Алексей СОКОЛОВ

СПАСТИ АХАЛТЕКИНЦЕВ!

   
   Всю  свою  сознательную жизнь я старался быть законопослушным
гражданином.
   По  крупному,  конечно;  проезд без билета  или  появление  в
общественном месте навеселе тут не в счет. И все же, совесть моя
не  белоснежна.  Каюсь.  Минимум два  серьезных  греха  супротив
закона на ней имеются.
   Я дважды нарушил Государственную Границу.
   
   Первый  случай остался в памяти яркими, но весьма отрывочными
фрагментами.  Мы  ехали тогда на Памир, с  остановкой  у  добрых
таджикских   друзей.   Где   чаепитие   перешло   в   дегустацию
замечательного  темно-гранатового  десертного  «Орзу»,  что   на
таджикском означает «Мечта», потом – напитков, привезенных  нами
с  собой,  а потом еще и недоделанной домашней бузы1,
потому  что  все  остальное иссякло, а темы для  разговоров  еще
остались.
   Осознал  я себя (вот оно, яркое, но отрывочное!) рано  утром,
стоящим  посреди  гула  и тряски, в чреве  вертолета.  Я  стоял,
вцепившись в леера для навески парашютных карабинов, а  вертолет
летел  среди  гор, куда-то вверх и к солнцу, над ущельем.  Рядом
лежал   мой  рюкзак.  Каска,  веревка,  ледоруб.  Вдоль   бортов
разложились  кучками  ребята из нашей группы:  кто  спящий,  кто
страдающий спозаранку. Внизу проносилась титаническими  изгибами
река  –  бешеная  и полноводная, как все горные реки  по  весне.
Правильно,  с  вертолетчиками  наши  друзья  договаривались  еще
накануне. Заброска!
   Созерцание  горных массивов и отрогов, убеленных  ледниковыми
сединами,  обычно очень способствует просветлению мысли.  Весьма
настраивает  на лад возвышенный и даже, отчасти, философический.
Однако  же,   по  мере  просветления, на  самой  грани  сознания
возникло  и  стало мерцать надоедливо темное пятнышко не-вполне-
понятного.  Мерцало,  не  уходило, досадовало.  Извивался  некий
червячок,  вредонос  общему  благолепию.  Точил,  точил…   Потом
согнулся  знаком  вопроса,  и  я  смог-таки  сформулировать  тот
диссонанс, что омрачал окружающее вертолет величие.
   Река.
   Вертолет летел, как по струнке, а река изгибалась и резвилась
под ним, забегая вправо-влево.
   Вот  ее  слепящий  солнцем изгиб ушел за правый  борт  из-под
нашего  днища,  обогнул  очередной отрог  и  устремился  налево,
изумрудно-желтоватый  в  тени и сребропенный  на  скалах-зубцах.
Прошел  под  нами  и  уплыл изрядно левее. Я  пытался  вспомнить
географию  района  и  не понимал, чему лучше  не  верить:  своей
памяти или своим глазам?
   Пилоты  давно  уже  включили  автопилот  и  играли  теперь  в
шахматы,  установив  досочку  на  планшете  между  креслами.   Я
потащился  к  ним,  подвисая  на леерах.  Орать  пришлось  очень
громко,  поскольку лигатуры у меня не было, а  они-то  сидели  в
наушниках:
   – Мужики, а что это за река?!!
   – …Пяндж!!! – меланхолически проорал в ответ командир, двигая
ладью.
   Река  виднелась  в  блистерах далеко слева от  нашей  машины;
репитер  гирокомпаса  покачивался у курса  «Запад-Северо-Запад».
Зеленые кущи по берегам внизу нехорошо шевелились.
   – Мужики, так мы что – в Афганистане?!!
   Командир  просто кивнул, размышляя над полученным только  что
шахом.
   –     …А     «Стингер»    оттуда    не    прилетит?!!     Или
«Стрела»2 ?!!
   –  Не  прилетит, скорее всего!!! – довольно прокричал  второй
пилот,  завершая  безжалостный мат командиру, –  Мы  всегда  тут
напрямки летаем!!! И они тоже!!! Друг друга не трогаем!!!
   Командир почему-то обиженно покосился на меня и отвернулся от
доски.
   
