Денис БУГУЛОВ

БАБОЧКА, ЕЩЕ БАБОЧКА

                              РАССКАЗ
 
   Застывшее   всего   на   секунду  ожидание   разрешилось  зычным
механическим выдохом, и по переходу метрополитена разнесся уже  по-
новому    мерный   людской   гул.   Люди-драже   выкатывались    из
раздвинувшихся   разом  синих  «ставень»,  выкатывались   прямо   в
поджидавшую их пенную кайму из таких же, одетых в темные  куртки  и
джинсу,  людей.  Неуловимое, почти мгновенное, –  как  это  бывает,
когда наблюдаешь в микроскоп за микроорганизмами – перестроение,  и
вот  уже  схлынула  вьющимися ручейками волна и обнажилась  светлая
напольная плитка. На которой осталось несколько выброшенных  фигур.
Одна из них, по всей видимости, моя.
   Я  пробегаю  глазами  вывески  над  головой  в  поисках  цветных
указателей   (за  спиной  насмерть  сшибаются  «ставни»   вагонов),
взваливаю  огромную спортивную сумку на плечо… Я приехал в  Москву.
Душный  подземный ветерок обдает лицо… То, что я в Москве, я  понял
именно  в  тот  момент, в метро. Не раньше. Казанский  вокзал,  его
убогие переходы, приземистые толпы людей, даже само прибытие, – а я
люблю этот момент, люблю зачарованно замедляющееся скольжение вдоль
перрона,  непривычную отчужденность и тишину в купе и  потом  сразу
холодный   утренний  воздух  вокзала,  –  все   это   было   только
продолжением  пути, тех суток дороги, что теперь  показались  вдруг
далеким прошлым.
   Я  приехал в чужой город. Я знал, куда идти, мой приезд  ожидали
Сергей  и  Аня,  и  потому было запросто позволить  себе  некоторую
уверенность  и  созерцательность путешественника.  Путешествуя,  мы
ведь все равно остаемся по ту сторону экрана. Люди, города, радушно
выхолощенные  комнаты  гостиниц, новые знакомства:  это  я,  Салех!
Кирилл,  Джон, Кэти, Бану… А, здравствуй, дружище! – все это  несет
не  слишком много в себе. Не больше, чем сны для обычного человека,
и  на  поверхности остается разве что пожелание, чтобы сны эти были
по  возможности приятными и не задерживались. Точно так же, как  во
сне  ты  знаешь, что спишь и что скоро просыпаться, принимать  душ,
идти  на  работу, также знаешь, что за всеми полными  лиц  городами
тебя  упрямо  ждут  пустые  поезда  –  твоя  единственная  стальная
реальность.  Ждет  впивающаяся  в бока  тоска  и  невкусный  чай  в
вибрирующем время от времени подстаканнике. Если б я был поэтом,  я
бы  воскликнул: «Статус реальности – поездам!» И еще тому  далекому
городу,   из   которого  когда-то  и  зачем-то  уехал.   Аэропорты,
стюардессы,  перелеты  – они сливаются с городами.  Точней,  города
каплями,  один за другим сливаются через узкие перешейки двух-трех-
шестичасовых  перелетов в нечто прозрачное. Как будто  идешь  вдоль
стеклянных  витрин, от бутика  к бутику, и оказывается, что  прошел
улицу. А названия так и не посмотрел.
   Но  Москва  –  особый  город.  В нем  живут  Сергей  и  Аня.  Вы
замечали,  как странно бывает встретить в чужом городе приятеля  со
двора  или одноклассника? Одна женщина, проживавшая последние  пять
лет  в  Лондоне и запомнившаяся мне только по одной фразе,  сказала
как-то, что если ее спросить о чем-то по-английски, то она вспомнит
только то, что читала или слышала на английском языке, словно  весь
русскоязычный  опыт  у  нее  лежал в  другом,  втором  и  отдельном
кармашке  памяти.  Нечто  подобное  я  полуосознанно  испытывал  по
nrmnxemh~  к Сергею с Аней, которые недопустимым, чудесным  образом
перенеслись  из одного кармашка в другой, из моей вечной  прошедшей
реальности в новую.
