадцать. Теперь фигуры уже  не  мокли,  а
мерзли среди сугробов. Вскоре им предстояло перебраться на время
в  самый  центр  города, сменить свет уличного фонаря  на  яркие
софиты и предстать на обозрение столичной публики.
  Мы  поднялись  на второй этаж поговорить о том,  что  осталось
между  строк  краткой биографии из каталога,  подготовленного  к
выставке.  С  громким  лаем  нас проводил  наверх  четырехлетний
ризеншнауцер.  Эта  жгучая брюнетка с нежным  славянским  именем
Ярославна, лежа под столом, подслушала весь наш разговор.  
  
  О.О.  Владимир,  у вас особая, не московская  обстановка  в
мастерской, а что вам нравится на улицах Москвы?
  В.С. Мне нравится Пушкин. Ансамбль в целом. Особенно хорош  он
был   на  другой  стороне.  Эта  работа  очень  хорошо  передает
атмосферу  времени, когда это было сделано. Я считаю, это  очень
удачная  подача с точки зрения пространства. В этом смысле  меня
поражает  в  Риме феноменальная скульптура Марка Аврелия.  Какие
формы,  какие объемы! Огромный круп лошади,  большой  всадник  –
это    настоящая    уличная,   пространственная   монументальная
скульптура.
  
  О.О.  У  нас  тоже есть большие скульптуры.  Петр  Великий,
например,  или «великоватый», как зовут его москвичи.
  В.С.  Говоря «большие», я имею   в виду  пластику.  Вообще   в
Москве есть немало достойных работ, но они одного уровня.   И  я
думаю,   хорошо,  что  они есть. На улицах   должно  быть  много
скульптур.  Тогда  из  них можно выбрать  именно  то,  что  тебе
близко.  А  количество  памятников  уже  зависит  от  количества
достойных  людей.  И потом, что такое сделать хороший  памятник?
Если  у  скульптора и модели, с которой он лепит, нет  духовного
родства, трудно сделать настоящий памятник.
  
  О.О.  Вам случалось лепить портреты людей, которые  вас  не
привлекали как личности?
  В.С.  Никогда.  Хотя  у  меня было  желание  Владимира  Ильича
вылепить, но я чувствовал, что не получится. Сейчас у меня  есть
задумка сделать композицию на тему Сталина. У меня очень сложное
и двойственное отношение  к этой фигуре, но не хочу пока об этом
говорить.
  
  О.О.   Но   вы   допускаете,   что   гений   и   злодейство
совместимы?
  В.С.  Абсолютно. Человек может преумножать свой талант  и  при
этом не контролировать свои пороки.
  
  О.О. Автопортреты у вас есть?
  В.С.  Нет.  Все  вещи, которые я делаю  –  это  я  и  есть.  А
фотографических  работ  у  меня нет.  Наверное,  мой  портретный
внешний  облик – это не мой язык. Да и потом, я в  себя  не  так
влюблен.
  
  О.О.  Тем не менее,  сейчас вы признанный художник –  член-
корреспондент Академии художеств, лауреат международных  премий,
участник   около   тридцати   выставок,  из  них   –   несколько
персональных...
  В.С. И я до сих пор не уверен, получился ли из меня скульптор.
В принципе, работаю, что-то делаю, уже хорошо.
  
  О.О.  Вы   росли в семье, не имеющей отношение к искусству.
Отец   на  фронте погиб, мать поднимала вас с братом  вдвоем.  С
чего все начиналось?
  В.  С.  Как  все дети, я просто любил рисовать.  Потом,  после
школы во Владикавказе – тогда это был Орджоникидзе – поступил  в
художественное училище. Между прочим, какой это был город…   Вам
таким его уже не застать.
  
  О.О. А когда вы покинули родные места?
  В.С.  Очень давно. В 1962 году, в армию ушел. Не дали  училище
закончить.  Три  года  служил  на  Украине.  Сразу  после  армии
поступил в Суриковское училище. Прямо в армии готовился. У  меня
была  возможность  постоянно рисовать. Натуры  предостаточно.  В
коптерке,  где  портянки  сушили, я сажал  голого  солдатика  на
верхнюю полку и рисовал.
  
