Борис БЕРЛИН

АБСОЛЮТНЫЙ СЛУХ

 
                               РАССКАЗ
                                 

   MODERATO NON TROPPO*

   –  не  думал,  что  у тебя такая нежная и тонкая  шея…  И  такая
хрупкая.
   –  Но ведь ты видишь меня уже почти два с половиной года и почти
каждый  день,  на  репетициях, на концертах, и только  вот  сейчас,
именно сейчас – вдруг…
   –  Совсем  нет.  Настолько,  что ты  не  поверишь.  Может,  и  к
лучшему, что не поверишь. А репетиции – это музыка. Вечная музыка.
   – А почему же к лучшему? Скажи…
   –  Ну, почему… Раньше я тебя жалел. Долго. С самого первого  дня
и  до  вчерашнего. Все два с половиной года. А мне  это  совсем  не
свойственно – жалеть. Да и нельзя. Иначе какой я дирижер?
   – Пожалуй. И что же, значит, теперь уже нет? Не жалеешь?
   –  Наоборот, теперь еще больше, гораздо больше. Потому что  все-
таки не удержался и погубил.
   – Вовсе нет. Вот же она я – живая.
   –  Еще  какая живая. Неужели – тоже из-за меня? Ну,  скажи,  что
это так.
   – Ты и сам знаешь. И я знаю. И разве может быть иначе?
   
   Зачем? Чего я ждала? Разве теперь поймешь? Только огонь в  груди
–  занялся  и  гудит, пожирает сухие ветки, их заломленные  руки  и
запрокинутые лица – еще, еще.
   Обычные гастроли, и кто же знал, что именно в этот раз…
   А  наутро…  «Ты похожа на сломанную куклу и звучишь  так  же»  –
первое, что он сказал, даже еще не открыв глаза, да и лицо  его  на
подушке рядом было обращено вверх – он лежал на спине.
   Я  услышала. Не знаю, что он говорил другим женщинам, но в ту же
секунду  я  поняла,  как невероятно, как ужасно мне  повезло.  Ведь
теперь  я навсегда останусь для него сломанной куклой, и этот  звук
он  уже не сможет, никогда не сможет забыть, и, может быть, хотя бы
поэтому, он захочет еще раз со мной проснуться.
   Хотя бы раз. Хотя бы – поэтому.
   И что мне в этом, скажите? Не скажете, нет.
   Потому что и слов таких – не найти.
   
   Что  красива – это конечно, и еще тогда, на аудиции,  я  положил
на  нее  глаз.  Но  ведь  и  играть надо было  уметь.  Оказалось...
Технически  она  была в полном порядке, музыку слушала  и  слышала,
считать  умела.  Фуга  Шнитке  –  это,  знаете  ли…  А  еще  –  она
смотрелась. Она брала скрипку, и та делалась продолжением ее  руки.
Они  сливались друг с другом и с оркестром тоже. Через  неделю  она
уже  сидела  у  меня в первом ряду вторых скрипок,  прямо  напротив
дирижерского пульта.
   Почему именно там? Чтобы лучше видеть. Мне – ее.
   А сейчас…
   Мир  звучит.  Всегда,  все  время. И звуки  эти  плывут  ко  мне
отовсюду  –  сливаются, поглощают друг друга, меняют  тон,  силу  и
цвет, живут.
   Она,  Тали, звучала тоже. По-разному и тоже все время.  Нет,  не
как музыкальный инструмент, я ведь слышу их все – каждый из них.  И
когда впервые я уловил – новый и совершенно неподвластный мне  звук
– шорох опавших листьев… Это звучала она. И это тоже была – музыка.
Мы исполняли Вивальди, «Времена года», «Осень».
   …И  вот – сломанная кукла, которую уже почти забросили под  шкаф
или  в картонную коробку к другим старым и давно забытым, ненужным.
И  даже не глядя на нее, хотелось… Разного хотелось. А больше всего
доломать. Чтобы уж – насовсем. Навсегда.
   Я   не   верю  женщинам.  Никогда  не  верил.  Просто  не   было
необходимости, мне хватало музыки и себя в ней. Да и себе  я  верил
лишь  иногда.  А  музыка, она ведь… Даже если она –  ветер,  низкое
небо, косой холодный дождь – зябко, стыло, промозгло. Промозгло,  а
внутри – свеча. Свет и тепло. Всегда.
   Свеча горела на столе,
   Свеча горела.
   Помните?  Нет,  музыка  не ошибается никогда.  И  можно  ли  это
объяснить?  Ведь и слов таких нет. Да и нужно ли?  Вот  разве  что,
если – так…
   