   С  Сергеем мы были одноклассниками. Подростками дружили,  Сергей
учил  меня  склеивать модельки кораблей. Потом, ближе  к  выпускным
классам,  у нас появились свои интересы, новые друзья. Я безнадежно
влюблялся в девушек – одну за одной, Сергей готовился к поступлению
в Бауманское. После школьного выпускного он уехал в Москву, и с тех
пор я видел его дома всего пару раз, когда он приезжал на каникулы,
а  в  последние годы – уже чаще, когда сам в бродяжничествах  своих
останавливался проездом у него на квартире. Аня так же, как  и  мы,
была  из  одного  с нами города – из Владикавказа,  и  с  ней  меня
связывало  нечто, возможно, большее, чем с Сергеем. Но  об  этом  в
день  приезда думать не хотелось. И это можно было, как  и  прежде,
игнорировать.
   Я  набрал  209,  в  домофоне клюкнуло, и Анин  голос  неуверенно
спросил,  кто там. Я сказал. В ответ дверь переливчато  заверещала,
на крошечном табло высветилось красным OPEN. Толкнул дверь, почему-
то  оглянулся:  ноябрьское  утро  все  никак  не  начиналось,  –  и
втиснулся  вовнутрь.  Внутри оказалось  мрачно.  Тусклое  освещение
подъезда,  лифт, до этого час в метро – меня не покидало навязчивое
ощущение  несходящих сумерек и пронизывающей липкой измороси  улиц.
Дверь в 209 квартире оказалась приоткрытой  – веселенькая бляшка  с
номером! – я шагнул в мягкую мглу неведомой прихожей, и меня тут же
обвили  по-детски тонкие руки. Я вдохнул хлебный запах  постельного
тепла.  Приспустил  сумку и осторожно обнял  Аню  свободной  рукой.
Хотел  было  что-то  сказать, но не успел. Аня ускользнула  и   уже
нарочито шлепала на кухню.
   Чиркнула спичка…
   – Ты кофе или чай?
   – Чай, – неуверенно крикнул я, нашаривая рукой тапочки.
   – Свет включи! Сбоку! Как доехал?
   –  Нормально! – я отвечал преувеличенно радостно и громко  куда-
то в сторону кухни. – А где Серега?
   –   Он   послезавтра  приедет.  В  Карелию  уехал  на  три  дня…
Фотографировать. Ты проходи.
   Она  стояла уже надо мной, в халатике, с кухонным полотенцем  на
руке:
   –  Вчера,  вот,  поленилась  посуду вымыть…  Обленилась  совсем,
маманя.
   Аня  улыбалась мне виновато и одновременно блаженно. Видно,  она
нравилась себе – такая домашняя и безмятежная. Она налила мне  чай,
а сама юркнула в ванную. Я остался один. Ждать ее. Отрешенно изучал
кухонную обстановку. Ждал, когда остынет чай, бездумно слушал удары
секундной  стрелки,  скачущей под потолком  от  цифры  к  цифре.  В
пыльных серых паутинках… Верхнее окошко в ванную быстро запотевало.
Занимался день. Я все ждал…
   Потом  мы  долго  сидели, Аня спрашивала про город,  вспоминала,
как  это  полагается, общих знакомых – я сам уже  не  всех  из  них
помнил,  многих давно не встречал по городу: почти все разъехались.
На  столе  хаотично появлялись консервы, паштет,  потом  Аня  вдруг
сделала  большую яичницу с зеленым луком, достала глянцевые рюмочки
для  водки.  Я  говорил – она часто смеялась,  тепло  и  золотисто.
Напряженность по поводу отсутствия Сергея отпустила меня, в душе  я
даже был рад, что его нет, и исподтишка вглядывался в Аню.
   Аня  изменилась  со  времени  моего  последнего  визита.  Сильно
похудела.  Я  засмотрелся  на ее кисти, открывавшиеся  под  широким
восточным  рукавом, на пальцы, смуглые, удлиненные, точно  насильно
кем-то вытянутые – не знаю, замечал ли я это раньше? – я говорил  и
боялся замолчать, будто тем самым мог выдать про себя что-то такое,
чего  на самом деле нет. При этом меня не покидало чувство,  что  я
говорю сам с собой, что Аня-на-низенькой-табуретке лишь  плод моего
воображения… Когда в 10-00 она вдруг спохватилась и «помчалась»  на
работу, я испытал облегчение.
   Хлопнула  дверь, я остался со своей огромной сумкой в  Серегиной
квартире.  Двухкомнатной, в которой мне  полагался  диван  в  зале.