  О.О. Генералы заказов не делали?
  В.С.   Командир  сказал:  «Если мне на стол  вылепишь  портрет
генерала  Карбышева, я тебя пораньше отпущу». Я вылепил,  но  на
июльские   экзамены все равно опоздал. Зато успел  на  следующий
год.  У  меня были шикарные условия для занятий – я в солдатском
клубе работал, там у меня была огромная комната.
  
  О.О.    Сейчас   перед  поступлением   все   преподавателей
набирают, а у вас были учителя?
  В.С.  Я  всю  жизнь  прожил с учебниками, а  не  с  учителями.
Старался  сам  заниматься. В студенческие годы  после  уроков  я
сразу шел на улицу Горького в магазин «Дружба» –  тогда там  был
отличный  отдел  книг по искусству. Набирал книг   на  последние
копейки и сам учился.
  
  О.О. Но  авторитеты в искусстве у вас были?
  В.С.  Были  и  менялись. Каждый курс, каждый период  –  разные
личности. Пока ты нового автора  не разберешь, он тебе нравится.
Потом  другой  появляется. Но вообще по книгам  учиться  сложно.
Надо  воочию  на великие творенья смотреть. Я это понял,   когда
начал   ездить в другие страны. Микеланджело, например, которого
я  в Италии и  во Франции видел, оказался совсем не таким, каким
я  себе  его  представлял.  Он мне не  очень  понравился.  Хотя,
конечно,  с  эпохи  Возрождения  начинается  все  твое  познание
скульптуры. В этот момент тебя как будто возят и все показывают.
После   –  ты  уже  идешь сам и пешком. И вот  тогда  ты  что-то
начинаешь понимать.
  
  О.О. А что вы для себя открыли?
  В.С. По большей части – живопись. Из скульптуры мне, например,
больше  нравится  наш  Матвеев, чем  Майоль.  Но  им  никто  не
занимается. Он лежит в запасниках. Все наши знаменитости говорят
о  Матвееве, а что они сделали, чтобы его узнали? Я считаю,  что
его уровень даже выше, чем у Коненкова.
  
  О.О. Когда вы начали ездить в другие страны? 
  В.С.  В  начале семидесятых, сразу после института. Собирались
группы  скульпторов  со  всего мира, и  каждый  делал  по  одной
работе. Потом обсуждали, участвовали в международных выставках.
  
  О.О. Когда вы стали выставляться? 
  В.С.  В  1971 году в Манеже. Первую работу мою даже купили.  Я
студентом  получил  2000  рублей –  сумасшедшие  деньги  по  тем
временам.
  
  О.О.    Вам   с  коллегами  интересно  общаться?   Что   вы
обсуждаете? О чем говорят скульпторы?
  В.С.  О,  это  немое  кино. Показываем в основном.  Ну,  есть,
конечно,  свой  профессиональный  язык –  язык  скульптуры.  Это
очень  скупой  вид  искусства, в том смысле, что  он  не  громко
говорит. Скульптурными средствами много движений не сделаешь.  С
цветом  не  поработаешь, с композицией. Не все воспринимают  то,
что  я делаю.  Ведь в нашем виде искусства мало кто разбирается.
Да  и  не  надо.  Главное, чтобы тебя коллега  понял.  Для  меня
оценка коллеги, которого я уважаю, дороже, чем оценка толпы.
  
  О.О.  То  есть  вы  сторонник кастового искусства,  которое
может быть оценено только профессионалом? 
  В.С. Да. У народа свои проблемы и заботы. Зачем ему вникать  с
тонкости  живописи, музыки или скульптуры? А то, что на  площадь
выносится, это не все надо оценивать как произведение искусства.
Это желание политика.
  