   
   ANDANTE DOLCE**

   – Ты ведь здесь уже бывал?
   – Много раз.
   – И какая она для тебя – Япония?
   –  Честно говоря, и сам не знаю. Начиная с какого-то момента все
сливается. Отель – концерт – аэропорт, отель – концерт –  аэропорт.
Изо  дня  в день, из года в год. В конце концов привыкаешь и  почти
перестаешь замечать отличия. Да ты и сама уже …
   – Но ведь это же – Япония!
   –  Ну и что? Просто она – японская, вот и все. Фудзияма, сакура,
каллиграфия, храмы Киото. Разумеется, поэзия. В каждой стране  есть
что-то  свое. Я же говорю – привыкаешь. Но, конечно, если  как  ты,
впервые…
   – А как тебе японские женщины?
   –  Ты  же видишь, они маленькие. Прежде всего – маленькие.  А  в
остальном  такие же, как везде, одинаковые. Я думаю, вы все  похожи
друг  на  друга. И в каждой живет тысяча женщин, никак  не  меньше.
Только что мне до них? Особенно – сейчас.
   – И как же мне относиться к твоим словам?
   – Как хочешь. Это совершенно не важно.
   – А что важно?
   –  Музыка. А ты – ты очень близко, может быть, слишком.  Гораздо
ближе, чем раньше и чем все остальное. Почти как музыка. Ты звучишь
как  никто другой, в этом все дело. И так чисто – иногда это сводит
меня  с  ума.  Хочется захлопнуть партитуру и слушать  тебя  –  без
конца.
   –  И  мне  тебя – без конца. Слушать, слышать, чувствовать  твои
руки, идти за ними, подчиняться им.
   – Конечно, ведь я – дирижер. Именно поэтому и несмотря на это.
   – Почему же несмотря?
   –  Потому  что  дирижер  –  это  абсолютный  слух  и  абсолютное
одиночество.  Ты  нужен музыке или целиком, или  не  нужен  вообще.
Только так.
   – А как же тогда…
   –  Ты?  Ты  –  единственная. Исключение из правил. И  это  очень
странно  и  совершенно ни на что не похоже. Ни на что из того,  что
было раньше.
   – Ты ведь хочешь сказать – ни на кого, да?
   – Пожалуй… Конечно.
   – И какие же они были – те, из раньше?
   – Ты на самом деле хочешь о них? Зачем?
   – Нет, не хочу. Наверное, я слегка мазохистка, вот и все.
   – Вот и хорошо.
   – Что мазохистка? Тебе нравится?
   –  Мне  нравится все – твой вкус, твой запах, твой  шепот,  твои
мысли,  твои желания. Ты заставляешь меня удивляться. Удивляться  –
самому себе.
   –  Я  готова  говорить с тобой часами, сутками, бесконечно.  Все
равно о чем. Лишь бы – голос. Твой голос.
   – Ты умеешь слушать.
   –  Да,  твой голос и твои руки. Их я слышу до конца, до  тишины.
До тишины в сердце.
   Я  приподымаюсь на локте, поворачиваю голову и смотрю на  нее  –
сверху вниз. Долго. Так долго, что она закидывает руку за голову  и
закрывает глаза.
   –  Тали, я слышу и знаю каждый звук и каждый инструмент. Каждый.
Мне  даже  не  нужен оркестр, я открываю партитуру и  слышу  каждую
ноту.  Это мой крест, мое счастье, моя судьба. Я живу так,  сколько
себя помню. По-другому я просто не умею. Как птица, которая летит и
не  спрашивает  зачем.  Потому что – птица.  А  ты  вдруг  взяла  и
объяснила  – ради тишины в сердце. И чтобы понять это, моего  слуха
было недостаточно, мне понадобился твой. Твой абсолютный слух.
   – Но у меня его нет.
   –  Есть  и  очень-очень  редкий. Скорее  всего  –  единственный.
Тишина  –  это  ведь  тоже музыка, и она есть  всегда,  вот  только
услышать ее, понять ее… А уж тишину сердца… Абсолютный слух  сердца
– вот чем ты обладаешь.
   –  А  ты обладаешь мной. Потому что зачем он мне – иначе? Только
чтобы слышать тебя – моего дирижера.
   –  Тогда  –  снова.  Вот с этого места, с  этой  цифры.  Скрипки
умолкают, вступает – тишина. И-и-и…
   