Распаковываться  не  хотелось. Я подошел к  окну:  за  окном  низко
проступило  белое  небо. Рыхлым монолитом оно бесконечно  двигалось
влево.  Не  переодевшись, я завернулся в  плед  и  принялся  читать
книжку  в  зеленом гибком переплете, которую достал, не поднимаясь,
с  полки.  Оказалось  – Набоков, «Король, дама,  валет».  Время  от
времени  я  отрывался  от чтения и смотрел на  выглядывающие  из-за
противостоящей  пятиэтажки  голые  верхушки  деревьев.   На   самых
кончиках  веток  одинокими  бестолковыми флажками  торчали  листья,
крупные и зеленые. Я размышлял о том, что теперь я в Москве и зачем
мне это было нужно. Зачем сижу на диване, читаю Набокова и даже  не
понимаю, нравится мне это или нет.
   А  вечером я встретил Аню покупным яблочным пирогом. Она  пришла
поздно,  уставшая,  как  мне показалась, постаревшая  и  чужая.  Мы
вместе  смотрим  телевизор – американский movie  с  моими  любимыми
актерами, я вижу, что она не глядит в экран. И я уже в десятый  раз
представляю, как спрашиваю ее:
   – Ты в порядке?
   Или:
   – Что-нибудь случилось, Ann?
   Или вот так:
   –  Расскажи  мне,  что  с тобой происходит?  –  и  поправляю  на
переносице очки. (Я не ношу очки.)
   А она отвечает:
   –  Нет,  все  в порядке, – и подходит к окну. Я понимаю,  почему
она подходит к окну, и мне это будто сразу не нравится...
   –  Ты не мог бы оказать мне одну услугу… – Аня покусывает тонкие
губы. Она смотрит на меня, и это уже взаправду. Но тон и слова  как
будто  все  еще не ее, только голос продолжает, – позвонить  одному
человеку? Его зовут Павлом.
   –   Да,   конечно,   –  поспешно  реагирую  я,  пытаясь   скрыть
растерянность и вдруг возникшую обиду за себя, глубокую и муторную.
– Кончено, да…
   – Правда?
   Ее  небольшие светлые глаза смотрят удивленно и насмешливо. Я же
хочу, чтобы ситуация как можно скорей закончилась. Звоню. Вижу, что
делать  этого не стоит, но звоню: детский голос отвечает, что  папы
Павлуши  нет  дома.  Я  пересказываю, Аня уходит  к  себе,  занавес
падает,  недовольные зрители продолжают сидеть на местах, а  я  еще
долго держу перед собой пульт от телевизора. MUTE.
   Ночью  я  часто просыпаюсь и ворочаюсь, сквозь сон  мне  чудится
постоянное присутствие Ани, ее близкое тело, худые, острые в локтях
руки, неудобно обнимающие меня за шею, и неумолчные, бегущие толчки
поезда.
   
   Проснулся с чувством, что больше не могу заставлять себя  спать.
B  комнате – предрассветный полумрак. Я надел джинсы и, не  включая
свет, вышел в прихожую. Очевидно, Аня еще спала.
   Я  поставил  чайник. Вернулся в прихожую, чтобы посмотреть,  что
есть съедобного в холодильнике. Желтый свет обдал узорчатые обои  –
в  холодильнике  оказалось поразительно  пусто.  Все,  что  я  смог
извлечь из него подходящего, была красная пластмассовая посудина, в
которой  под  высокой прозрачной крышкой лежал узкий ломоть  масла.
Независимо  шлепнула резиновыми губами дверца, отчего дом  внезапно
обступила  тишина.  Я  вслушался, почти вплотную  подошел  к  двери
спальни…  Постоял так недолго и понес масло на кухню.  Там  включил
бра. Заварил мате из  зеленого пакетика, срезал верхушку Докторской
булки,  намазал  маслом.  В масленке остался  кусочек,  и  я  щедро
добавил  его на хлеб. Я не представлял, что буду делать в  доме  со
спящей  в  соседней комнате молодой и в общем-то чужой женщиной,  и
потому  старался  пить  мате  как можно медленней  и  передвигаться
бесшумно. Над макушкой стучала упругая секундная стрелка. За  окном
рассветало,  и  на  кухне постепенно становилось  уютней.  Я  вдруг
подумал, что Аня на самом деле уже давно ушла. Эта мысль показалась
мне вполне возможной и несла облегчение. Я прошел в прихожую, зажег
свет – у обувницы валялись истертые белые кроссовки, стояла мужская
пара, рядом – мои туфли… Смешно, я даже не знал, в какой обуви  она
ходит.  В  доме  же было настолько тихо, что казалось  невозможным,
чтобы   здесь   был   еще   кто-то,  кроме  меня.   С   театральной
предосторожностью я без щелчка утопил клавишу выключателя и  взялся
за  ручки  двери спальни. Сердце тяжело заколотилось. Это поразило,
как  будто  усиленное сердцебиение не входило  в  формат  непонятно
когда  завязавшейся  детской игры. Я  все  держал  в  своей  ладони
прохладную  увертливую и, должно быть, позолоченную ручку…  Но  это
становилось нелепым. «Какая к черту разница!» – обидчиво крикнул  я
себе  и  пошел  одеваться.  Решил с часок  прогуляться  по  свежему
воздуху.