   …Так  я  нарушил государственную границу впервые. Второй  раз
все  произошло это уже в здравом уме и твердой памяти, по  своей
воле, хотя и по-прежнему без злого умысла.
   Случилось  это  в  год, когда Всесоюзный  Спасательный  Центр
решительно вознамерился сохранить для Мира породу  ахалтекинских
скакунов. Ни мало, ни много.
   
   А было так.
   
     В 1989 году, предвестнике разгульных 90-х, призвали меня на
работу  в  новоявленный  Всесоюзный  Спасательный  Центр   Союза
Обществ  Красного  Креста  и Красного же  Полумесяца  Советского
Союза  (недурно звучит, правда?). Как значилось на роскошной  (и
очень полезной по жизни, кстати) красной книжечке-удостоверении,
«ВСЦ  СОКК  и  КП СССР». Этого последнего «КП СССР» чиновники  и
иные должностные лица, выросшие под крылом «ума, чести и совести
нашей  эпохи»  рефлекторно опасались и в подробности,  в  случае
чего, не лезли.
   …После  жутких  катастроф  в Армении  и  Азербайджане,  когда
выяснилось, что землетрясения в Советском Союзе все же  есть,  а
вот  спасательной службы – никакой нет (конечно, нет!  Да  и  от
чего  было бы спасать? Что вы?! В СССР всегда все спокойно!  Это
вам  не  империалистический Запад…),  начались стихийные попытки
граждан самостоятельно создать хоть что-то работоспособное. Стал
такой попыткой и ВСЦ.
   Располагался  «Всесоюзный  Центр» в  особняке,  брошенном  на
разграбление и расселенном, на нескольких самозахваченных этажах
аварийного бомжатника (чтобы не платить никому аренды).
   Состоял Центр из двух основных групп:
   1.   Пылающей   энтузиазмом  оравы   туристов,   альпинистов,
спелеологов, дайверов (пардон, пловцов-подводников.  «Дайвер»  –
это  появилось позже, и не из ДОСААФа, где все тогдашние  пловцы
получали    подготовку),   которые   считали,   что    собрались
организовывать самую первую и Самую Лучшую В Стране Спасательную
Службу.
   2.   И   горстки расторопных парней, возглавивших оную ораву.
Которые  считали,  что на этом можно просто неплохо  заработать.
Или  приподняться на халяву. Или получить еще какой  профит.  Во
времена,   когда   к  любой  дельной  идее   тут   же   пиявками
подсасывались  деляги, а торговля, воровство и  заработок  имели
границы, зыбкие до исчезновения – нормальное дело!
   …У горисполкома выпросили несколько машинок-шассиков, которые
вскоре  украли  еще  более  расторопные  ребята.  У  Гражданской
обороны   города  –  обещание  помогать,  «если  что».  Зарплата
сотрудникам  выплачивалась раз от раза и не щедро,  в  последний
год  не выплачивалась принципиально. В самые голодные дни ходили
есть  к  кришнаитам за копеечки, или покупали дешевейшую мацу  в
близрасположенной синагоге.
   На  верхнем этаже энергично делались дела, на нижнем варились
вяло  в  собственном  соку  будущие спасатели,  уже  полузабытые
верхним этажом.
   Тем  не  менее,  просуществовал ВСЦ (по  меркам  эпохи  фирм-
однодневок,  конечно)  довольно долго.  И  кое-что  удалось-таки
сделать.  Среди  прочего – наладить, пусть криво-косо,  взаимную
подготовку   (самостийную)  спасателей   по   неким   программам
(доморощенным).
   Помимо  прочего, например, большинство участников «Спасотряда
№1   ВСЦ  СССР»  научилось,  худо-бедно,  ездить  верхом.  Вдруг
пригодится?
   Многим  нравилось. Особые же энтузиасты этого дела  дважды  в
неделю   ездили  в  Петергоф,  где  в  дальнем  конце  дворцовой
территории, прямо в ограду, было встроено здание старой конюшни.
Властвовали  там  сам  Владимир  Соломонович  Хиенкин  с   женой
Ириной3; люди, уже тогда авторитетные в  конном  мире
Питера, да и за пределами.
   Соломоныч, Соломоныч...
   Загорелый,  сухой  и  коренастый, усы  щеточкой.  Чтобы  быть
постоянно  в  форме,  сплел  себе из ковровых  стальных  колечек
кольчугу, которую каждый день носил под одеждой. Он был  суровый
наставник, умеющий учить по-настоящему: через месяц мы уже могли
подниматься  в седло без стремян, а то и работать верхом  вообще
без  седла; через три месяца – сойти с коня и подняться  обратно
на  галопе;   через полгода – поднять на скаку с земли брошенную
куртку.
   Мы   выгребали  стойла,  чистили  коней,  расчищали-подрезали
копыта  и  толпой  бегали в местный хлебный  магазин  за  черным
хлебом грубого помола, поскольку в одни руки много не давали. Мы
почти  научились  понимать  наших скакунов-работяг,  полукровок-
тяжеловесов,  и  полюбили их к тому времени,  как  только  можно
любить надежного и верного друга весом центнеров пять-шесть. И с
ними всех лошадей вообще, конечно. В принципе.
   Вообразите  же  наши  чувства,  когда  весной  1991  года  по
центральному телевидению проходит такой вот сюжетец.
   