   Эти   гастроли…  Каждый  вечер  я  выходил  к  пульту,  открывал
партитуру,  вскидывал руки, обводил взглядом оркестр и  замирал.  И
ждал  –  секунду, две, три, вечность – пока не придет тишина  и  не
заполнит сердце. И когда ее делалось так много, что уже не было сил
удержать  ее  внутри  –  давал вступление. И тишина  становилась  –
музыкой…
   Оркестр  звучал так, как не звучал никогда. Одним  взмахом  моей
дирижерской  палочки райская музыка превращалась в трубы  страшного
суда. Залы взрывались от восторга и оваций.
   И  всегда  –  прямо напротив – глаза Тали в первом  ряду  вторых
скрипок.
   
   Она не просто меня любила, тут невозможно было ошибиться, а как-
rn  сразу,  по-детски прилепилась ко мне, вот ухватилась за  палец,
забралась на колени и...
   Каждую  ночь  я  засыпал лишь под утро – от наставшей,  наконец,
пустоты внутри, от ее сонного дыханья, от тишины, которая  –  до  и
которая – после. Остальное была – музыка…
   Я  понимал,  что так нам не сыграть уже никогда. Я понимал,  что
это все – она. Она была нужна мне.
   
   Незадолго  до возвращения Тали простудилась. Она ходила  слабая,
потухшая,  кашляла,  не  позволяла себя целовать  и  на  ночь  тоже
уходила к себе.
   «Не  дай  бог,  тебя  заражу,  что мы  тогда  будем  делать  без
дирижера?»
   Потом  был  прием  в  посольстве и возвращение  домой.  Гастроли
кончились.
   Москва оказалась простуженной.
   Как Тали.
   
   
   PRESTO CON MOTO***

   Ветер,  морось, ее ледяные руки и покрасневшие глаза –  мы  едва
простились,  и  ее  такси скрылось в пасмурный, промокший  октябрь.
Впереди  у  меня  была неделя отдыха – целых  семь  дней  тишины  и
одиночества. Моя машина подъехала сразу, следом.
   Почти всему на свете приходит конец – рано или поздно…
   
   Человек – занятная игрушка…
   В  нем  есть  все, чтобы выжить и чтобы погибнуть, а  убежав  от
себя, вернувшись ли к себе – какая разница?
   