   Свежий  воздух обхватил сыростью. Уже окончательно рассвело.  Во
дворе  парнишка  моих  лет  собирал обрубленным  веничком  мусор  в
раскрывающийся, с длинной алюминиевой рукояткой совок.  На  голове,
поверх  нестриженых соломенных волос, синяя бейсболка, естественно,
задом  на перед. Парнишка передвигался с поразительной механической
скоростью, не замечая никого вокруг. Я даже подумал, что он слушает
metal. Но наушников в ушах его не оказалось. Я поймал себя на  том,
что  с  тем  же  неприятным чувством рассматривал  когда-то  чайку,
летевшую вровень с нашим прогулочным катером: параноидальный кролик
с  автоматическим взглядом. Мне стало неловко, и я зашагал  дальше.
Вспомнилось море. Когда я закончил школу и никуда не поступил,  мой
брат  уже оканчивал университет. Тем летом он перешел на последний,
пятый,   курс.   Учился   он  яростно,  с   тем   недоступным   мне
остервенением,  что  годом  позже позволило  ему  получить  Красный
диплом,  самостоятельно  овладеть английским  и,  в  конце  концов,
уехать  в  Америку.  А  тем  летом,  когда  я  провалил  экзамен  в
мединститут, первый же, по биологии, братец согласился  взять  меня
на  море. Он ехал компанией и со своей девушкой, но о ней – ни гугу
родителям, это был условием. Я же никогда до этого не видел моря  и
был  заранее так счастлив, что трудно было одновременно  держать  в
голове  мысли о недавнем поражении, о неминуемом призыве  в  армию;
тогда  было просто невозможно поверить в собственную неудачливость.
Брата моего звали Амираном, не знаю, как его сейчас называют там, в
Висконсине, а новую девчушку, с которой он ехал на море, Аней.  Она
оказалась  старше меня всего на год, но уже тогда была  взрослой  и
казалась  мне  необыкновенно красивой, так  что  все  время  нашего
совместного отдыха я был тихо влюблен в нее. А теперь,  десять  лет
спустя,  я сижу, как дурак в квартире друга, жена которого когда-то
была  девушкой моего брата. И, похоже, я опять не равнодушен к ней.
Если  это  действительно так. Но теперь мне не шестнадцать,  и  все
должно  быть  по-другому. Я думал о том, что мне  уготована  вечная
роль  второго,  верней третьего и лишнего, и шагал по  склизким  от
грязи  и листьев асфальтовым дорожкам. Я не знаю, как познакомились
Сергей и Аня – возможно, встретились на квартире у кого-то из общих
знакомых,  разговорились, обнаружилось,  например,  что  оба  знают
меня…   В   очередной  раз  я  мысленно  оставлял  себе   закладку,
расспросить  об этом, но, сразу скажу, сделать это  мне  так  и  не
удалось.
   Когда  вернулся,  Аня  жарила рыбу. Я не догадался  заглянуть  в
морозильную  камеру,  потому купил в магазине пельмени,  сметану  и
хлебный  батон; меня умилило обилие сортов хлеба – такого  я  нигде
больше  не  встречал,  особенно развеселили названия.  Аня,  увидев
меня,  быстро оценила мой продрогший вид и сунула чашку забеленного
молоком чая.
   –  А  ты… хорошо, что ты хлеб купил. В доме шаром покати, –  она
поглядывала  на  меня  ясными зеленоватыми  глазами,  абсолютно  не
похожая  на  себя  вчерашнюю. – Сегодня рано освобожусь,  зайду  на
рынок. Хочешь, вечером пойдем, погуляем? На Воробьевы горы?