   Крупный  план. Ворота и вывеска над ними, где сквозь ржавчину
читается  «Комсомол».  На фоне ворот – разгневанный  туркменский
журналист  с  микрофоном, отчаянье и слезы в обличающем  голосе:
«…Старейший конезавод Туркменистана, известный на всю  страну  и
во   всем  мире,  занимавшийся  племенным  разведением  скакунов
ахалтекинской  породы… Брошен на произвол  судьбы…  Безо  всякой
государственной помощи…  На пороге краха… Равнодушие и  подлость
властей…   Банкротство…   Увольнение  опытнейших   специалистов,
оставшихся    без   заработка…   Кони…   Гордость   Туркмен-ской
республики,  уникальные свойства породы… Голодают… Во  избежание
дальнейших мучений и голодной смерти животных… Принято  решение…
Путем   перегона   НА   МЯСОКОМБИНАТ,  что   позволит   частично
рассчитаться с долгами…»
   И – апофеоз.
   Снова   крупный  план.  Огромный  щит  «Больше  мяса  стране!
Мясокомбинат  …ий»,  на  фоне которого  ахалтекинцев,  красавцев
пустыни  и  мечту  аравийских султанов, ведут унылой  чередой  в
направлении, которое указывает стрелка на щите…
   Ахалтекинцев  – на мясо?!.. Такого… Такого не бывало  с  1956
года!
   
   Вселенная содрогнулась.
   – Да… Как же так?! – потрясенно развел руками Соломоныч.
   Энтузиасты-конники ВСЦ взбурлили.
   Прихватив  с  собою Соломоныча, с нижнего  этажа  на  верхний
вломилась   делегация  просителей.  Предложение  простое:   если
«ахалов»  гонят  на  мясо,  мы  можем  СПАСТИ  породу,  хотя  бы
частично, купив у завода этих коней по цене мяса. И увезя их  из
страшного,  родства и истории не помнящего Туркменистана.  Пусть
даже  заплатим  несколько  дороже, чем местный  мясокомбинат.  А
поселим у Соломоныча, и еще где договоримся. Логично? Дай денег,
директор!   Мир  потом  спасибо  скажет!  Прославим   Всесоюзный
Спасательный!
   Руководство  было  занято.  Оно  обсуждало  какой-то  гешефт.
Поэтому  выслушало  вполуха,  кивнуло,  отмахнулось  и  выделило
несусветную по тем временам сумму («Двадцать две» –  замирая  от
собственного нахальства, шепнул Соломоныч) в двадцать две тысячи
рублей,  просто достав их из сейфа. Совсем и не пустого,  как  с
изумлением  заметили  горемыки-спасатели.  Просили  бы  сорок  –
наверное, дали бы и сорок.
   Но ахалтекинцы были уже почти спасены, а это главное.
   Первыми  в  Ашхабад  (тогда  еще  именно  АшХабаД)  вылетели,
готовить  плацдарм, Соломоныч с Ириной. Следом – я,  назначенный
от  Центра  куратором  хода спасработ,  да  еще  две  девицы  из
петергофской конюшни, в помощь Соломонычу.
   