   …Обычный  деревенский  дом на берегу  крошечной  речки  –  почти
ручья.  Вокруг  ни  души.  Всей музыки  –  скрип  половиц  и  треск
поленьев. Сверчки по вечерам летом. Тишина. Тишина сердца.
   До  сих пор не знаю, как она меня нашла – уже на третий день.  Я
просто увидел, что она идет от калитки к дому.
   –  Как  ты здесь оказалась, Тали? Про это место никто не  знает,
как же ты нашла?
   – Как-то нашла. Вот шла-шла и нашла, очень просто.
   –  Хоть бы позвонила, чем в такую даль. Октябрь на дворе,  а  ты
простужена.
   –  Уже  нет, я выздоровела. Дома быстро выздоравливаешь –  мама,
чай с медом, малиновое варенье, немножко смеха – и все прошло.
   – Ну и слава богу. А над чем смеялась?
   –  Ко  мне  соседская  девочка ходит на  частные  уроки,  ужасно
смешливая.  И вопросы разные смешные задает. Иногда такое  спросит,
хочешь – не хочешь – засмеешься.
   – А-а-а-а…
   –  Но,  все-таки,  не такие смешные, как я. Я хочу  задать  тебе
вопрос – ужасно смешной, смешнее нет. Можно?
   –  Ты  сегодня…  Конечно, зачем спрашивать?  Задавай,  посмеемся
вместе.
   –  Можно  мне сегодня у тебя остаться? Только сегодня, еще  один
раз – можно?
   …  Наступило  скомканное  и совершенно никому  не  нужное  утро.
Когда я открыл глаза, она – уже одетая – стояла в дверях.
   – Мне пора.
   – Конечно. Тебя проводить?
   – Зачем? Я доберусь, не беспокойся. Все хорошо
   – Все хорошо…
   – Увидимся на будущей неделе, на репетиции.
   – Я помню.
   – Пожалуйста, не звони мне, ладно?
   – Ладно, не буду.
   – Пока…
   …  После концерта, когда все расходятся по домам – возбужденные,
притихшие,  удивляющиеся – надо же, сквозь уличный шум и  разговоры
за  стеной, сквозь неприятности на работе и вечное, не зависящее от
времени года бормотание осени – услышать музыку… Господи, ну почему
же  раньше-то… Обязательно надо еще раз, потому что… ах, только  бы
не рассеялся, не потерялся снова этот плач внутри…
   Следом  расходятся музыканты. О чем они думают –  неизвестно,  и
глаза их похожи на этот опустевший зал.
   Дирижер  уходит последним, унося с собой музыку. Потому что  она
с ним – всегда. Остальное приходит и уходит – она остается.
   Он нужен ей целиком или не нужен вообще.
   Абсолютное одиночество.
   
   
   Следующие  два  месяца  мы  виделись  только  на  репетициях   и
концертах. Еще один раз на собрании и один на новогодней вечеринке.
Правда,  я  довольно  быстро ушел, но все равно…  При  встречах  мы
здоровались  и  вежливо  улыбались. А в  январе  она  принесла  мне
заявление об уходе. Я прочел, поднял на нее глаза и не смог поймать
ее  взгляд. Не потому, что она отводила глаза, нет. Она просто меня
не видела, взгляд ее был обращен вовнутрь, в себя.
   – Могу я спросить, куда вы…
   –  Никуда. Пока я просто хочу отдохнуть. Устала, у нас ведь  был
очень напряженный график. Вероятно, для меня слишком.
   –  Да,  я  понимаю. Ну, что же, жаль, вы нас вполне  устраивали,
даже более того… Если передумаете, захотите вернуться, я думаю,  мы
сможем… Разумеется, если еще будет вакансия.
   –   Я  вам  очень  признательна,  на  самом  деле.  Спасибо.   К
сожалению, мне уже надо идти… Уже пора.
   – Конечно. Желаю вам успеха и… Всего доброго.
   
   Всего через месяц я принял на ее место другую. Тали я больше  не
видел – словно ее и не было. Никогда.
   
