Алан Цхурбаев
(Опубликовано в №3, 2024 г.)
Привычка к чтению сформировалась у меня благодаря родителям, которые очень любили читать и читали все то лучшее, что можно было найти в Советском Союзе. А тогда, как известно, был культ американских писателей (разрешенных в СССР). Все эти Хэмингуэи и Фицджеральды, я их очень любил в подростковом возрасте. Но еще раньше меня свел с ума Герберт Уэллс, а до него обычные детские сказки, как осетинские, так и сказки далеких стран. Но все же родительская преданность чтению сыграла решающую роль.
Помню, что у отца был маленький блокнот, куда он выписывал огрызком карандаша цитаты из книг, а потом в компании любил козырнуть этими цитатами, даже невпопад. А благодаря маме я полюбил читать журнал «Иностранная литература», причем читал там все подряд, даже порой не понимая ничего. Мне очень нравилось это «журнальное» ощущение в руках, не «книжное». Наверно, я себе казался серьезней, что ли, взрослее. Хотя у нас еще были кипы «Роман-газеты», и я ее терпеть не мог. Пробовал читать, но мне не нравилось там совершенно ничего. Когда на рубеже 90-х осетины вдруг стали в Грузии вторым сортом и нашей семье пришлось спешно уехать оттуда в Осетию, то последнее, что я помню в нашей голой уже квартире, это две раскладушки (в Тбилиси их почему-то называли «лежанки»), на которых спали родители, и небоскребы литературных журналов вокруг. Обстановка была просто ужасной, а они, несмотря ни на что, все читали и читали…
Школьную программу я просто ненавидел, и это не преувеличение. По «литре» у меня всегда была тройка, и то натянутая. Я не мог себя заставить читать ни Чехова, ни Паустовского, ни Достоевского, ни Толстого — вообще никого… Но придя домой, я доставал с полки какого-нибудь Луи Буссенара, пододвигал кресло к теплой батарее, закидывал на нее ноги и уходил в другой мир. Помню, как был шокир