   Предутренний Ашхабад пах сиренью, жасмином, горячим с  вечера
асфальтом  и  пловом,  который  в огромных  казанах  готовят  на
утреннюю трапезу еще затемно.
   Соломоныч встретил нас в некотором раздрае.
   
   …Журналюга   тот  оказался  мерзавцем,  лгуном   и   паскудой
распоследним.
   Все  ведь  до  обидного  просто:  на  развилке  дорог,  возле
конезавода    «Комсомол»,    стоит    щит-указатель    соседнего
мясокомбината. Каждое утро коней с конезавода выводят на выгул в
поля,  аккурат мимо этого щита. Журналюга же, шайтан, сын свиньи
и  шакала  (чтобы  ему  гурии на том свете не  досталось,  когда
помрет!), это увидел, оценил кадр, сопоставил с тогдашней жаждой
чернухи,  прикинул  рост  собственной  популярности,  заснял,  а
остальное просто наболтал отсебятиной. Ветер носит…
   Какое там «мясо»?! Туркмены об ахалтекинцах без слез говорить
не могут. Слез гордости, конечно. Лелеют паче собственных детей.
И скорее костьми от голода лягут, чем сведут, за здорово живешь,
на  живодерню  даже  простецкую рабочую  лошадку-ахалтекинку.  У
многих  туркменов  веками не было вообще ничего,  кроме  рваного
халата и отменного ахалтекинца – красы, гордости и смысла жизни.
   Рассказывают: картомоны (разбойники) увели как-то жеребца.  А
через  пару  недель  привели обратно,  к  хозяину.  Гордый  конь
отказывался в неволе от воды и корма, и разбойники пожалели его.
Даже разбойники!
   
   Планы по спасению породы заболтали в воздухе ножками, потеряв
опору.
   
   Но…  Раз  уж  мы  здесь…  Раз  уж деньги…  Тогда  так:  купим
несколько  жеребцов  прямо  на  заводе,  договоримся.  Несколько
кобылок  на  развод…  Первые в Питере ахалтекинцы  –  не  шутка!
Центру уважение, Соломонычу почет, спасатели Центра в обучение к
нему – без очереди и почти даром.
   Соломоныч  устраивал  на  конезаводе сабантуи  руководству  и
работникам, договаривался. Один Бог знает, сколько  он  к  нашим
двадцати двум догнал своих, кровных.
   Завод,   ипподром,   какие-то  частные  конюшни,   переговоры
полушепотом,  гостиница  для  отрывочного  сна  на  пересушенных
простынях,  снова  завод… Делать дела на  востоке  и  просто,  и
непросто.  Выклянчить  вагоны, которые  еще  надо  переделать  в
коневозки – сабантуй. Уговорить, чтобы поставили в расписание на
перевоз через Каспий (паромом в Дагестан, и дальше уже домой  по
России),  а  не по большому пустынному пути Каракум –  Кызылкум,
мимо  Арала – сабантуй. Да еще сено, зерно, медикаменты,  брусья
для стойл в вагонах, недоуздки, чомбуры… Мы все были в мыле, как
рабочие  лошадки к вечеру. Соломоныч высох еще больше за  такими
трудами.
   Труды того стоили.
   …Хилвар,  изабеллово-темную масть которого трудно было  сразу
определить    под   золотом,   обильно   струящимся    по    его
шкуре4   в солнечных лучах; самый  возрастной,  но  и
самый  породистый  среди  самых породистых.  Огромный,  могучий,
огненно-рыжий, утёс-глыба Гала, холка которого гребнем  высилась
в  метре  семидесяти  от земли. Некрупный, молодой,  но  безумно
стремительный  Гохриман (угольная чернь с золотом  и  серебром).
Три  роскошных  красавца-жеребца и к ним –  дюжина  кобылок  для
племенной работы, а одна даже уже и беременная.
   Всев  к  ним  в  седло, сразу понимаешь, что такое  настоящий
ахалтекинец. Наших лошадок заставляешь подняться хотя бы в рысь;
ахалтекинца, напротив, серьезным усилием сдерживаешь,  чтобы  он
хотя бы на рысь опустился с любимого галопа. Рысь, кстати, у них
оказалась  неприятная: тряская и враскачку. Но когда  перешел  в
галоп  – наступает блаженство. Конь летит ровно, хоть чай пей  у
него  на  спине.  Эти красавцы, они и созданы для  галопа.  Кони
царей, падишахов и пустынных контрабандистов.
   