   Аня  ловко  переворачивала лопаткой куски окуня.  Я  смотрел  на
нее, не отвечая.
   –  А  дверь  ты за собой в комнату закрыл? Смотри,  все  жареным
пропахнем! – продолжала она приподнято, и я чувствовал, что в  этих
фразах, пустотелых и необязательных, она готова будет прятаться  от
меня  всегда. Убегать, игнорировать, недооценивать меня. Так  могла
говорить  со  мной  любая – да с кем угодно так можно  говорить!  –
именно это раздражало.
   –  Ты знаешь, сейчас странная вещь произошла, – неожиданно начал
я  и панически осознал, что не получается сразу придумать что-либо,
чем  поддержать  фразу. – Шел я, вот. Гулял… И вдруг представилось.
Так  живо  вдруг представилось, как я захожу домой, сюда в  смысле,
открываю  дверь  к тебе, а ты лежишь на постели и… на  полу  пустая
облатка люминала.
   Аня  всхлипнула коротким смешком. Я почувствовал, что,  наконец,
завладел вниманием.
   –  Нет, я, конечно, понимаю, что вздор, – затараторил я,  –  но,
знаешь,  как-то  не  выходило из головы. Я даже под  конец  всерьез
заспешил обратно…
   – Чудной ты.
   – Да. Ты права. Какая только ерунда не лезет в голову.
   Мне  показалось, что от моей выдумки Ане не смешно,  и  я  решил
сгладить впечатление. Ничего такого не шло на язык, и я сказал  про
то,  что  непроизвольно  встало передо мной соблазнительной,  почти
сказочной явью.
   –  Ань,  а  ты  помнишь,  как мы на море  ездили?  У  тебя  были
разноцветные  китайские сланцы. Веселые, на такой  толстой  зеленой
подошве?  –  В голове возникли заимствованное откуда-то  из  книжек
ощущение  востока  –  южное солнце, скопище  тесных  ярких  цветов,
шумные базары. – Помнишь?
   – Не-а. Сланцы не помню.
   Она  смотрела  на  меня совершено серьезно пестрыми  глазами  (в
них,  точно в янтаре, поблескивали рыбки), и мне больше не хотелось
продолжать.
   
   К  пяти  вечера  Аня  вернулась, груженная  после  рынка  белыми
огромными пакетами, забила холодильник, и мы тут же ушли гулять. Мы
молча  ехали в метро, Аня устало сидела с закрытыми глазами,  а  я,
признаюсь, думал гадко. Думал, достаточно ли мы близко сидим друг к
другу, чтобы все думали, будто она моя девушка.
   Никогда не забуду той прогулки. Гуляли мы вдоль набережной:  уже
зажглись шары плафонов, и последняя, еще не облетелая листва кленов
вокруг  них выбивалась из сумерек чередой светло-зеленых островков.
Погода держалась зябкая. От неподвижной Москва-реки тянуло студеным
простором.    Мы    с    Аней   оказались   почти    единственными,
прогуливавшимися  в тот вечер, разве что встретили  семейную  пару,
совсем  молодых  ребят  с  двумя детьми –  трехлетним  мальчиком  и
девочкой  постарше,  да  проходивший мимо  студент  спросил  у  Ани
сигарету.  Еще,  за нами увязалась черная псина,  молодая  поджарая
сука.   Я   неплохо  отношусь  к  собакам,  но  таких  вот   черных
гладкошерстных,  с  явными намеками на отдельные благородные  крови
недолюбливаю,  нервные  они,  с закидонами.  Мы  с  Аней  почти  не
разговаривали друг с другом. Бродили. Потом смотрели на воду. Опять
бродили.  Набрели  на совершено красный клен, в  темноте  парка  он
смотрелся  тусклым  огромным костром, который, замедленно  полыхая,
все никак не мог потухнуть. Аня сказала, что от него во рту горечь.
