Слову о Коцоеве мне хотелось предпослать несколько строк личных воспоминаний.
Это было в начале тридцатых годов, когда Северная Осетия строила свою знаменитую гидростанцию на реке Гизельдон. Мысль об этой станции подал бывший пастух из села Даргавс— Цыпу Байматов, чей многогранный талант в науке и практической механике был так полезен Осетии. Эту мысль Байматову подсказала сама природа родных мест, сам характер горной реки, которая берет начало в ледниках, пересекает Даргавскую долину и по уступам водопада Пурт обрушивается в ущелье. Цыпу предложил запереть реку в долине и дать ей новое русло. По мысли Байматова, этим руслом должен был явиться тоннель, прорубленный в сплошном массиве камня, а за тоннелем трубопровод, проложенный по склону горы…
Эту гидростанцию строила вся Осетия, и для осетин строительство станции в горах явилось школой профессионального умения и опыта. Из тех, кто руководит сегодня промышленностью, немало таких, кого призвал к труду Гизельдон. Памятен был Гизельдон и для меня. Двадцатилетним юношей я поехал туда с выездной редакцией и прожил там около года. Мои очерки печатала областная газета. Рассказы о необычных судьбах переплетались для меня с рассказами об этом удивительном крае, как их сохранила народная память.
Вернувшись с Гизельдона, я нашел на своем письменном столе в редакции книжку в весьма симпатичной обложке с изображением горца, взламывающего скалы. Книжка была издана по-осетински, переводчиком моих очерков был Арсен Коцоев.
Признаться, меня это взволновало. Мне было ведомо, что значит Коцоев для осетин. Когда он появлялся в кругу своих коллег по перу, вставали все. В этом был не просто знак уважения к сединам Коцоева — ему было тогда полных шестьдесят. Я видел в этом большее: почитание мастера, чьи заслуги общепризнанны,— осетинская проза во многом начиналась с него. Коцоев принимал эти знаки внимания не без доброй иронии. Он был достаточно мудр, чтобы не дать гордыне возобладать над собой. В какой-то мере это я почувствовал и по интересу к моей книжке, и, как я уже сказал, книжке автора отнюдь не маститого. Впрочем, у Коцоева тут были свои резоны.
— А знаете, ведь Гизельдон… моя река,— сказал мне как-то Арсен Борисович.
— Река… детства? — спросил я.
— Река жизни,— ответил он.
Смею думать, что в этих словах Коцоева содержалось нечто