Всю свою сознательную жизнь я старался быть законопослушным гражданином.
По крупному, конечно; проезд без билета или появление в общественном месте навеселе тут не в счет. И все же, совесть моя не белоснежна. Каюсь. Минимум два серьезных греха супротив закона на ней имеются.
Я дважды нарушил Государственную Границу.
Первый случай остался в памяти яркими, но весьма отрывочными фрагментами. Мы ехали тогда на Памир, с остановкой у добрых таджикских друзей. Где чаепитие перешло в дегустацию замечательного темно-гранатового десертного «Орзу», что на таджикском означает «Мечта», потом – напитков, привезенных нами с собой, а потом еще и недоделанной домашней бузы1, потому что все остальное иссякло, а темы для разговоров еще остались.
Осознал я себя (вот оно, яркое, но отрывочное!) рано утром, стоящим посреди гула и тряски, в чреве вертолета. Я стоял, вцепившись в леера для навески парашютных карабинов, а вертолет летел среди гор, куда-то вверх и к солнцу, над ущельем. Рядом лежал мой рюкзак. Каска, веревка, ледоруб. Вдоль бортов разложились кучками ребята из нашей группы: кто спящий, кто страдающий спозаранку. Внизу проносилась титаническими изгибами река – бешеная и полноводная, как все горные реки по весне. Правильно, с вертолетчиками наши друзья договаривались еще накануне. Заброска!
Созерцание горных массивов и отрогов, убеленных ледниковыми сединами, обычно очень способствует просветлению мысли. Весьма настраивает на лад возвышенный и даже, отчасти, философический. Однако же, по мере просветления, на самой грани сознания возникло и стало мерцать надоедливо темное пятнышко не-вполне-понятного. Мерцало, не уходило, досадовало. Извивался некий червячок, вредонос общему благолепию. Точил, точил… Потом согнулся знаком вопроса, и я смог-таки сформулировать тот диссонанс, что омрачал окружающее вертолет величие.
Река.
Вертолет летел, как по струнке, а река изгибалась и резвилась под ним, забегая вправо-влево.
Вот ее слепящий солнцем изгиб ушел за правый борт из-под нашего днища, обогнул очередной отрог и устремился налево, изумрудно-желтоватый в тени и сребропенный на скалах-зубцах. Прошел под нами и уплыл изрядно левее. Я пытался вспомнить географию района и не понимал, чему лучше не верить: своей памяти или своим глазам?
Пилоты давно уже включили автопилот и играли теперь в шахматы, установив досочку на планшете между креслами. Я потащился к ним, подвисая на леерах. Орать пришлось очень громко, поскольку лигатуры у меня не было, а они-то сидели в наушниках:
– Мужики, а что это за река?!!
– …Пяндж!!! – меланхолически проорал в ответ командир, двигая ладью.
Река виднелась в блистерах далеко слева от нашей машины; репитер гирокомпаса покачивался у курса «Запад-Северо-Запад». Зеленые кущи по берегам внизу нехорошо шевелились.
– Мужики, так мы что – в Афганистане?!!
Командир просто кивнул, размышляя над полученным только что шахом.
– …А «Стингер» оттуда не прилетит?!! Или «Стрела»2 ?!!
– Не прилетит, скорее всего!!! – довольно прокричал второй пилот, завершая безжалостный мат командиру, – Мы всегда тут напрямки летаем!!! И они тоже!!! Друг друга не трогаем!!!
Командир почему-то обиженно покосился на меня и отвернулся от доски.
…Так я нарушил государственную границу впервые. Второй раз все произошло это уже в здравом уме и твердой памяти, по своей воле, хотя и по-прежнему без злого умысла.
Случилось это в год, когда Всесоюзный Спасательный Центр решительно вознамерился сохранить для Мира породу ахалтекинских скакунов. Ни мало, ни много.
А было