   Близился  час  отъезда;  мы  готовились  и  вкушали   попутно
восточной экзотики.
   Потряс  воображение Джигулдык, огромный базар в  окрестностях
Ашхабада. Просто  часть пустыни, устланная текинскими коврами  и
утыканная разномастными навесами. А на них и под ними… Казаны  и
узкогорлые  лебединоклювые  кувшины,  кривые  ножи   в   ножнах,
отделанных эмалью и мглистыми туркменскими сердоликами,  посуда,
обереги,  железная  утварь,  упряжь  (нередко  антикварная!)   и
отдельно  бронзовые бляхи для нее – начищенные до  блеска,  века
так   X-XI  по  виду;  халаты,  хурджины,  тельпеки,  кнуты   из
сыромятной  кожи  и  плети,  зеленый чай  на  ковре  чайханщика…
Текинские ковры ручной работы, конечно, оказались не по карману;
но  вот  парусиновые  сапоги на гладкой чепрачной  подошве,  для
верховой  езды по жаре, но вот лохматые шапки-тельпеки  –  надо,
надо!!..  Врезалась в память и сама дорога на Джигулдык:  ровное
шоссе сквозь каракумские барханы. Черный от жары асфальт,  а  на
нем – ни песчинки. Как?!
   Сколачивали  в  вагонах  стойла  (отдельные  в  первом,   для
жеребцов,  пару общих во втором вагоне – для кобыл).  На  уровне
груди  в стойлах жеребцов наладили брусья, чтобы они не пытались
выйти, примерно на метровой с лишним высоте (Гохриманчик,  когда
завели  внутрь и закрыли брус, занервничал и перепрыгнул его.  С
места).
   Ночью  к  нам  в вагон залез местный воришка и  покрал  много
чего,  по мелочи, включая документы («Что, и паспорта?! Ууу,  ш-
шакал»,  – откомментировал вяло-привычно толстый капитан милиции
в  линейном  отделении). Похоже, воришку капитан знал прекрасно,
потому  что  документы  подкинули  обходчикам,  на  пути,  через
четверть часа.
   
   …И настал момент.
   Кони  и лошади заведены, стойла закрыты, сено завалено, зерно
засыпано, вода залита в шеренги сорокалитровых бидонов. Мы сидим
в  двух своих вагонах, уже пристыкованные к длинному составу,  и
гадаем,  утирая пот под раскаленными железными крышами:  направо
двинемся, или налево? Если налево – к Каспию. Если направо  –  в
пустыни. Ни «да», ни «нет» ведь никто окончательно и не  сказал.
Так, туманные обещания.
   Толкануло. Еще раз. И двинулись направо. В пустыни, навстречу
великому   Каракумскому   каналу  и   остаткам   недопересохшего
Аральского моря. Видимо, бедноват показался сабантуй кому-то  из
железнодорожного начальства. А может, просто забыли… Азия-с!
   