   После  клена  повернули назад. Мы шли бок  о  бок,  не  касаясь,
словно  удерживаемые вместе чем-то невидимым. И мне  казалось,  что
это  не  случайно. Мне было хорошо и на редкость спокойно.  Взяться
под  руки или обнять за плечо – ни за что! Это осквернило бы  нечто
очень  значимое  между  нами. Мысль, что  завтра  вернется  Сергей,
расходилась  по мне приятным теплом. Казалось, словно что-то,  чего
не  получалось,  да и не хотелось объяснять, благополучно  осталось
позади,  и  есть еще праздное и уютное время, время  для  неспешных
прогулок, бесцельных разговоров… Напоследок мы поднялись  на  мост,
собака  все  это  время  и, как бы не видя нас,  бегавшая  кругами,
ускакала  восвояси.  Мы смотрели в воду. От фонарей  вдоль  правого
берега  на  черную  зыбь  реки падали длинные  и  причудливые  тени
деревьев,  словно  саму реку густо, как венами, переплело  ветками.
Эта  освещенная полоса воды уходила по изгибу обозримо  вверх  (или
вниз,  я  не  разобрал  течения), уже совсем  сливаясь  с  дальними
огнями.
   –  Я где-то читала, что это единственный мост в мире, где поезда
идут под автомобильным полотном.
   Голос Ани звучал грубее, ниже, как будто она простудилась.
   – А что, обычно – наоборот?
   – Не знаю. Может, я что-то путаю.
   В это самое время мост противно завибрировал. Это прибыл поезд.
   –  Не знаю, по крайней мере, мне нравится, – переждав, заговорил
я,  –  что  станция метро на мосту, будто в воздухе.  Выезжаешь  из
тоннеля, и тут такой простор открывается за стеклом. – Я обернулся.
Прибывшие  вагоны тронулись, и поезд стал с визгом разгоняться.  От
этого  опоры моста снова противно задрожали. –  Когда-нибудь,  Ань,
этот мост развалится.
   – Точно. У меня каждый раз ноги сводит, когда вот так дрожит.
   Аня  закурила. Я подумал, почему встретившийся студент обратился
за сигаретой именно к ней. Неужели все это так видно, кто курит,  а
кто нет? Неужели все так видно? И даже видно, что ты за человек?  Я
покосился  на  Аню. Впервые, как приехал, я увидел ее такой,  какая
она  есть,  а  может, правильней будет сказать,  такой,  какой  она
всегда   представлялась   мне.   Захотелось   притронуться   к   ее
нахоложенным гладко падающим волосам, прижать ее к груди. Но  я  не
мог.  Конечно,  не  мог.  И дело тут не в Сергее,  поверьте.  Когда
задрожал мост, и где-то за спиной в витринное пространство  станции
ворвался  поезд,  это было грубо, так не к месту.  Я  подумал,  что
прогулка  испорчена и что вечер переломило, как картонку,  пополам.
Но  следом внезапно возникло то ощущение широты и той самой, что ни
на  есть  подлинной  жизни, подобное которому  я  испытал,  впервые
прибыв в Нью-Йорк – когда выглянул ночью из окна гостиницы. Это был
черт его знает какой этаж.
   Я  заметил,  что Аня уже давно смотрит на меня. Она тоже  поняла
это.
   –  Задумался? – она достала следующую сигарету и отвернулась.  –
Ты  совсем не куришь? (Я мотнул головой). Амиран тоже, как и ты, не
курил. Давно ты его видел?
   –  Дома  не  принято было курить, – я отвел взгляд  и  продолжил
рассудительно: – Два года назад я ездил работать в Нью  Хэмпшир,  в
летний лагерь Nokomis. Мы встретились. У него жена, машина. У  жены
тоже  машина,  Volvo.  Двое  детей. Две девочки…  Фотографии  я  не
привез. В общем, все в порядке.
   – Ну, и как он?
   – Нормально.
   – Нормально? Не растолстел? – Аня неуклюже рассмеялась.
   –  Нет.  Наоборот!  Он ездит в gym club. Качается.  Красив,  как
бог!
   Аня  улыбнулась и стряхнула пепел в реку. К тому времени  я  уже
хорошо  знал, что так загадочно улыбаться и стряхивать пепел  могут
только женщины.
   –  Пойдем,  что  ли, – я взял ее за локоть. Аня,  выпустив  дым,
показала  в ответ сигарету, как бы говоря: «Дай, сигаретку  докурю,
что   ли».   Я   вновь   почувствовал  превосходство   над   собой.
Превосходство, заставлявшее меня благоговейно замирать  еще  тогда,
десять  лет  назад.  Я  сделал шаг и поцеловал  ее.  Вышло  слишком
почтительно.
