Энгельхольм, Швеция
Был студенческий вечер на литфаке таджикского университета. Мы играли на сцене спектакль по повести Чингиза Айтматова “Верблюжий глаз”. Во втором отделении читали стихи. У меня была поэма Мирзо Турсун-заде “Дорогая моя”, а русская девушка, любимица курса, удивительно чутко чувствовавшая слово, читала осетинскую поэтессу. Не могу вспомнить, как оно, это стихотворение, называлось. Помню только, что в нем были строки о Родине:
Впервые восприняла сердцем своим.
Не помню числа я и года такого,
Когда всей душою сроднилась я с ним.
Впервые восприняла сердцем своим.
В зале сидели те, кто считали себя знатоками поэзии, и гадали — кто автор? Все мы тогда были опьянены поэтами-шестидесятниками, и о Евтушенко, Казаковой, Рождественском, Вознесенском, Ахмадулиной говорили так часто, будто были они из нашей общаги. Дочитав последние строки и сделав хорошую паузу, моя подруга, словно Светлана Моргунова со сцены Кремлевского Дворца съездов, объявила:
— Ирина Гуржибекова, представительница так называемого маленького осетинского народа (кто тогда не знал эти знаменитые фадеевские слова!). Это стихотворение я нашла в один из своих приездов домой на страницах “Молодого коммуниста”. Простой мотив этих строк был так выразителен, он так точно совпадал с моим тогдашним ощущением неразрывной связи со всем, что происходит со страной…
И я начала “охотиться” на Гуржибекову. Она увлекала меня, манила непредсказуемостью, порой вызывала ревность: вопреки -“лицом к лицу лица не увидать” она видела — и как осмысливала!-обычные явления нашей жизни. У каждого, наверное, свое понимание поэта, через его строки. Я брала стихи Ирины, как берут руку друга. Я знала, если она скажет мне сейчас горькую правду, то она же даст мне шанс стать лучше, добрее, светлее.
Не коснись, нечистая рука,
Чистого младенца в колыбели,
Снов невесты, вдовьего платка,
Птиц, что рассыпают в листьях трели.
Мало-помалу накапливалась и информация об авторе полюбившихся мне строк: я уже знала, что Ирина — журналист, что у нее хорошее творческое сотрудничество с отцом, известным в республике композитором Георгием Гуржибековым. Признаюсь, в дни приезда в Осетию, выискивая И.Гуржибекову на книжных полках в отделе “Поэзия”, никогда не помышляла найти ее, познакомиться, взять автограф, признаться ей в любви. Почему не помышляла? Потому что знала ее. Ее стихи соткали для меня образ современницы, который был мне дорог, и я не хотела разрушать его. Мало того, она была моим приобретением, которое
не намерена была терять. Она стала моей Анной Ахматовой, но та, что сказала: “Все мы немного у жизни в гостях. Жить это только привычка”, была величественна и недоступна, как Богиня, моя же “Ахматова” была близкой и всегда — со мной. Казалось, закрой глаза и сможешь тронуть ее за плечо, взять за руку, услышать стук ее сердца, из которого вырвались однажды строки:
Пишу — пою, и не пишу — пою.
Во мне звучит мотив неугомонный,
Как будто кем-то мне извне внушенный,
И с ним не в ритме быть я не люблю.
Это были, как я узнаю позже, те стихи, которые