  О.О. В массовое признание вы не верите? 
  В.С.  Народ  что  слышит,  в то и верит. В сознании  массы  из
ерунды часто слагаются легенды. Как-то раз мой приятель  показал
мне   работу,   уверяя,  что  это  сделано  мной.  Мне  пришлось
доказывать, что это не моя работа.
  
  О.О.  Может,  вы добились поистине народной  славы,  и  под
вас, как под классика, работают? 
  В.С.  Да  не  нужна  мне такая слава, в ней нет  понимания,  а
значит, и любви нет. Кажется, у Бродского была такая мысль: если
нет взаимной любви, пусть любящим буду я. Мне этого достаточно.
  
  О.О.   Единомышленники  у  вас  есть?   Или   в   искусстве
единомышленников быть не может? 
     В.С.    В  творчестве  единомышленники  бывают.  Я   уважаю
созидающих людей, но к эстетическим группировкам не примыкаю.
  
  О.О.  А ученики у вас есть? 
  В.С. Нет. Я не могу быть учителем даже для сына. Он упертый  и
моих слов не воспринимает.
  
  О.О.  Мог бы и послушать академика– профессионала. 
  В.С.  Нет,  я  для  него авторитет в других  вещах,  но  не  в
искусстве. И  я его понимаю. Если бы у меня был такой отец, я бы
его  тоже  не слушался. Вот я и не настаиваю. Не хочу, чтобы  он
оказался   «сынком».  Пусть  он  идет  своей  дорогой.    Вообще
«педагог»  –  это  страшное слово. Я,  начиная  со  школы,  мало
встречал  достойных  фигур. Два-три  человека,  может.  Но  одну
преподавательницу живописи – Говоркову Татьяну Александровну – я
запомнил  на  всю  жизнь. Она была для меня во  всех  отношениях
идеалом,  даже  внешне.  У  нее чувствовался  вкус  во  всем.  И
советовала она мне именно то, в чем я нуждался. Если бы не  она,
я  бы   и училище бросил. Она куда-то переехала, в Краснодарский
край,  я ее найти не могу. Если она жива, я ее отыщу.  Она  была
действительно моим учителем.
  
  О.О.  Не хочется вам  стать для кого-то тем, кем  была  для
вас Татьяна Александровна? 
  В.С.  Нет,  я  чересчур  увлечен  своими  проблемами.  Я  даже
студентов  к  себе  в  мастерскую  неохотно  пускаю.  Это  очень
отвлекает.  Когда  не смогу работать, то пойду преподавать.  Для
меня  это  отдельные действия, которые невозможно  совмещать.  И
потом,  когда я вижу свои собственные ошибки, как я  могу  чужие
поправлять?!  У  меня  у  самого проблем бездна.  Студенту  надо
давать  то, что он сам в себе несет. Если он приходит в вуз,  он
уже сформировавшийся художник, у него уже и рука поставлена, его
надо   только поправлять. Художника под себя подделывать нельзя.
Откуда  личность возьмется? Есть основы мастерства, а остального
не  выжмешь. Если ты его студентом заметишь и начнешь ломать, он
останется  без  рук   и без ног, а потом за ним  каждый  день  в
мастерскую будешь ходить и за него работать? Вот я   на выставку
ленинградской   школы  пришел, так там не  авторские  работы,  а
почерк педагогов. Это страшная болезнь.
  
  О.О.  Значит, вам повезло в том, что вас никто не  задавил?