   
   Я  лежал в постели и слушал шум воды из ванной. Аня купалась.  Я
пытался  представить  ее  стоящей под  отвесными  парными  струями,
почувствовать  ее  смуглую кожу, узкое, точно  выдолбленная  лодка,
тело   –   она  машинально  оглаживает  себя  руками.   Я   пытался
почувствовать,  как расплываются покато по плечам черные  волосы  –
она  стоит,  лицо  расслабленное,  некрасивое.  Сомкнутые  ресницы.
Укладываясь,  я  специально оставил дверь  в  коридор  приоткрытой,
чтобы  Аня  видела,  что  я не сплю, что у  меня  включено  бра.  Я
вслушивался,  ловя  неочевидные нюансы  –  вот  она,  должно  быть,
отшагнула  в  сторону, и вода с размаху бьет о  дно  ванны,  а  вот
коротко резануло по занавесу… хотя, может, мне это только чудилось.
Я  ждал, когда враз, будто его отсечет рукой, уйдет шипящий гул,  и
его  сменит простой и свободный ток воды, потом еще пять минут  или
десять  –  она,  вероятно, будет изучать  себя  в  зеркале,  нехотя
обтирать  бедра  и  живот большим оранжевым полотенцем,  возьмет  с
полочки  крем,  пластмассовую расческу, и, наконец, ванная  комната
выпустит  ее  из  себя. В коридор вторгнется пар и запах  яблок.  Я
различу  быстрые  шаги,  возле  моей  двери  они  истончатся,  чуть
замешкаются,  и  она неожиданно зайдет ко мне… Я представил  это  с
такой очевидностью, что мне стало нехорошо: Аня стояла на ковре, за
ней  –  оставленные  домашние шлепанцы. Я с  трудом,  с  непонятным
усилием  поднимал  взгляд от ее больших стоп  вверх,  по  голени  к
коленям, к полам атласного халатика. Еще чуть-чуть, и взгляд  снова
падал   к   босым  стопам.  Я  пробовал  мысленно  проделать    это
восхождение несколько раз, но безуспешно. Что-то мешало, не пускало
меня  дальше.  Тогда  я снова вернул Аню под  душ,  а  сам  сел  на
подушку.  Я  стал тупо думать о тех случайностях и закономерностях,
из  которых состоит моя жизнь, вспомнилась поездка к морю:  Амиран,
я, Аня… она была другая, она была ближе, понятней. Или так казалось
мне  уже теперь. Я затаился, вслушиваясь в себя. Под сердцем  будто
вильнула  рыбина, и сердце отозвалось вслед горячо и  порывисто.  Я
ухватился  за  свое  чувство,  и оно потащило  меня  вслед  за  той
мифически  проскользнувшей мимо рыбиной – уверен, это  должна  была
быть камбала, – я потек переливчатым прозрачным потоком за ней, мне
снова шестнадцать, Лазаревское… Амиран вернулся с Аней из дискотеки
и  тут  же  ушел куда-то вместе с однокурсниками. Я лежу  на  своей
койке,   металлической,  с  продавленной   сеткой,   укрывшись   до
подбородка  зеленоватым  хлопчатобумажным покрывалом.  Аня  ушла  в
душевую, что находится  во дворе. Я слушаю душ, я чего-то жду. Где-
то  за высокими квадратами окон – ночное море. Где-то мой брат идет
по  улицам чужого приморского городка, один среди своих друзей, они
безлики, я ощущаю только их надежное и молчаливое присутствие, и по
тому,  как горят его глаза, как напряжена грудь, я знаю – он  вожак
стаи, я горжусь им. Они идут все быстрей, движения все резче, я уже
догадываюсь,  зачем  это все, и оттого цепенею,  ладони  и  подошвы
противно потеют… И тут же другой кадр. В комнату заходит Аня –  она
в  ночной  рубахе до пят, волосы не просушены – и присаживается  ко
мне  на  кровать, я жмусь к стенке. Аня выдвигает ящик  тумбочки  и
достает  толстую  книгу.  Я не удивлен, я  знаю,  что  это  Библия,
вспоминается,  что  хозяин – набожный человек и, вероятно,  оставил
Библию  в тумбочке для нас. Аня, не стесняясь, словно так и  должно
быть, устраивается рядом, укрывает колени покрывалом. От нее пахнет
яблоком,  мытым  телом  и  еще тепло и шершаво  ситцем.  Наши  ноги
встречаются  под одеялом, и я не убираю. Аня невесомым,  как  пыль,
голосом  читает, я, притихнув, слушаю: «Все реки текут в  море,  но
море   не   переполняется…»  Экклезиаст  раскачивается  надо   мной
метафорическим  морским  якорем.  «Что было,  то  и  будет,  и  что
творилось, то и будет твориться…» Я успеваю подумать, что Сергей не
стал бы сердиться на нас с Аней. Он ведь все понимает, он мой друг.