   
   MODERATO DOLCE****

   – Мам, а ты надолго уезжаешь?
   – На три недели.
   – Опять гастроли?
   – Да, птичка моя, опять.
   – И ты опять на своей скрипке играть будешь?
   –  Конечно,  Ладушка. В оркестре каждый играет только  на  своем
инструменте. Ну, ты же знаешь, правда?
   –  Правда. А мне сегодня Наталия Сергеевна сказала, что  у  меня
абсолютный слух. Это хорошо?
   –  Это  не  просто  хорошо,  это замечательно.  Она  никогда  не
nxha`erq. Она тебе нравится?
   –  Да.  Она  иногда строгая бывает, но все равно добрая.  Потому
что ее зовут как тебя.
   – Ты моя ужасно смешная птичка. Ты в самом деле так думаешь?
   –  В  самом  деле. А если я на скрипке так же,  как  ты  научусь
играть, тогда можно будет собачку?
   – Конечно, можно. Но это еще не скоро, да?
   –  Я  буду  стараться, чтобы поскорее. Потому что я  очень  хочу
собачку.
   – Ну, тогда конечно.
   –  Я  очень  быстро  выучусь на скрипке,  сразу  стану  работать
дирижером и куплю собачку.
   – Сразу дирижером? А почему?
   –  Так ему же играть ничего не надо, у него даже инструмента нет
– только палочка. Он ею размахивает, и все его слушаются. А скрипку
я Мишке отдам, мне не жалко.
   – А Мишка, это кто?
   –  Мишка – это так. Мы с ним поженимся, когда вырастем,  и  тоже
поедем  на  гастроли.  Он будет играть, а я дирижировать,  палочкой
размахивать, в общем, командовать.
   – Тебе так нравится командовать?
   –  Еще  бы.  Командовать – это же самое интересное.  Не  веришь,
сама у своего дирижера спроси.
   –  Хорошо, доченька, спрошу. Обязательно. А сейчас давай  спать,
ладно? Завтра утром бабушка тебя разбудит и в школу соберет. Ты  ее
слушайся и веди себя хорошо.
   – Ага. А когда я усну, ты уже будешь лететь?
   –  И  когда ты проснешься – тоже. Мы ведь очень далеко летим,  в
Японию.
   –  Я  знаю.  Япония – это на самом краю земли. После нее  только
чуть-чуть  моря  и  сразу  солнце. Значит,  ты  его  совсем  близко
увидишь, да?
   –  Да,  милая,  да. Я вернусь и все-все тебе расскажу  –  и  про
солнце,  и про море, и про край земли. Я ведь была там уже,  давно-
давно, когда ты еще не родилась. А ты, главное, не скучай и бабушку
слушай.  Время,  оно быстро пройдет, три недели  –  это  совсем  не
долго.
   –  У  меня  время всегда быстро проходит. Чтобы не  соскучиться,
нужно  просто о нем не вспоминать, тогда его как будто бы и нет.  Я
поэтому  по  папе не скучаю, а то вдруг он вернется, а я  грустная,
потому что соскученная.
   Я обнимаю ее и целую, и прижимаю к себе – крепко-крепко.
   –  Ты  говоришь – вернется, но он ведь не жил с нами.  Ты  и  не
видела его никогда.
   –  Ну  и  что?  Ты  ведь  мне про него рассказывала.  И  бабушка
говорит, что все всегда возвращается, рано или поздно. Значит, и он
вернется, вот и все.
   
   Вернется, вот и все. А я грустная. Надо же…
   Ах ты, Ладушка, птичка моя. Ладка-шоколадка…
   Вдруг он вернется…
   –  Спи,  солнышко. Раз бабушка говорит, так оно и будет.  Умница
ты моя. Спи, спи…
   
   
   LARGHETTO*****

   Этот звук возник и… Его невозможно было перепутать ни с чем  или
opnqrn  забыть.  Он отзывался на каждое движение  моей  дирижерской
палочки, каждое движение моих бровей, моих губ. Он даже не следовал
за  мной, он был я, я сам. А еще – сломанная кукла, заброшенная под
шкаф.  Если бы вы знали, какого труда мне стоило не обернуться,  не
посмотреть в зал, не отыскать глазами…
   Мой  любимый  Бетховен,  мой  любимый  скрипичный  концерт,  моя
любимая  вторая  часть  – Larghetto, и вдруг непреодолимое  желание
сейчас же, немедленно захлопнуть партитуру. Конечно же, я этого  не
сделал,  но звучали мы на целых тринадцать секунд меньше –  я  гнал
оркестр,  как  сумасшедший.  Бедные мои  музыканты,  они  наверняка
решили, что их дирижер рехнулся. Но что им оставалось, и они  пошли
за  мной, как на заклание. Пошли до конца, и я никогда не забуду их
глаза.   Зато  я  смог  обернуться  раньше  –  на  эти  бесконечные
тринадцать секунд. И увидеть ее – Тали и...
   …аплодисменты,  улыбки,  поклоны, пожать  руку  первой  скрипке,
скорее,  скорее,  схватить первый попавшийся букет  и  бегом  через
кулисы,  через вестибюль, через толпу на улице – я едва успел,  они
уже садились в такси.
   «Тали! Тали, постой!»
   