   Нет  более  страшного  и беспощадного  места  на  земле,  чем
пустыни. Море милосерднее: смерть от утопления наступает быстро.
   Жара сверху от солнца, жара снизу от песка. Посередине пекло.
При попытке высунуться на ходу в откаченную настежь дверь вагона
вместо  освежающего встречного ветра получаешь  словно  удар  по
голове  мешком раскаленного песка. Звон в ушах, темные  пятна  в
глазах  и  гул под черепом. Медицинский термометр в  аптечке,  в
самом холодном углу, зашкалил сразу и больше не ожил никогда.
   Поезд   едет   грузовой  скоростью  по  одноколейному   пути,
простаивая  подолгу  на  каждом разъезде,  перепуская  встречные
(все) и попутные (пассажирские).
   Каракумский  канал  (некоторое  время  шли  параллельно  ему)
грандиозен;  вода  желтая и совершенно непрозрачная.  Но  влагой
повеяло.
   Арал  видели  недолго и очень издали, сплющенной сине-лиловой
линзой на горизонте.
   Остальной  путь  – барханы, от охряно-желтых до  блекло-алых,
болезненно-белесые пятна такыров, саксауловые кущи,  биюргунник.
Песок,   песок,  песок.  Птиц  не  слышно,  животных  не  видно.
Единственный  раз  заметили небольшое стадо  сайгаков:  песочно-
рыжий табунок среди багряных барханов.
   Распорядок  дня  сразу  стал размерен и  однообразен,  как  у
дехканина,   разбирающего  каменистое  поле.  Утром   спозаранку
поднялся,  залез с ногами на спину азиатски-невозмутимого  Гала,
откинул  люки  в  крыше для вентиляции. Спустился,  залил  коням
воды.  Угостил  сухариком или сахарком,  втайне  от  Соломоныча,
прошелся  скребочком  и щеткой по шкурам. Попробовал  что-нибудь
съесть, потаращился на проплывающие в дверном проеме саксаулы  и
на  прыжки  перекати-поля к зыбкому горизонту.  Если  разъезд  –
вылез,  размял  ноги  вдоль поезда, недолго  и  бдительно  (Nota
Bene5: отстал от поезда – умер). Часам к десяти  утра
(солнышко  поднялось  уже  на  ладонь  от  горизонта,  налившись
яростным жаром) улегся на доски пола в позу морской звезды  и  –
терпишь,  терпишь,  просто терпишь, часов до  семнадцати,  когда
жара начинает слегка ослабевать. Заснул – очень повезло (вообще-
то, спать в такую жару невозможно), читать – тяжело, да и нечего
почти, да и недолго получается, до вскипания мозгов.
   На  редких  полустанках-станциях надо еще успеть добежать  до
источника   воды  (любого)  с  бидонами,  наполнить,  отволочить
обратно  в  вагон. Дюжина бидонов на два вагона, почти  полтонны
воды.
   Полтонны.  Когда въехали в Узбекистан (вспомните  год!  Самое
как  раз  нежное отношение к русским в национальных окраинах)  и
остановились  на  сортировке,  не  доезжая  какой-то   захудалой
станции,    первый    вопрос   местным    (флегматично    жующим
насвай6  в тени полосатого парусинового навеса):
   – Где вода?
   – Нету.
   – Как «нету»?!
   – Нету. Там, далеко, на станция.
   Станция  темнеет в начинающихся сумерках, километрах  в  двух
дальше.
   – Так что же делать? Помогите как-нибудь, а? Кони…
   –  Не  знаю.  Как  помогать? Возить надо. Мотоцикла  есть,  с
коляской, три бидона возьмем за один раз… Три рубля.
   – Сколько?!!!
   Сапоги парусиновые на Джигулдыке обошлись в десятку.
   –  Три  рубля. Уч сом. Учталик7. Не хочешь  –  сам
носи.
   Соломоныч  подумал, плюнул, мы побежали за бидонами.  Рейс  –
зеленая  бумажка.  Несвежая  вода из гидранта,  торчащего  прямо
сквозь  щебенку  между  путями.  Хозяин  мотоцикла  помогать  не
стремится,  да  и  ездит  с азиатской неторопливостью.  Темнеет.
Встречный проехал, на нашем светофоре ждем с замирающим  сердцем
зеленого. Четвертый рейс.
   Зеленый  зажегся, как только последний бидон втащили  внутрь.
Еле управились…
   Тронулись  – и остановились. У того самого крана.  Мимо  едет
наш  мотоциклист,  радостно  хохоча и  потрясая  веером  зеленых
«учталиков».  На  краю  платформы  сидят  молодые  узбеки,  тоже
радуются  ловко  обманутым русским, хохочут и орут  что-то  явно
оскорбительное, судя по жестам. Даже и обматерить их  толком  не
смогли:  не  успели отдышаться. Чтоб им сабантуй  поперек  горла
встал. Экзотика!
   …Россия   встретила  прохладой  и  дождиком.  Люди  воспряли.
Пустынные скакуны, превосходно перенесшие весь путь, поникли.
   Петергофская конюшня, перестроенная внутри для такого табуна,
стала   тесна.  Жеребенок  родился  вскоре  после  переезда.   К
питерской  зиме  нежная  и  гладкая  отроду  шкура  ахалтекинцев
покрылась отчетливым шерстистым пушком.
   Тем    и   закончилась   героическая   эпопея   по   спасению
ахалтекинской породы для Человечества.
   