Я  жмусь  плотней  к боку, голос звучит все выше  и  бессвязней,  я
обнимаю  Анечку, ее сосцы болезненно упираются в грудь, это мешает,
давит,  это  мучает  меня… А голос все говорит  непонятные  круглые
слова,   они  ажурно  накладываются  один  поверх  другого,   голос
существует уже сам по себе, он становится отдельным существом и  не
имеет больше никакого отношения ни ко мне, ни к женщине, которой  я
обладаю… Я так и заснул с невыключенным бра.
   На следующий день я уехал.
   Под  утро  мне  действительно снилось море,  я  стоял  в  полосе
прибоя  в рыжих ботинках на толстой рифленой подошве. Пенная теплая
волна  докатывалась до них и, едва лизнув, сходила в рыхлый  песок,
потом  снова  набегала и каждый раз, внезапно теряя живость,  опять
исчезала  подо мной. Это повторялось снова и снова, и я в  ожидании
нового  наплыва  все никак не мог оторвать взгляда от  своих  рыжих
ботинок с тонким, точно плесень, налетом песка на черной резине.
   
   Я  собрал сумку и, не разбудив Аню, вышел, плотно вжав за  собой
дверь.  Вкрадчиво  щелкнула  «собачка».  Не  дождавшись  лифта,   я
спустился  лестничным  пролетом. Уже внизу, на  улице  позвонил  по
мобильному  своей  питерской приятельнице  и  затем  отправился  на
вокзал: я ехал в привычный мне Питер. На кухонном столе оставил Ане
извинительную записку, что, дескать, позвонили насчет работы и надо
срочно  отбыть из Москвы, «…будить не решился. За все, за все  тебе
спасибо,  огромный привет Сереге. Как разберусь с делами,  позвоню.
Я».
   Когда  я  уже стоял на вокзале, косо и резко задул ветер,  будто
кто-то  дернул  белый тюль занавесок. Я вспомнил, как  накануне  по
радио  обещали  снег  и общее похолодание. А может,  я  это  только
выдумал.  Иногда  я  не  могу  отличить  свои  мгновенно  возникшие
представления  от  воспоминаний. В любом случае  осень  выдалась  в
Москве удивительно теплая, сырая и долгая. Так что давно пора  было
начаться  холодам.  Аня  говорила, что в предыдущем  году  к  этому
времени уже месяц, как лежал снег.
   
   
   *  *  * 
   Теперь,  спустя  время, я сижу и перебираю школьные  фотографии,
который  всегда вожу с собой из города в город. В белом подписанном
овале,  среди  двадцати шести точно таких же, размещенных  точно  в
бумажной  клетке  для  яиц  –  четырнадцатилетний  Сережа  Карасев,
глядящий  исподлобья  мальчик. Когда-то мой  друг.  А  вот  он  уже
старше. И вместо лица его – провал.
   Откидываюсь  на спинку дивана. Закрываю глаза. Теплый  подземный
ветерок  обдает  мое  лицо, я опять стою посреди  гудящей  нутряным
гулом   станции  метрополитена.  За  спиной  взвинченными   тетками
сшибаются  дверцы  синих  вагонов – я  снова  в  Москве  двухлетней
давности, я взваливаю на себя огромную спортивную сумку, поднимаюсь
в  сплошном  молчаливом  потоке  по широким  и  мертвым  лестничным
маршам.  Людские  головы  вокруг  меня  зыбью  раскачиваются  влево
вправо,  вправо  влево. Сотни, тысячи затылков. И я  полуобморочно,
будто зубами, цепляюсь за цифры: 209, хлоп, 209, хлоп, 209… Я знаю,
я  наберу  код,  и в домофоне поверх шипящего фона возникнет  голос
Ани:  «Кто там»? Но пока я иду, зажатый в толпе возможно уже  давно
несуществующих  людей: без рук, без ног и туловища,  только  голова
раскачивается  в  такт  – 209, хлоп, 209. Я  все  еще  держу  глаза
закрытыми, в руках – школьная фотография, и я все иду, я…
   6.11.2004
К содержанию || На главную страницу