   Мы  сидели  в моей уборной и забрасывали друг друга короткими  и
совершенно бессмысленными вопросами. Потом Тали сказала:
   – А это моя дочка, моя Лада. Ты, наверное, уже догадался.
   – Прямо, как музыкальный лад. Ты поэтому ее так назвала?
   –  Нет.  Но  она любит делать все на свой лад, по-своему,  любит
командовать.  Музыка здесь ни при чем. Хотя, я учу ее  на  скрипке.
Уже  третий  год. – Тали улыбнулась. – А недавно вдруг  выяснилось,
что она хочет быть дирижером.
   –  Ну,  до  этого еще далеко, можно передумать. А как у  нас  со
слухом?  – я смотрю на девочку. – У дирижера должен быть абсолютный
слух, ты ведь знаешь, что это такое, да, Лада?
   Она не отвечает и шепчет что-то Тали на ухо.
   –  Конечно, Ладушка. Ты не стесняйся, скажи сама. У тебя ведь на
самом деле абсолютный слух. Ну, скажи…
   –  Мне  так  Наталия Сергеевна объяснила. Еще давно. У  меня  по
сольфеджио всегда пятерки.
   –  Я  и  не  сомневаюсь. Но я же дирижер, я должен все  слышать,
иначе  я  не  могу. Ты же меня понимаешь, верно? Мы с тобой  просто
споем,  сначала я, потом – ты. Совсем немного, хорошо? – я  напеваю
короткую музыкальную фразу:
   –  Ля – ля – ля – ля, ля – ля – ля – ля, ля – ля – ля – ля, ля –
ля-а-а-а – ля… А теперь ты, ну?
   И она абсолютно безошибочно повторяет за мной:
   –  Соль  – соль – фа – ре, соль – соль – фа – ре, соль – соль  –
фа – ре, си – ре-е-е-е – до…
   Я смеюсь и развожу руками.
   –  Ты  будешь дирижером, Ладушка. Если в самом деле  захочешь  –
будешь!  И  слух  у тебя такой – абсолютней не бывает.  Права  твоя
Наталия Сергеевна.
   Малышка глядит на меня, на Тали, снова на меня и говорит:
   –  А  еще  я  умею слышать ветер, вот как сейчас.  Очень  сильно
дует. Только он нестрашный, хороший.
   –  Какой  ветер, доченька? – Тали наклоняется к ней.  –  Ты  мне
никогда не рассказывала.
   –  О  чем  ты, Лада? – спрашиваю я. – Мы же не на улице.  Откуда
здесь ветер?
   –  Ну и что? Он внутри дует. У вас внутри. Я очень хорошо слышу.
И деревья шелестят, потому что радуются.
   Теперь спрашиваю я:
   – А еще что-нибудь ты слышишь, или это все?
   –  Еще  цветы, ромашки и одуванчики. Я слышу, как они  растут  и
смеются. Только совсем-совсем тихо. У мамы внутри. И кукла.
   – Кукла? Ты сказала – кукла?
   – Ага. Раньше она была сломанная, а потом ее починили.
   Я  замираю.  Я  жду  –  секунду, две,  три,  вечность.  И  когда
приходит  тишина, заполняет меня, подступает судорогами к горлу,  и
уже  нет  никаких  сил  удержать ее внутри, я с  усилием,  медленно
произношу ее – эту фразу:
   – Тали, скажи пожалуйста, когда у нее день рождения? У… Лады?
   