   Ах, да – про второе нарушение границы.
   …На   дворе  конезавода  «Комсомол»  раннее  утро,  яркое   и
сдержанно-теплое.  Кони  готовятся к  выводу  в  поля.  Уздечки,
вальтрапы, седла, подпруги. По местному обычаю садимся  в  седла
еще  в  конюшне.  Мне достается великан Гала.  Боюсь  оконфузить
своего учителя перед местными: в седло такого здоровенного  коня
еще  ни  разу  не  запрыгивал без стремян. Но –  удалось,  конюх
одобрительно цокает.
   Построились  во  дворе, трогаем, едем чередой мимо  огромного
щита-указателя  соседнего  мясокомбината,  прямо  по   указующей
стрелке.
   «Больше мяса стране!»…
   Несвирепое пока солнышко, кристальный блекло-голубой воздух с
горчинкой  полыни,  кузнечики  в чахлой  траве,  парный  росчерк
соколов  в  небе, колючки, редкие змеи на обочинах.  На  юг,  по
пыльным  дорогам,  полям, барханчикам  и снова  пыльным  дорогам
предгорий  Копетдага (начинающегося западнее,  к  Ирану),  через
немалое  время подъезжаем к немощной мутной речке, почти  ручью,
за которой увалы предгорий становятся чуть выше.
   Каменный мостик через реку, заброшенная бетонная будка  перед
ним.
   – К моим родичам заедем, – улыбается на ходу проводник из-под
косматого  тельпека, – скоро уже. Я обещал  им  денег  привезти,
отдохнем,  чаю попьем! Жаль, барана не будет, бараны на  дальних
выпасах сейчас, не успеют привезти до вечера.
   – Слушай, а тут же граница где-то рядом? Тут не строго?
   –  Граница? – удивляется проводник, поправляет тельпек (плеть
свисает с запястья) и тычет пальцем в землю, прямо перед  мордой
своего  вороного-золотого, – вот граница. Где мост  через  реку,
граница… Да все в порядке, не бойся: они к нам пасти скот гоняют
все время, мы к ним… У меня родственники вон там, и вот там еще…
Много. У всех наших там родственники. Здесь спокойно!
   Не  останавливаясь, вслед за нашим проводником пролетаем мост
и  сворачиваем  на какие-то тропы вверх, меж холмов.  Кони  идут
ровным  мощным галопом, не чувствуя подъема, радуясь полету.  Мы
едем по афганской земле. Афганский ветер свистит в наших ушах.
   Так я нарушил государственную границу СССР во второй раз.
   
   …Александр Великий не признавал границ.
   Он шел во главе огромных армий на юг где-то там же, по тем же
самым  предгорьям, по которым скакали и мы; и  ехал  он  уже  на
своем    новом   ниссийском   коне,   белоснежном   с   серебром
(sic!8), Буцефале.
   А взял Македонский этого коня, который потряс-приворожил Царя
Полумира  на  всю оставшуюся жизнь, в поверженной Нисе,  столице
разбитого и покоренного им Парфянского царства.
   Ниса – это там же.
   Совсем недалеко. Когда мы проезжали мост, ее руины оставались
всего в десятке-полутора километрах за нашими спинами.
   
   Пустяк для всадника на ахалтекинце.
   Санкт-Петербург,
   март 2013 г.
   
   
   1     Традиционный    среднеазиатский     напиток,
слабоалкогольная брага (здесь и далее – прим. автора).
   2  Переносные зенитно-ракетные  комплексы  (ПЗРК).
«Стингеры»  через посредников поставлялись афганским  моджахедам
из США; советские «Стрелы» же были, в основном, трофейные.
   3 Земля пухом этим славным людям, которые серьезно
изменили мою жизнь. Молюсь за их души.
   4  Золотой, золотой с серебряным,  или  серебряный
отлив,  характерный для ахалтекинцев. В солнечный день в пустыне
конь издали смотрится золотым пятнышком.
   5 Особое внимание (лат.).
   6 Род традиционного азиатского легкого наркотика.
   7 Три рубля. Трешка. (узб.)
   8 Именно так! (лат.)
К содержанию || На главную страницу