  В.С.   Однозначно.  Я,  когда   студентом  был,     напросился
заниматься  в  мастерской ректора, потому что  у  него  не  было
времени  со  студентами возиться. Вопросов задавал мало.  У  нас
ведь    были  такие  въедливые   педагоги,  которые  с  линейкой
измеряли  пропорции. Страшные люди. А наш  ректор  Иван  Доренко
уважал  меня как студента, хотя характер мой не терпел. Когда  я
вместо того, что он мне говорил, делал наоборот, ректор прибегал
и  кричал:  «Ну, сколько я тебе буду повторять!» Потом  посидит,
помолчит  и махнет рукой: «Ну, хорошо, делай, как хочешь». Позже
мы  с  ним  стали  друзьями,  могли   даже  в  шашлычную  зайти,
посидеть,  выпить. Мне повезло, что мне никто не мешал.  Сначала
ставили плохие оценки, но  великий искусствовед Алпатов, который
ходил  на просмотры вместе с профессурой,  убедил преподавателей
в  том,  что меня   надо оставить в покое. Понимаете,  я не  все
воспринимаю в современном процессе и не хочу в этом участвовать.
Нет,    я,  конечно,  не  против  реализма,  но  есть  и  другие
художественные задачи.
  
  О.О. Вы их сформулировать можете? 
  В.С.  Это  внутри  меня сидит. Я это сам для себя  каждый  раз
заново  решаю. Вот я тут членом  одного худсовета  год  отсидел.
Мучался  страшно.  Полторы  тысячи  скульпторов  приносили  свои
работы, и члены худсовета на них набрасывались, как гиены.  Люди
приходили показать и посоветоваться, а их начинали заваливать.
  
  О.О.  Когда я первый раз увидела ваши работы, меня поразило
ваше  особое  видение человека, будь то личность  известная  или
безымянная.  Ваш герой – человек не наглый, негромкий,   покатые
плечи, движения скупые, нерезкие. Почему так? 
  В.С.  Я  думаю,  что скульптор это не тот,  кто  глазки  лепит
такими, какие они есть. Например, идет по улице ваш знакомый,  и
вы  не видите его глаза, ухо, нос, вы ведь его все равно узнаете
по  спине.  В  нашей памяти  от человека остается   его  цельный
облик,  поэтому   задача скульптуры не в том,  чтобы  воссоздать
точно  внешность. Это нечто большее. Я уверен, что  могу сделать
абсолютно натуральный портрет. У меня и опыт необходимый есть, и
мастерство,  и возраст уже позволяет. Но я не вижу в  этом  свою
основную  задачу.   Можно  сделать портрет  на  основе  классики
Возрождения.  Но  я  плохо  отношусь   к  мертвым    канонам   в
скульптуре.   Мои  недруги  на  выставке  измеряют   руку   моей
скульптуры,  доказывая друг другу, что я не знаю пропорций.  Это
смешно. На самом деле я знаю много профессиональных секретов.
  
  О.О.У  вас когда-нибудь было такое чувство, что  вы  знаете
нечто, особый технический  прием, который только ваш? 
  В.С. О, это плохое чувство.  Любой прием можно освоить, но это
внешнее,  а настоящих последователей быть не может. Вот  Пикассо
приносили  работы и говорили, что это его, и он не  спорил.  Его
очень точно копировали, но Пикассо остался один.
  
  О.О. А что вы хотите оставить после себя? 
  В.С.  Чтобы я остался, а не кто-то другой. Это большая задача,
очень  серьезная. Я не хочу, чтобы говорили, что я «вон на того»
похож. Я знаю многих авторов, у которых я вижу именно то, о  чем
вы  спрашиваете. От них осталось их личное, то, что  только  они
нашли. Вот это очень ценно. И хватит, больше ничего не надо.
  
  А  через  некоторое  время Соскиев уже  принимал  гостей  и
журналистов  в  просторных залах Академии. И рассматривая  вновь
знакомые  фигуры  людей, людей мира Соскиева, я  вспомнила,  как
много  лет  назад,  таким же холодным днем мы с  одноклассниками
возвращались  из  первого  путешествия  –  похода   по   зимнему
Подмосковью.  Стоя на заснеженной станции и глядя  в  измученные
лица учеников,  наша старенькая учительница сказала: «Запомните,
дети,  в путешествии, как в жизни, выживает не тот, кто выглядит
сильным. Случается, что самыми выносливыми оказываются   люди  с
покатыми плечами». Именно с покатыми плечами…
К содержанию || На главную страницу