   
   FINALE******

   –  У тебя все такая же нежная шея. И такая же хрупкая. Все почти
как тогда.
   – Почти, это иногда очень много. И страшно долго.
   –  Не  думай  об  этом,  Тали. То, что  случилось  –  случилось.
Очевидно, именно так и должно было быть.
   – Лада очень хотела, чтобы ты вернулся. И ждала.
   – Вернулся? Но ведь я…
   –  Я  придумала про тебя сказку. И часто ей рассказывала – может
быть, поэтому.
   – И как же она называлась?
   – «Сказка про папу и его дирижерскую палочку».
   – Я даже не знаю, что сказать. Такой, как ты, больше нет.
   –  И  не  надо. Я ведь еще в детстве сочиняла про тебя сказки  и
сама  себе  рассказывала, а потом они мне снились, и я даже  видела
тебя во сне.
   –  Ты  уверена, что это был я, а не какой-нибудь… принц на белом
коне? Или еще кто-нибудь?
   – Это был ты, иначе как бы я тебя узнала, когда увидела?
   – А ты узнала?
   –  Сразу.  Даже дыхание перехватило. И вот видишь, что из  этого
вышло.
   –  Вижу.  Только  не  знаю, как назвать –  случайность  это  или
судьба?
   –  И я не знаю, как-то не задумывалась. Может быть, просто жизнь
– ее, моя, твоя, наша…
   –   Вся  жизнь  с  первого  дня  творения  –  это  музыка.  Одно
бесконечное музыкальное произведение. Меняются только исполнители –
музыканты,  солисты, звезды, дирижеры – все время.  Человечество  –
оркестр, и количество музыкантов в нем бесконечно. Значит, и музыка
тоже.  И  пока она звучит, жизнь продолжается. А пока есть жизнь  –
звучит музыка.
   – А кто композитор?
   –  Не  знаю, есть ли он вообще. Иногда мне кажется… Но если все-
таки – да, то по-видимому, бог.
   –  Жалко  его. Мы ведь почти все время ужасно фальшивим.  И  уже
так долго, представляешь? У него-то уж точно – абсолютный слух…
   
   – Скажи, а почему ты так редко улыбаешься?
   –  Не  знаю. Наверное, просто еще не привык. Раньше у меня  ведь
все было по-другому.
   – А что было по-другому?
   – Не было, а не было, вот в чем дело. Вас с мамой не было.
   – А сейчас?
   –  А сейчас есть. Вы у меня, а я у вас, по крайней мере, мне так
кажется.  И значит, я скоро совсем привыкну и буду улыбаться  чаще.
Хотя, вообще-то, дирижеры – это очень серьезные люди.
   –  Почему? Вам же легче всего, палочка совсем не тяжелая, и  вас
все слушаются.
   –  Так  это и есть самое трудное, когда все слушаются. А палочка
– она легкая только сама по себе, а может столько музыки вместить –
целую симфонию. Или даже оперу.
   – Это ничего, мне Мишка поможет, он сильный.
   –  Мишка?  Да, мама мне что-то такое говорила… У вас  с  ним  на
самом деле все так серьезно?
   – Не знаю. Время покажет.
   – Хм… Это ты сама придумала?
   –  Так  бабушка  говорит, а она все знает. И про тебя  она  тоже
знала заранее.
   – Да? И что же она знала про меня?
   –  Что  ты вернешься. Она так прямо и говорила, что все на свете
возвращается  рано или поздно. Вот ты и вернулся. Ты теперь  всегда
будешь с нами жить?
   –  Честно говоря, я бы очень хотел. Конечно, если вы с мамой  не
против.
   –  Мы  не против. Только ты должен помочь мне маму уговорить,  а
то мне одной трудно.
   – Ну, я постараюсь. А на что?
   – Чтобы она согласилась взять маленькую собачку.
   – А ты думаешь, она послушается?
   –  Конечно.  Есть  только  два  человека  в  мире,  которых  она
слушается – ты и я.
   –  Ну,  так  и  быть, попробуем. А ты в самом  деле  так  хочешь
собачку?
   –  Ужасно!  Ужасно  хочу! Гораздо больше,  чем  быть  дирижером!
Гораздо, гораздо больше. Больше всего на свете!
   
   
   ПРИМЕЧАНИЯ

   * Moderato non troppo – размеренно, но не слишком
   ** Andante dolce – спокойно, с нежностью
   *** Presto con moto – быстро, в движении
   **** Moderato dolce – неторопливо и нежно
   ***** Larghetto – широко, неторопливо
   ****** Finale – финал
   
   В   текст   рассказа   включены  строчки  из  стихотворения   Б.
Пастернака «Зимняя ночь».
К содержанию || На главную страницу