ПОВЕСТЬ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Зима середины 80-х не ведала, не гадала ни о каком глобальном потеплении, поэтому была сама собой. Днем декабрь, не спеша, посыпал город свежим снегом, морозные вечера были отданы на растерзание детям и санкам, а утро тяжело расставалось с цветными снами ночи.
В квартире музыканта Государственной филармонии Якова Штивельмана уже царил полный набор звуков, сопутствующих утреннему опозданию – звучали голоса обитателей, хлопали двери, чеканил голос диктора радио, шумел дефицитный фен, шлепали тапочки и кряхтел чайник. Весь этот хор создавал своеобразную мелодию, к которой подключались соседи, улица, редкие машины, и уже все вместе они начинали разгонять утренний полумрак, привычно дремавший в центре советского Северного Кавказа.
– Азамат! Азама-ат! Вставай, – Яков уже в который раз будил сына в школу, и только сейчас ему удалось заставить того встать, для чего пришлось зажечь в комнате свет и лично, за плечи установить на ноги шаткую десятилетнюю вертикаль. Две предыдущие попытки не увенчались успехом – сын был уже в тапочках, но, посидев немного с закрытыми глазами, вновь, медленно клонясь, валился на теплую постель.
Оттягивая на место резинку своих трусов, Азамат, нарочито сгорбившись и свесив руки, направился через коридор на кухню. По дороге к столу, уже пахнущему завтраком, он успевает привычным движением подпереть снаружи дверь туалета шваброй.
– Мам, а можно я это не буду есть? – пробубнил он матери, усевшись возле нее в позе несчастного Пьеро.
– Нет, Азамат, нельзя, это, во-первых. Во-вторых, мне кажется, перед тем как сесть за стол, все же нужно одеться, умыться, почисть зубы, наконец.
Фатима Петровна отвечала, не глядя на сына, так как привыкла к его утренним сомнениям в пользе овсяной каши.
За старой, грубовато покрашенной дверью дернулся слив унитаз